Парижский след

В спальне задавали тон латунная кровать с белым покрывалом и комод под орех. У окна притаилось небольшое письменное бюро из красного дерева. Клим открыл его. Внутри оказались стеклянная чернильница, пачка почтовой бумаги, два пера и несколько простых конвертов. Рядом с ним – венский стул и узкий шкаф для одежды. Камин, судя по всему, зимой отапливал эти две комнаты. Из единственного окна хорошо просматривался бульвар с зеленью каштанов и фланирующей публикой.

– Что ж, – кивнул Ардашев, – вполне сносно. Меня всё устраивает. Сниму на месяц, без стола.

– О да, месье, «sans pension»[35], – согласилась мадам Маршан. – Шестьдесят франков в месяц, двадцать – задаток. Газ по счётчику. Вода есть, горячая – всегда по утрам до одиннадцати. Душ и прочие удобства – в конце вашего коридора. Там всё просто – цепочка, открывающая воду, и кран, регулирующий напор. Если нужно, можно всегда попросить подогреть бак. Но только придётся немного подождать, пока нагреется вода на газовой горелке. Свежее мыло уже на полке. После десяти вечера прошу соблюдать тишину, но если так случилось, что вы припозднились, то надобно позвонить в механический звонок при входе и привратница вас впустит. Ей также можно оставлять и корреспонденцию. Она ежедневно ходит на почту.

– Прекрасно, – улыбнулся постоялец. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр. Буду часто уходить утром и возвращаться поздно.

– Тогда, чтобы не беспокоить других квартирантов, – она опустила руку к платью и, точно фокусница, разжала ладонь, – вот вам ключ от входной двери.

– Замечательно!

– Только, пожалуйста, не потеряйте.

– Не беспокойтесь. Верну в целости и сохранности.

– Прачка приходит три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. И если месье пишет статьи, то у нас тут тихо. Зимой хорошо посидеть в вольтеровском кресле у камелька, но летом камин никому не нужен, – с грустью проронила мадам Маршан и добавила: – Кофе – внизу, в бистро. Мадемуазель Софи принесёт вам его в комнаты, стоит лишь нажать на специальный звонок у входной двери.

– Превосходно.

– Может, у вас есть вопросы?

– Только один. Я могу сейчас воспользоваться душем?

– О да. Вода ещё тёплая – бак нагрет с утра.

Ардашев достал бумажник и положил на стол оговорённые деньги. Хозяйка выписала квитанцию, каллиграфически вывела «M. Klim Ardachev» и передала ему второй ключ на тонкой бронзовой цепочке.

Оставшись один, постоялец повесил цилиндр на вешалку, поставил чемодан на стул и расстегнул ремни. В комод легли три пары белья, носки с подвязками, пижама, носовые платки, три пары перчаток (светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей на запястье; замшевые моющиеся «шамуа» и белые лайковые «глясе»), перочинный нож, бритвенный прибор в кожаном футляре, кёльнская вода фабрики А. Ралле и Ко, зубная щётка, порошок и блокнот с выдвижным карандашом порт-мин[36] – модной забавой своего времени. Сложенный по-флотски тёмно-синий пиджак теперь повис на распялках. Рядом оказались брюки из того же костюма. Канотье, находившееся в специальном отделе чемодана, вскоре составило компанию цилиндру.

Ардашев снял бывший в дороге сюртук, повесил его у двери и прошёлся по нему одёжной щёткой. Обувь он протёр суконной салфеткой.

Душ оказался и впрямь прост: узкая кабина, цинковая решётка, цепочка к бачку и белая керамическая мыльница с куском душистого цветочного мыла в коробке. Вода бежала равномерно, но была едва тёплая. Через маленькое окошко проникал солнечный свет, игравший мелкой дрожью на потолке. Клим смыл с себя дорожную усталость и почувствовал, как кожа ожила. Он вытерся вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Решив дать костюму отвисеться, коллежский секретарь сменил сорочку, надел жилет, повязал галстук простым английским узлом «four-in-hand» и не забыл блокнот с карандашом. Он выбрал комфортные в жару светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей. В кармане у него лежал перочинный нож Бёкер – «Tree Brand»[37], с крошечным деревцем, выбитым у пяты клинка, и упругой пружиной.

Прежде чем выйти, дипломат задержался у окна: у ворот появился шарманщик с попугаем на правом плече. «В Петербурге катеринщики[38] чаще ходят с ручными сороками» – улыбнулся своим мыслям Ардашев, надел канотье и закрыл квартиру.

В парадном снова пахнуло лавандой и воском. Вероятно, ящик для натирки паркета хранили под лестницей.

Он свернул к бульвару Сен-Мишель, перешёл по мосту Сену и через площадь Шатле вышел на Севастопольский бульвар, а уже оттуда, широко выбрасывая вперёд трость, чиновник по особым поручениям направился дальше, вглубь грохочущего Парижа, к рю дю Фобур Сен-Дени – в муниципальную больницу, где предстояло получить ответы на многие вопросы, сложившиеся в уме во время долгой дороги.

Глава 5

Ангел Смерти

Мюнисипаль де Санте встретила Ардашева не столько красотой фасада, сколько повседневной действительностью больничного быта. Вход в неё находился на рю дю Фобур Сен-Дени: за широкой аркой и тяжёлыми чугунными створками ворот открывался больничный двор. У калитки чернела будка со стеклянным окном и колокольчиком на цепочке. По двору носились сёстры с тазами. Чуть поодаль из окон прачечной вырывался сухой пар. Над входом часовни, спрятанной в глубине двора, мерцала лампада. Тут же, у цветочной клумбы, в песке купались голуби и воробьи.

Двор вобрал в себя как чёрные, так и белые стороны казённого медицинского учреждения, заключавшего в своих стенах и бескорыстное служение врачебному долгу, и тишину молитв, и горечь утрат, отдававшихся звоном колокола часовни при отпевании усопших.

Привратник сидел в будке боком к окну. Лет шестидесяти с гаком, толстый, обрюзгший, с красным, словно на морозе, носом и водянистыми глазами человек подозрительно окинул взглядом Ардашева. На его жилете чернело пятно – то ли от кофе, то ли от дешёвого анисового ликёра. Прямо перед ним висела связка ключей, а на столе виднелись чернильница и сползшее на бок, почти забытое всеми очинённое гусиное перо.

– Посещения – после четырёх, – бросил он, не поднимаясь. – А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.

– Добрый день, – произнёс Клим, сунув под мышку трость. – Я – русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного – месье Франсуа Дюбуа.

– Сказал же: не имею права пускать посторонних, – надменно повторил привратник.

– Понимаю. – Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода – равенство – братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. – Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.

Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.

– Так уж и быть, месье корреспондент, – смиренно буркнул он. – Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.

– С кем? – приподнял бровь Клим.

– Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.

– Кто такая? И почему её так зовут?

– Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, – привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, – что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе – эта милашка никогда не ошибается.

– Да разве такое возможно? – искренне удивился коллежский секретарь.

– Вы что, мне не верите? – обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. – Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.

– Где её найти?

– Третье крыло, второй этаж. Палата у окна – для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. – Он прищурился хитро. – Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!

– Благодарю, – кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.

Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», – машинально отметил про себя Ардашев.

Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.

Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.

Сестра сидела у кровати спящего больного, повернувшись вполоборота к свету и положив руки на колени. Остальные пять коек были пусты. Белый чепец подчёркивал тонкий овал её лица. Серые глаза внимательно взглянули на вошедшего. Это небесное создание завораживало не только красотой, но и удивительной добротой, проступавшей на лице. В ней, в этой доброте, вероятно, и таился её духовный стержень. Прозвище Ангел Смерти не подходило к этому хорошенькому личику. Но, возможно, и ангелы тоже бывают разные.

Клотильда поднялась. Тень от чепца легла на щёки, и сестра, взмахнув крылами-ресницами, взглянула на вошедшего.

– Месье? – негромко спросила она.

– Прошу прощения, мадемуазель. – Клим слегка поклонился. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр газеты «Новое время». Редакция поручила мне узнать о весьма странном духовном завещании покойного месье Франсуа Дюбуа. Он распорядился передать российскому «Убежищу для сирот» деньги от погашения векселя банка «Лионский кредит» на сто тысяч франков.

Она прикусила губу и ответила после короткой паузы:

– Простите, месье, но это против правил. Я не имею права разглашать посторонним то, что происходит в стенах больницы. Мы общаемся только с близкими родственниками пациентов.

– Правила – достойная вещь, мадемуазель, – мягко согласился он. – Но иногда сострадание важнее. Я пришёл сюда не ради газетной сенсации. Эти деньги должны попасть к детям. Проявите сочувствие. И возможно, благодаря вашим словам справедливость восторжествует.

Она опустила глаза, и было видно, как осторожность боролась с милосердием. Последнее победило, но не сразу.

– Я мало что могу, – проронила Клотильда. – Но… если вы спросите, – добавила она чуть слышно, – я постараюсь что-нибудь ответить, насколько это дозволяется.

– Благодарю. – Клим опустился на стул и осведомился: – Скажите, пожалуйста, а к месье Дюбуа приходил кто-нибудь, пока он находился у вас?

Она кивнула, взяла со стола книгу для записей ухода за больными и, пробежав глазами несколько строк, словно сверяясь с собственной памятью, проговорила:

– Был у него как-то господин… – она на секунду задумалась, – с военной выправкой. В статском: строгие ботинки, чёрный сюртук, волосы коротко острижены. Попросил поговорить с Дюбуа наедине. Из палаты шла речь на каком-то славянском, может, русском, может, сербском языке – не знаю, но вот его «р» очень походило на наше, французское. Казалось, что он уговаривал месье Дюбуа что-то сделать. Но больной молчал, и визитёр ушёл недовольным, даже, я бы сказала, расстроенным.

– Вы уверены, что это был не француз?

– Да… А через несколько дней, уже ближе к вечеру, раздался телефонный звонок. Я была у аппарата. И голос с той же лёгкой картавостью и славянским акцентом спросил о состоянии месье Дюбуа. Я ответила… – она ткнула пальчиком в пустоту, как будто вспомнила тот момент, – что месье Дюбуа, к сожалению, скончался. В трубке помолчали… и всё.

– Вы не запомнили, откуда телефонировали?

– У нас одна линия. Но тогда было много вызовов – жара, драки… – она виновато развела руками. – Я не помню.

– Хорошо, – Клим кивнул, делая пометки в блокноте. – Кроме этого господина, были ещё посетители?

– Были. Дважды приходили французы. – Она посмотрела куда-то в угол, словно там хранились их лица. – Мадмуазель лет двадцати пяти. Симпатичная… но грустная. С ней был мужчина значительно старше её. У него на правой щеке виднелся старый ожог. Они говорили тихо и вскоре ушли. Больше мне сказать нечего, месье. Простите.

– Не стоит извиняться, мадемуазель. – Клим поднял глаза. – У вас указан домашний адрес покойного Дюбуа? Он успел назвать его?

– Да, – Клотильда опять придвинула книгу и прочла: – Улица Муфтар, дом сорок три, квартира семь.

Клим записал данные и уточнил:

– Это в Латинском квартале?

– Да, конечно.

– Скажите, не бредил ли месье Дюбуа? Знаете, бывает, в горячке люди произносят какие-то слова, имена…

– Да, он шептал что-то похожее на «семь» или «семи…». Но потом, когда ему стало лучше, я спросила его, что означали эти слова. Но он не смог ответить. – Сестра помолчала и добавила: – Или не захотел.

– Вы упомянули обо всех посетителях? Больше никого не было?

– Никого… Ну, если не считать священника.

– Священника?

– Да, из русского храма.

– Какого? – Клим выпрямился от удивления.

– На рю Дарю 12 есть русская церковь святого Александра. Священник из того храма исповедовал господина Дюбуа.

– Кто-нибудь ещё, кроме них, присутствовал при этом?

– Нет, – покачала головой Клотильда. – Тайна исповеди не может быть нарушена.

– А как звали того православного батюшку, не помните?

Она посмотрела в сторону, силясь вспомнить, а потом ответила:

– Мишель. Да, отец Мишель… Ну и нотариуса приглашали, понятное дело.

– А где похоронили Дюбуа?

– Тело пролежало в морге неделю, и вчера его передали похоронной команде кладбища Ла-Виллет. Тамошний сторож знает, в какой могиле он упокоился.

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. В дверном проёме, как в картинной раме, появился мужчина в белом халате.

– Сестра Клотильда! – строго приказал он. – В операционную. Срочно. Привезли больного. Резаное брюшное. Бланш – на перевязочную, вы – ко мне.

– Да, доктор, – откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: – Простите, мсье. Я должна идти.

– Разумеется, – ответил он и поднялся.

Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.

Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел – сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, – тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.

Глава 6

Тайна исповеди

Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.

Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один – с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:

– Куда, месье?

– На рю Дарю, к русской церкви, – пояснил Ардашев. – Да поживее.

Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва – на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем – на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени – «Фотография Надара».

На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.

Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье – с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.

У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата[39], смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.

На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам – правильные фасады новых османовских[40] домов с коваными балконами и пилястрами.

У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.

Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним – купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.

– Приехали, месье, – обернулся кучер, придерживая вожжи. – Русская церковь.

Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.

Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы – всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.

Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними – «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.

Клим перекрестился по-православному – размеренно, с поклоном. Подойдя к свечному ящику, он купил тонкие восковые свечи, вставил в подсвечник у образа Спасителя все три, зажёг их от уже горящей и тихо произнёс:

– За здравие раба Божия Пантелея Архиповича. – Пламя шевельнулось и стало ровным. – Рабы Божией Ольги Ивановны… – он перевёл взгляд на Богородицу, – и рабы Божией Глафиры… – уголок губ дрогнул, будто улыбнулся воспоминанию. – Тётеньки Глаши.

Он постоял, давая огонькам утвердиться, и прежде чем отойти, перекрестился ещё раз.

По правую руку от иконостаса из боковой двери вышел священник в чёрной рясе. Он был сухощав и держался прямо, шагал неторопливо и уверенно.

Клим сделал шаг и благоговейно склонил голову.

– Батюшка, благословите, – произнёс он негромко.

– Бог благословит, – ответил священник, широким жестом осенив пришедшего крестным знамением.

Ардашев шагнул ближе и, поцеловав руку священника, тихо спросил:

– Батюшка, подскажите, где мне можно найти отца Михаила? Я к нему по очень важному делу.

Священник улыбнулся одними глазами.

– Я и есть отец Михаил, – сказал он просто. – Слушаю тебя, сын мой.

– Меня зовут Клим Ардашев. Я из России и выясняю обстоятельства смерти некоего Франсуа Дюбуа. Не так давно вы исповедовали его в больнице Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Перед смертью он вызвал нотариуса и составил духовное завещание на вексель «Лионского кредита» в сто тысяч франков, согласно которому всё должно достаться сиротскому приюту в губернском Ставрополе. Дети могли бы получить помощь, но… – он помедлил, – если выяснится, что происхождение денег противозаконное, то наш консул вернёт их французскому правительству. И потому в настоящее время вся сумма лежит на депозите. Я понимаю, что тайна исповеди свята и просить нарушить её – дерзость. Но в данном случае речь идёт не только о благосостоянии сирот. На кону ещё и честь России. И если вы сочтёте возможным открыть хотя бы крошечную часть того, о чём шла речь на исповеди, или дадите мне хоть небольшой намёк, вы не только поможете несчастным детям, но и не позволите недругам запятнать достоинство нашей с вами державы.

Отец Михаил выслушал спокойно, как умеют слушать только священники, вдумчивые адвокаты и опытные врачи. Он коснулся пальцем угла аналоя, где лежал псалтирь, и сказал:

– Ты просишь меня взвесить на одних весах сирот и клятву, данную Богу. Это невозможно. – Он вздохнул. – Но подумай вот о чём: когда потерянная вещь возвращается к хозяину, спрашивают ли, где она была? Важно лишь, что она дома. Сын мой, позаботься, чтобы эти деньги обрели свой настоящий дом.

Ардашев вздохнул осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание со священником, и вымолвил:

– Благодарю, батюшка, за эти слова. Но мне нужны хоть какие-то намёки, по которым я мог бы, не касаясь тайны исповеди, удостовериться в чистоте происхождения этих финансовых средств. Имя, место, предмет… любая ниточка, которая приведёт к отысканию доказательства законного происхождения всей суммы.

В ответ святой отец покачал головой и произнёс:

– Тайна исповеди – выше всякой пользы и добродетели.

Он благословил Клима. Тот наклонился и поцеловал священнику руку.

Отец Михаил шагнул к алтарю. Ардашев уже собирался отступить к свечам, как вдруг спросил:

– Батюшка… – он поднял глаза. – Вы говорили с ним по-русски?

Священник, не оборачиваясь, остановился на секунду и произнёс через плечо:

– Да.

– Стало быть, Франсуа Дюбуа русский? – бросил Клим в тишину, где плавали огоньки лампад.

Ответа не последовало. Лишь где-то высоко едва звякнули подвески паникадила – должно быть, сквозняк проскользнул через щель в раме витражного окна, и золотые главы храма, видневшиеся из притвора узкой полоской неба, на миг будто расплылись в дрожащем мареве, чтобы снова вспыхнуть прежним живым светом.

Глава 7

Девятый день

Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:

– Кладбище Ла-Виллет.

Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.

Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.

У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек – худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.

– Кого ищем, месье? – привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.

– Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.

Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:

– Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.

Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.

– Держи, отец, – сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.

– Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.

Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.