Три билета на кино про это

Три билета на кино про это

Влад Костромин

© Влад Костромин, 2026

ISBN 978-5-0068-9556-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Три билета на кино про это

В данный сборник включены три главы из романа-антиутопии «Либерман-яйцеубийца», повествующие о ключевых событиях в жизни главного героя романа – беспринципного вора, мошенника и убийцы Виктора, рассказанные им своей семье во время вынужденной поездки по местам молодости Виктора.

15. «Кто в ночи на бой спешит, побеждая Зло?»

Несмотря на два высших образования и серьезную должность папаша наш был сильно не в себе (это я даже не считаю помешательства на Рокфеллере): то объявлял себя «секретным космонавтом», то хвалился непонятной медалью, якобы полученной за победу в международной куроводческой выставке, проводившейся в Париже; то затевал лечение мочой и питьем выдержанного на солнце раствора глины. А тут, как снег на голову, свалился ему на голову шедший по воскресениям американский мультсериал «Черный плащ», поразивший отцовский измученный мозг.

– Видели, да? – тыкал заскорузлым коренастым пальцем в сторону телеэкрана отец. – Ишь ты, чего выкаблучивают, уткобобики! Фантастика просто. Вы только посмотрите на них!

– Срамота, – плюнула в экран мать и ушла пить заряженную Кашпировским воду.

– Нет, вы только взгляните, – не унимался отец, – как они с преступностью борются. Я же так же могу! – дико блеснул он глазами. – Я же вылитый борец с преступностью, мне только черного плаща не хватает.

– И шляпы? – подал голос Виталик.

– Молодец, сечешь, – папаша поощрил его легким подзатыльником. – И шляпы. Хотя, шляпа у меня имеется, а с плащом… есть, короче, идейка одна. Как всегда – конгениальная, дети мои.

«Черный плащ» пришелся родителю по душе и даже вышиб из мозга долго вынашиваемую папашей идею организовать в деревне еженедельный журнал о разведении домашней птицы «Бравый куровод» с газетой – приложением «Новый птицевод». Один из украденных на складе на волне Чернобыльской паники плащей ОЗК папаша собственноручно выкрасил в черный цвет. Гудроном, украденным на стройке… Плащ он еще изнутри оклеил алюминиевой фольгой – дабы экранировать излучение мутантов и радиацию (после Чернобыля радиации многие боялись).

– Как? Внушает? – задрав руки, покрутился в прихожей перед большим зеркалом, висевшим на двери в кладовку. – Как Пушкин лондонский одет? Рождает в сердце страх и трепет?

– Инвалид мысли, импотент горбачевский!

– Я мифический, я исторический, я футуристический!

– Зачем ты на себя этот убогий плащ нацепил? – Вытаращилась мать.

– Я, как говорили древние римляне, лицо общественное, реrsona publica.

– Не персона публика ты, а дырка от бублика. Но плащ тебе зачем, чудо в перьях?

– Для таинственности и загадочности.

– Ух ты! Придурок из цирка-шапито! Ты бы еще Тришкин кафтан напялил, чудо света! Эпатажнее было бы. Господи, ты явно окончательно рехнулся. Плавно перешел в следующую стадию безумия! Такое может прийти в голову только законченному психопату! Какой пример ты подаешь детям?

– Отличный пример для подражания.

– Боже. Я этого не вынесу! Ты прямо как грудная жаба! Папуас с гульфиком!

– Пропущу этот выпад между ушей.

– Все это напоминает балаган! Клоун в драном плаще!

– Плащ, соглашусь, чуть поношен, остатки былой роскоши императорского дворца, зато дает нужный эффект, вгоняя преступников в ступор и сея ужас и страх.

– Конец лживому буржуазному мифу о милых клоунах. А ты – псих, – в сердцах сплюнула мать.

– Я великий, славный, возбуждающий всеобщее восхищение! Я Черный плащ! Я сам и есть Закон! Перефразируя Салтыкова-Щедрина, скажу: дайте мне черный плащ, я и при нем прокормлюсь.

– Ты лысый плащ, образина! Чтоб тебя холера взяла! Будешь городить чепуху – язык рано или поздно, от отнимется! Мозгов у тебя и правда, как у селезня! Жуткое впечатление! Особенно, если смотреть вблизи, как говорит Колька, невооруженным взглядом.

– Про Кольку мысль хорошая. – Папаша почесал затылок, имитируя мыслительную деятельность. – Непременно возьму на заметку. А так? – вынул из брючного кармана мятое черное воронье перо, засунул за ленту коричневой шляпы, висевшей на лосиных рогах в простенке, торжественно напялил ее на голову. – Я элегантен? Я неотразим?

– Вылитый Квазимода, прости Господи! – схватилась рукой за сердце мать. – Готовый пациент для дурки. У тебя помутнение рассудка! Шарнир тебе в глотку! Рога эти лосиные на шляпу не желаешь приделать? Любой бандит тогда от страха сразу обделается.

– Ничо, ничо, – пыхтел родитель, крутясь перед зеркалом, будто собирающаяся на бал мачеха Золушки. – Мировой заговор не застанет меня врасплох. Я отрублю зловещие щупальца мафиозного спрута.

– Тебе, придурку, маски не хватает, – вздохнула мать. – Иначе всякий будет узнавать, а потом пальцем показывать.

– Здравая идея, – папаша снял шляпу, ловко метнул ее на рог и поскреб затылок. – Мне нужна маска для полного инкогнито, как у ревизора из Петербурга.

– Володя, какая с тебя таинственность? Ты кроме как молотый перец в столовой воровать, ничего больше толком не умеешь.

– Это ты так думаешь, а между тем, я до двадцати лет не имел представления о своем существовании.

– Блаженный, прости Господи!

– Так что маска могла бы все поправить. Но где ее взять? Кать, у нас есть маска?

– Есть, – начала мелко хихикать в кулак мать, – те, что ты в прошлом году в Москве в «Детском мире» спер.

– Что за маски? – нахмурил брови.

– Зайца и волка, ха-ха-ха, – в голос захохотала мать.

– Если покрасить черным… – задумался он, собрав напоминающими лунные кратеры морщинами лоб. – Прекрати ржать как лошадь Пржевальского, ты меня сбиваешь с мысли.

– Ха-ха-ха, откуда у тебя мысли? Ха-ха-ха.

– Вот же дура, – расстроился папаша. – Никакой серьезности. Тащи маски, чучундра пятнистая.

Заливающаяся хохотом мать принесла из стенки маски, папаша примерил их, скептически рассматривая себя в зеркале.

– Волк вроде неплох, – вынес родитель вердикт, – но не дожимает. И по стилю к плащу и шляпе не подходит, балаган какой-то с «Ну, погоди!» получается.

– Я злой и страшный серый волк, ха-ха-ха. Я в поросятах знаю толк, ха-ха-ха.

– Ты все представляешь в черном цвете, как Джон Ланкастер.

– Сеструхе бы твоей, Нирке, кошатнице вашей, понравилось бы – она такая же малахольная. Вот же семейка! Угораздило же меня с вами связаться по дурости. Утятницу еще на голову одень – вместо каски, ха-ха-ха!

Кошатницей тетю Ниру в нашей семье прозвали из-за ее подпольного промысла: она ловила кошек, душила; кошек они с дочкой поедали, а шкурки сдавали шить шапки.

– Тебя бы черт встретил вечером на хуторе близ Диканьки, так и сам бы черт от страху обосрался!

– Да, я такой! Это мой дар!

– Ты же страшнее Гуэмплена! Квазимодо красавец, по сравнению с тобой!

– Ну не скажи.

– Раньше белую горячку лечили, а теперь распустили вас.

– Екатерина, я не обращаю внимания на твои глупости, – гордо задрал нос папаша, – ибо привык, что современники нас, величайших гениев, не ценят. А ведь я невероятно эрудирован.

– Тоже мне, выискался гений. Тебя оценят – место в соседней с Наполеоном палате выделят, ха-ха-ха. И вообще, ты можешь и без маски, у тебя рожа пострашнее любой маски, ха-ха-ха. Тебе только фригийского колпака не хватает, ха-ха-ха!

– А между тем, я скромный гений. Для будничной жизни серого ничтожества, банального мещанина – пугливого, будто робкий обывателя, я совершенно не приспособлен! Я жил простой негероической жизнью, но дальше так жить уже нельзя! Я Черная звезда, падающая к ногам Вечности!

– Вот тебе бабушка и Рабиндранат Тагор! – хлопнула в ладоши мать. – Совсем умом потек.

– Жаль, у нас нет кинокамеры чтобы запечатлеть столь грандиозное событие мирового масштаба.

– В дурке запечатлят. В истории болезни.

– Молчи, женщина, ты пока не в состоянии оценить роль моей личности в мировой истории!

– Какой, к черту, истории?

– Истории мировой криминалистики!

– Ты бредишь!

– Не буду играть в ложную скромность, скажу прямо. Я не вижу в современном мире ни одного сыщика, равного мне по гениальности, прозорливости и масштабу! Ни одного человека и рядом со мной, уткой правосудия, нельзя поставить.

Папаша открыл дверь и окунулся в кладовку, копаясь в завалах разного хлама, натащенного им отовсюду.

– Вот решение, – вынырнул из кладовки и потряс сумкой защитного цвета.

– Что это? – насторожилась мать.

– А вот, – достал из сумки противогаз, – если шланг отрезать и в черный цвет покрасить, то будет самое то.

– Точно в дурку упекут! – перекрестилась мать. – Передачек от меня не жди. Тебя действительно надо было кастрировать, как врачи предлагали.

– Казалось бы, имею должность, и есть, что есть, и есть, что пить, – загундосил он, – но ловлю преступников в деревне, чтоб тунеядцем не прослыть.

– Зато психом уже прослыл! А пожрать тебе я готовлю.

– Готовишь ты, – усмехнулся, – даже гипердраники пожарить не можешь.

– Блин слоеный! Прости, Господи! Ты любого до крепкого словца доведешь! Твой махровый эгоизм погубит всю деревню.

– Лучше быть махровым эгоистом, – парировал папаша, – чем оппортунистом.

– Лучше бы ты, как все нормальные алкоголики, чертей или инопланетян ловил, – досадливо сказала мать.

– Я анормальный, ха-ха-ха.

Мать разразилась проклятиями. Но отец не обращал внимания, и по вечерам, надевая плащ и шляпу, начал тренироваться в «беге ЧП»: с мелким сучением ногами.

И полбеды было бы, если бы он только сам взбесился, так нет же, втянул и соседа нашего, живущего через дорогу – безотказного водителя Кольку Лобана, того, у которого капусту украли, в свои дикие игры. Внешне Колька здоровенным лбом с падающим на него светлым вихром волос и огромной квадратной челюстью действительно очень напоминал Зигзага Макряка. Такой же вихрастый, простодушный и отзывчивый.

– Я буду Черным плащом, а ты будешь Зигзагом! – внушал папаша бедному Лобану, зазвав его в свой гараж и расхаживая перед дверью, чтобы сосед не убежал.

– Владимирыч, может не надо? – уныло сопротивлялся Лобан, с тоской глядя на белый день, маячивший в проеме двери за спиной директора.

– Надо, Федя, надо! Слово начальника – закон для подчиненного! Ты пойми, ты мне нужен, садовая голова.

– Зачем?

– Порой и ненабитый глаз замечает полезное. А у тебя глаз не набит. Твоя непобедимая беззаботность и инфантильная непосредственность может быть моим умелым руководством обращена впрок, повернута на пользу общества и всего прогрессивного человечества. Будешь Зигзагом, ты похож – такой же раздолбай и вихор такой же на голове.

– Владимирыч, что ты как ржавый фрикцион заел: Зигзаг да Зигзаг, – обиделся Колька.

– Твою дивизию, называй меня Черный Плащ! – заорал отец, вздыбленно застыв напротив соседа. – Или сокращенно: Чэ-Пэ. Я тебя из Хлябей вытащил, человеком сделал, а тебе трудно такую малость для меня сделать, – успокоившись, вновь засеменил туда-сюда, как вечный маятник.

– А чем в Хлябях было плохо? – попробовал робко сопротивляться Лобан. – Бытовые условия были устроены: трасса рядом, квартира с балконом, хоккейная «коробка» во дворе, стол для домино, больница опять же есть. У тещи в столовке можно было подкормиться – все ж экономия была.

– Бытовые условия ведут к разврату и бытовому разложению! А вот будничное бытовое убожество – совершенно напротив! Оно рождает мечты и трепет о светлом будущем, ожидающем нас! Трасса, больница с балконом, – передразнил папаша, продолжая безумный менуэт. – Да, согласен, тут не столица и не центр мировой культуры, не ЛОндон и не Париж, но, согласись, и не лесосека какая-нибудь, а вполне приличная деревенька, которая моими стараниями вскоре станет совхозом-миллионером. Сюда еще опыт перенимать со всей страны будут приезжать. Понял? А ты заладил, балкон, балкон. Ты как мещанин во дворянстве. Тебе не стыдно?

– Ну, стыдно, – смутился Лобан. – Но как-то Зигзагом быть странно.

– Привыкай. Я за это тебе премию выпишу. Почетную грамоту торжественно вручу и вывешу твою лучшую фотокарточку на Доску почета.

– Правда?

– Конечно, я тебя когда-нибудь обманывал?

Сосед замялся с ответом – папаша был беззастенчивым брехлом и пустобрехом, не мог упустить случая обмануть первого встречного пуская даже в самой безделице, например соврав который час или в указании направления движения. Родитель от этого просто тащился, по другому не скажешь. Но врожденный такт и генетическое чувство вины перед любым начальством помешали Лобану озвучить свое мнение.

– Вот видишь? Значит, не обманывал. Не будь невежественным разгильдяем, а слушай меня. Бензин ваш, иудеи – наши. Ты мужик толковый, ловкий, изворотливый даже. Именно такой мне и нужон; именно и только на такого я смогу положиться в нелегком и неблагодарном деле защиты правопорядка в данной пластилиновой местности.

Сосед польщенно молчал.

– Давай обмоем твою партийную кличку, – папаша достал из верстака бутылку, заткнутую пробкой, свернутой из газеты «Правда». – За победу над Злом и мировым империализмом не грех и выпить. А ты что тут трешься? – разлив по складным стаканам, всегда возимым в бардачке, заметил меня родитель.

– Хотел электролита взять, – признался я. – Для опытов.

– Хрен тебе, а не электролит! – показал внушительный кукиш. – Он денег стоит. Ишь ты чего выдумал – опыты, Менделеев малолетний. Сходи лучше, сальца стащи нам с Зигзагом шматочек из кубла.

– Может, я принесу? – сделал попытку ускользнуть Зигзаг. – У меня сало хорошее, с прослойкой.

– Сиди, Зигзаг, не дергайся. Гусена сходит и сопрет, пока Катька свою «Санта-Барбару» смотрит. И тащи не жадничай, тащи кусок поувесистее, для хороших же людей надо, для борцов с преступностью, безродными космополитами, наперсточниками, разбойниками с большой дороги, гешефтмахерами, приспешниками и стилягами, ку-клукс-клановцами, наводнениями, пожарами, мором, гладом, чумой и прочими стихийными бедствиями и катастрофами!

– Стиляг мы били, – обрадовался Лобан, – когда я в армии служил. И про безродных космополитов замполит нам рассказывал.

– Вот видишь, – покровительственно похлопал его по плечу папаша, – дело тебе уже знакомое, освоенное, не дашь промашку, не ударишь в грязь лицом как абы кто бы, будешь вести себя как полагается крепкому профессионалу.

– А кто такие эти клановцы?

– Это те, кто одевает белые балахоны с прорезями для глаз и бьет и вешает негров.

– А разве мы сами не будем бить негров? – удивился сосед.

– А тут есть негры?

– Нет… но если нет негров, то и клановцев нет?

– Есть, нет – не важно. Мы вырабатываем стратегическую доктрину сдерживания на будущее.

– Понятно…

– Мы будем патрулировать деревню ночами, будем устраивать засады в ключевых точках местности и организовывать передвижные мобильные засады. Мы искореним всю здешнюю чертовщину на корню! У нас ни одна кошка с двумя хвостами не прошмыгнет, ни один крот – вампир не подкопается! Всех загоним в стойло! Всем дадим по рогам! Да и до самих ведьм доберемся, устроим им тут новый Салем! – неистовствовал папаша. – Ну, за победу!

Они выпили.

– Не переживай, Зигзаг. Мы будем бороться с преступностью, но при этом будем осторожными и мудрыми как змеи.

– Ладно.

– Мы с тобой останемся в народной памяти как бендикс и обгонная муфта, как Джек и чан, как Чарли и Чаплин, как двадцать восемь панфиловцев, как триста спартанцев, как красный командир Чапаев и его верный помощник и соратник Петька.

– Как Василий Иванович и Петька?

– Да, Фурманов бы обомлел от восторга, увидев наш спевшийся дуэт. Эх, – махнул рукой, – да что там теперь говорить!

– Про нас даже анекдоты будут рассказывать? – смутился Лобан.

– И анекдоты будут, и пьесы будут, и даже художественный фильм снимут, в четырех сериях. Непременно в четырех. Представь, какие перспективы: молоко льется рекой, поля цветут, комбайны носятся, и корреспонденты роятся, как мухи над коровьим навозом. Даже иностранные прибудут взять у нас интервью. Лепота!

– Ты еще здесь? – повернулся папаша ко мне. – Хлеба отрежь тоже, – донеслось в спину указание. – А то пошлешь этого дурака за салом, так он одно сало и принесет, – пояснил он собутыльнику.

– Може я принесу, Владимирыч?

– Да, сало у тебя знатное. – Причмокнул губами папаша, любивший напроситься на обед или особенно ужин к своим подчиненным и часто только по чужим дворам и питавшийся. За исключением завтрака, который, как он говорил: «съешь сам». – Ничего, он принесет. Кто хочет, тот добьется; кто ищет, тот всегда найдет!

Я принес сало и хлеб, они допили бутылку.

– Ладно, Владимирыч, я согласен, – Лобан морально сломался, согласившись потворствовать опасным причудам папаши.

– Владимирыч? – вкрадчиво, как гремучая змея у братца Кролика, переспросил папаша. – Да?

– Чэ-Пэ, – покорно вздохнув, поправился Зигзаг и помотал головой.

– Запомни, Черный плащ – это мое второе имя.

– Надо же, мы так давно знакомы, – удивился Лобан, – а я то только сейчас узнал, что у тебя есть второе имя.

– Ну так, – пробурчал папаша. – Масштабы моей личности просто огромны! Огромны просто!

– Как у Ленина?

– Бери выше! На одной стороне доски Маркс, Энгельс и Ленин, а на другой – я! И мы, все вчетвером держим доску в равновесии! Врубился?

– Да, врубился… – Лобан почесал затылок. – А что за доска такая?

– Да забей ты! – Отмахнулся папаша. – Мировая шахматная доска!

– Ну, это… значит… ясно…

– А чего тут может быть неясного?

– Может и правильное дело ты придумал. Поймаем тех, кто заборы и антенны ворует.

– Точно поймаем, если не мы, то кто же?

– А то совсем обнаглели. У Сереги столб антенный сперли прямо тогда, когда он телевизор смотрел.

– Вот же наглецы, – с трудом сдерживая смех, из-за чего лицо исказилось самым немыслимым образом, как у готовящегося извергнуться вулкана Везувия, поддакнул папаша. – Хотя, Серега твой сам виноват. Бдительным надо быть, а то только жену ревнует, как гусь лапчатый.

– Чэ-Пэ, у тебя уже есть версия?

– Какая версия? – не понял папаша.

– Кто заборы ворует, – поводил руками Лобан, – версия у тебя есть?

– Мотив плюс дедукция всегда выявляют истину. Версия есть, но я ее пока придержу. В интересах следствия. Зачем натягивать раньше времени тень на плетень? Криминалистика – точная наука.

Сосед понимающе кивнул.

– Это рэкетиры?

– Нет, но ты сам подумай, зачем кому-то столько заборов?.. Кражи заборов в деревне достигли беспрецедентного масштаба, – официальным тоном заявил папаша. – Это факт.

– Тут раньше заборы не воровали, – согласился Лобан. – Они кому вообще могут быть нужны? На свой не приколотишь, сразу будет видно. Не на дрова же? – смущенно улыбнулся он, случайно опасно близко подойдя к разгадке заборной тайны.

Я с интересом посмотрел на родителя: как он будет выкручиваться? Но папаша был стреляный воробей и опытный демагог.

– Нет, копай глубже.

– Ты думаешь… это психи?..

– Явно не образцы психического здоровья. – Одобрил родитель.

– И зачем им столько заборов?

– Обрати внимание, берут только деревянные части, асбесто-цементные столбы не берут. Значит, не на заборы воруют. Это тебе не фунт прованского масла.

– А ведь и правда! Вот история.

– Если бы они строили вавилонскую башню до неба, то что?

– Она бы была видна, – сообразил сосед. – А ее не видно. И что это значит?

– А то, что они гробы делают! – папаша сделал страшные глаза.

– Для кого?

– А вот это и предстоит определить следствию: для кого мутанты делают гробы в таких объемах.

– Они даже антенны воруют, – Лобан почесал затылок.

– С антеннами проще всего. Они их переделывают и ловят сигналы с Юпитера.

– Откуда? – не понял сосед. – С мотоцикла?

– Нет, Юпитер – такая планета. Ему позволено то, что не позволено быку.

– Большой авторитет, значит, – уважительно сказал Лобан. – Если быкам рога обламывает.

– Еще какой, – папаша не стал вдаваться в детали строения Солнечной системы. Оно и понятно: на повестке вечера были вопросы понасущнее занимательной астрономии. Впрочем, знают даже дети, кто опасней всех на свете.

– Кто, Чэ-Пэ? – Пьяно покачнулся Зигзаг.

– Об чем я тут тебе битый час толкую?! Мутанты, разумеется!

– А-а-а…

– Змей же, который Адама с Евой совратил, тоже того был, – папаша хитро подмигнул соседу.

– В смысле того? Что того?

– Мутантом он был!

– С чего ты взял, Чэ-Пэ?

– А ты что, видел говорящих змей?

– Ну… нет…

– Ходящих на двух ногах?

– Нет…

– Подающих женщине яблоко рукой?

– Тем более. Нет.

– Вот видишь. Мутант он и есть мутант. И не спорь со специалистом. Дороже обойдется.

– Я же и не спорю.

– Мутанты губительны для народного хозяйства страны и нравственности общества! Огневушку – поскакушку помнишь?

– Ну… это… в диафильме?..

– Тоже мутантка была!

– Да ты что?!

– Еще какая! Серебряное копытце – тоже из их шайки – лейки, гоп – компании. Про мутантов еще сам Эмпедокл в пятом веке до нашей эры писал! Короче, если хорошо поскрести, то можно содрать эту коросту и вскрыть их подлинные мерзкие лики! Ладно, расходимся по домам, а завтра начнем. Только сам понимаешь, этот разговор должен остаться между нами. Дело такое, не кур крадем, а со Злом боремся – надо в тайне держать, а то, не ровен час… – папаша воздел руку кверху, тыча пальцем в потолок.

– Понимаю, – кивнул Лобан. – Я – как могила. И кротов – вампиров тоже прижать надо! – разошелся расхрабрившийся Лобан.

– Прижмем, будь спокоен, – легко заверил его папаша, – и до енотов – трупоедов с кошками – вурдалаками тоже доберемся, уважать себя заставим. Дела пойдут.

– Правильно!

– И вот это, – родитель достал из кармана длинный мятый шелковый шарф, условно белый, – тебе.

– Зачем, Чэ-Пэ?

– Затем, что ты моя правая рука, верный соратник, а шляешься как охламон. Тебе, как Зигзагу, положена кожаная куртка и белый шарф. Форма такая. Бери шарф, Зигзаг!

– Как у Бендера. – Зигзаг рассматривал неожиданный для прижимистого отца подарок.

– Почти. Он заговоренный от вампиров.

– Ого!

– Не отвлекайся.

– А где я возьму куртку?

А мне было интересно другое: где же родитель спер шарф. Обычно он бахвалился своими кражами, сочинял целые драматические истории про свою дерзость и находчивость, рассказывал их нам по вечерам в лицах. А тут целый шарф я увидел впервые.

– Не волнуйся, я все продумал, – папаша подошел к УАЗ-ику, открыл заднюю дверцу и торжественно вытащил светло-коричневую кожаную куртку, которую я тоже видел впервые. – Это тебе, Зигзаг.

– Мне? – растроганный Колька даже всхлипнул. – Спасибо, Чэ-Пэ! – он вскочил и импульсивно обнял отца вместе с курткой. – Не ожидал от тебя.

– То ли еще будет, Зигзаг, – похлопывал его по спине папаша. – Нас ждут великие дела и куча эпических подвигов. Уж можешь мне поверить.

– Верю, Чэ-Пэ, верю, – прослезился Зигзаг.

– Главное, когда ищешь мутантов, это что?

– Что, Чэ-Пэ?

– Не выйти на родственников со стороны жены. Ха-ха-ха.

Папаша зарокотал утробным хохотом, Лобан угодливо подхихикивал ему.

– И это, того, держи наш разговор в тайне. А то он может закончиться самым неожиданным образом. – Папаша внезапно прервав хохот, провел себе ногтем большого пальца по горлу, будто перерезая его. – Усек?

– Так точно, э-Пэ. – Зигзаг покачнулся, но устоял на ногах.

– Про Рэмбу кино видел?

– Видел, – сосед кивнул, – зачетный фильм.

– Так вот: я круче Рэмбо!

– Да ну?

– Ну да! И не советую проверять! – Погрозил Лобану пальцем.

– Понял, Чэ-Пэ, – окончательно сник сосед, – не буду проверять.

Он, походкой обожравшегося волка из мультфильма «Жил-был пес», поплелся через дорогу домой, а ЧП вслед ему затянул песню:

– Крылатые качели, летят, летят и залетят… Шаланды полные шалавой в Одессу Костя приводил. И сутенеры все вставали, когда в пивную он входил…

– Час потехи! Я жажду повергнуть бандитов и разбойников в прах! Надо пройтись и найти преступление: большое, маленькое, среднее. Любое! Но лучше всего – зловещее преступление на крыше! Или какое-нибудь завалящее зверское убийство в доме вивария. Или презренные бражники, обогащающие местных бутлегеров. Или злобные происки горбуна их Нотрдам-де-Пари.

Он прямо трясся, как припадочный, от своего правоохранительного зуда, просто раздиравшего папашу изнутри. Видно было, что родителю реально плохо. (Может быть, он стал адреналиновым наркоманом? Не знаю, тогда мне трудно было оценить, а сейчас… Сейчас память может и обманывать в деталях. А детали очень важны.)