Бесконечное эхо. Звук, преодолевший тишину

Бесконечное эхо

Звук, преодолевший тишину

Элина Кинг

© Элина Кинг, 2026

ISBN 978-5-0068-9537-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Звук, который изменил всё

Комната была погружена в предвечернюю дремоту. Лучи заходящего июльского солнца, густые, как мёд, пробивались сквозь щель между тяжелыми портьерами, разрезая полумрак на две неравные части. В этой золотой пыли медленно и величаво кружились миллионы пылинок, словно микроскопическая вселенная, живущая по своим законам. Шестилетний Арвин сидел на самом краю потертого, но бесконечно уютного дивана, поджав под себя ноги в носках с вытертыми пятками. Его мир в тот момент был тих, размерен и понятен: запах воска для паркета, смешанный с ароматом пирога с яблоками из кухни; тихое потрескивание лампы на столе; монотонное, убаюкивающее тиканье ходиков с маятником в углу.

Отец, Ленар, сидел в своем кресле-«коконе», углубленный в чтение технического журнала, шуршащего под его пальцами. Мать, Силма, не спеша собирала на кухонном столе крошки от печенья, и мягкий звон посуды был единственным нарушающим тишину звуком. Такой была их обычная, мирная, предсказуемая суббота. Арвин уже мысленно готовился к тому, что скоро его позовут ужинать, потом будет ванна, сказка и сон. Но судьба, как выяснилось, приготовила другой сценарий.

Ленар, не глядя, нащупал на столике рядом с креслом пульт от старого, пузатого телевизора «Рубин» и нажал кнопку. Телевизор проснулся с тихим щелчком, и через несколько секунд экран залился мерцающим синим светом, сменившимся кадрами какой-то рекламы. Отец лениво переключал каналы в поисках новостей. Мелькали лица дикторов, цветные картинки мультфильма, серая полоса футбольного поля… И вдруг – стоп.

На экране не было видно ни начала, ни конца. Камера, дрожа от низкочастотной вибрации, проносилась над морем людей. Тысячи, десятки тысяч поднятых вверх рук, сжатых в кулаки или тянущихся к небу, сливались в единый, живой, бушующий организм. Звук был приглушен, но даже сквозь хриплый динамик телевизора доносился какой-то мощный, неоформленный гул – рокот толпы, перекрываемый гулом, похожим на раскаты грома, но более ритмичным.

– Что за шум? – оторвалась от своих дел Силма, появившись в дверном проеме с полотенцем в руках.

– Кажется, концерт, – безразлично бросил Ленар, уже собираясь переключить. – Где-то за границей.

Но его палец замер над кнопкой. На экране произошла перемена. Камера выхватила из темноты сцены фигуру. Это был человек с гитарой. Не той, на которой играл дядя Миервалдис на свадьбах – аккуратной и глянцевой. Эта гитара была похожа на кусок ночи, на осколок черного камня, из которого бил электрический свет. Она была угловатой, дерзкой, и струны на ней сверкали, как натянутые нервы.

И этот человек ударил по ним.

Это не был просто звук. Это был удар в грудь. Вибрирующий, плотный, полновесный аккорд, который даже через динамики старого «Рубина» заставил дрогнуть воздух в комнате. Арвин ахнул, неосознанно. Вода в стакане на журнальном столике задрожала, нарисовав на поверхности мелкие круги. Ленар поморщился:

– И зачем нужно так громко…

Но Арвин уже не слышал его. Он прильнул к экрану, широко раскрыв глаза. Его маленький мир, ограниченный стенами квартиры, запахом пирога и тиканьем часов, треснул и разлетелся на осколки. Музыка, которую он слышал раньше – плавные мелодии по радио, вальсы, детские песенки – была небесной, воздушной. Эта же была земной. Нет, не земной – тектонической. Она рождалась где-то в самых недрах и вырывалась на поверхность рокотом вулкана.

Камера показывала лица. Лицо барабанщика, искаженное не гримасой злобы, а невероятной концентрацией, с летающими, почти невидимыми палочками, выбивающими бешеный, пульсирующий сердечный ритм. Лицо бас-гитариста, непроницаемое и спокойное, но от его инструмента исходили такие низкие, бархатные волны, что они, казалось, колебали саму материю. И лицо того, кто пел. Оно было не красивым в обычном смысле. Оно было сильным. Напряженные мышцы шеи, сомкнутые брови, рот, изрыгающий не слова (слов Арвин еще не понимал, это было на английском), а чистую, нефильтрованную энергию. Это был не просто человек, поющий песню. Это был шаман, заклинатель, повелитель этой многоголовой толпы, этой бушующей стихии звука.

Арвин не дышал. Он впитывал. Он видел, как свет – не мягкий домашний свет, а ослепительные, режущие лучи софитов, цветные вспышки прожекторов – выхватывает из темноты взметнувшиеся пряди волос, брызги пота, блеск металла на гитаре. Он видел, как толпа отзывается на каждый жест, на каждый удар по струнам, как единое целое. И этот гул, этот рёв – он не был хаотичным. Он был частью музыки. Он был её дыханием.

– Арвин, ужинать, – прозвучал где-то далеко голос матери.

Мальчик не пошевелился. На экране гитарист завел долгую, визгливую, пронзительную соло-партию. Звук взлетал, кружился, нырял, стонал и ликовал. Он рассказывал историю. Историю без слов, но абсолютно понятную. Историю полета и падения, отчаянного поиска и триумфа. Пальцы музыканта порхали по грифу с невообразимой скоростью, и каждый прикосновение рождало новую ноту, новый оттенок чувства.

И тут Арвин понял. Это был не концерт. Это было общение. Самый громкий, самый честный, самый мощный разговор на свете. Один человек со своей гитарой говорил с десятками тысяч, и они отвечали ему этим единым, оглушительным гулом. Они понимали друг друга. Без переводчиков, без слов. На языке ритма, вибрации, чистого чувства.

В его груди что-то перевернулось. Тихое, послушное, удобное для всех «что-то» вдруг выпрямилось во весь рост и закричало. Кричало тем же немым, но оглушительным криком, что и толпа на экране. Ему, Арвину, было шесть лет. Он не знал нот, не умел держать медиатор, его голосок был тонким и неуверенным. Но в тот момент, под этот громовой гул и визг соло, в нем родилась абсолютная, кристальная ясность: Я хочу это делать. Я хочу стоять там. Я хочу, чтобы мир слышал мой голос, мой звук. Я хочу говорить так, чтобы меня понимали через океаны.

– Арвин! – голос отца стал жестче. – Выключай. Иди есть.

Ленар нажал на пульте кнопку. Экран схлопнулся в яркую точку и погас с тихим всхлипом. В комнату вернулась тишина. Но это была уже другая тишина. Раньше она была уютной, теплой. Теперь она стала звенящей, пустой, давящей. Исчез гул толпы, смолкли гитары, угас свет софитов. Остался только легкий запах перегретой электроники от телевизора и все тот же медовый свет в пыльных лучах заката.

Мальчик медленно, как во сне, слез с дивана. Ноги казались ватными. Он посмотрел на свои руки. Маленькие, с короткими пальцами, с царапиной от недавней игры во дворе. Он сжал их в кулачки. Там, на экране, руки того человека творили чудеса. Его же руки ничего не могли.

– Что с тобой? Ты как будто с луны свалился, – обеспокоенно сказала Силма, наклоняясь к нему и поправляя воротник рубашки.

Арвин посмотрел на мать. Он хотел объяснить. Хотел рассказать про вулкан, про шамана, про разговор без слов. Но языка для этого у него не было. Только огромное, неподъемное чувство, которое не помещалось в его маленьком теле.

– Мама, – тихо, но очень четко сказал он. – Я буду рок-звездой.

Силма замерла на секунду, затем рассмеялась – легким, ласковым, обезоруживающим смехом. Она потрепала его по волосам.

– Конечно, будешь, солнышко. А еще космонавтом и президентом. А сейчас иди мой руки, пирог остывает.

Она не поняла. Она услышала милую детскую фантазию, одну из тысячи. Но Ленар, наблюдавший за сыном из своего кресла, уловил что-то в его тоне, в его неподвижном, серьезном взгляде, устремленном в потухший экран. Взгляде не ребенка, а человека, внезапно увидевшего свою дорогу.

– Прекрати нести ерунду, – сухо сказал отец, откладывая журнал. – Рок-звезды – это не профессия. Это баловство для тех, кто не хочет нормально работать. Ты вырастешь, получишь хорошую специальность, как я, как мама. Будет у тебя надежная жизнь. А эта музыка… – он махнул рукой в сторону телевизора, – это просто шум.

Арвин молча слушал. Слова отца были как стены, которые пытались возвести вокруг того нового, огромного чувства внутри него. Но стены эти казались хлипкими и несерьезными по сравнению с тем тектоническим сдвигом, который только что произошел в его душе. Он не спорил. Он просто знал.

За ужином он был тише обычного. Вкус яблочного пирога, обычно такой желанный, казался пресным. Его мысли были там, в мерцающем синем свете экрана, в гуле толпы. Он представлял, как держит в руках ту самую угловатую черную гитару. Как его пальцы (которые должны еще очень-очень вырасти) скользят по грифу. Как свет софитов бьет ему в глаза, а из динамиков несется его звук, его голос.

Перед сном, лежа в кровати, он не просил сказку. Он лежал на спине и смотрел в потолок, где свет фонаря с улицы рисовал причудливые тени. И из этих теней, из тишины ночи, он начал складывать свою первую мелодию. Не из нот, а из ощущений. Удар, похожий на удар сердца. Длинная, завывающая нота, как ветер в печной трубе. И рокот. Низкий, утробный рокот, как тот, что издавала толпа.

Он еще не знал, как это называется – рифф, соло, драйв. Он не знал слова «амбиции». Но в его сердце поселился неведомый до сих пор зверь – Мечта. Не воздушная и легкая, а тяжелая, металлическая, с горячими от электричества струнами вместо шерсти и со светом прожекторов в глазах.

В ту ночь ему приснился сон. Он стоял не на сцене, а посреди огромного, темного поля. В руках у него была швабра. Но он знал, что это не швабра, а самая лучшая в мире гитара. И перед ним, в кромешной тьме, стояли, затаив дыхание, тысячи невидимых существ. Он взмахнул «гитарой» и ударил по струнам, которых не было. И из тишины родился звук. Настоящий. Громовой, чистый, заставляющий содрогнуться землю. Это был звук его будущего.

А на следующее утро он проснулся с одной-единственной мыслью, ясной и твердой, как гранит: «Как этому научиться?»

Этот вопрос стал первым шагом на пути длиною в жизнь. Пути от тихой комнаты с запахом яблочного пирога к ревущим стадионам. Пути от немого восторга перед экраном старого телевизора к собственному голосу, который одна день услышит весь мир. Первый шаг был сделан. И хотя впереди были годы непонимания, запретов, сомнений и тяжелого труда, тот самый первый звук – тот оглушительный аккорд, прозвучавший из динамиков «Рубина» – уже изменил всё. Он дал мальчику по имени Арвин карту неизведанной земли под названием «Возможность». И Арвин, даже не подозревая, насколько это сложно, твердо решил эту землю завоевать.

Тайная жизнь струн

Откровение, случившееся в тот субботний вечер, не было мимолетной детской восторженностью. Оно стало точкой отсчета, осью, вокруг которой стала вращаться вся внутренняя жизнь Арвина. Внешне он оставался послушным, несколько замкнутым мальчиком: ходил в школу, делал уроки, помогал матери накрывать на стол. Но внутри бушевала, росла и крепла вселенная звука.

Первым делом он начал слушать. По-настоящему слушать. Мир, который раньше был наполнен разрозненными шумами, обрел структуру и ритм. Стук колес трамвая по рельсам за окном стал для него барабанной дробью – «тра-та-та-та-ТАМ, тра-та-та-та-ТАМ». Гул стиральной машины в ванной превращался в мощный, монотонный басовый драйв. Ветер, завывающий в вентиляционной шахте, пел свою леденящую соло-партию. Даже ритмичный стук отцовского молотка, когда тот что-то чинил на балконе, ложился в основу будущей песни.

Он стал коллекционером звуков. На старый кассетный диктофон «Электроника», подаренный ему когда-то дедом для записи птичьих голосов, он теперь записывал всё: лай соседской собаки, скрип калитки, перебранку воробьев на подоконнике. Потом, закрывшись в комнате, он прокручивал пленку, выискивая в этом хаосе скрытую мелодию, ритмический рисунок.

Но этого было мало. Ему нужен был инструмент. Его инструмент. Родители, помня его заявление, отнеслись к увлечению сына с подозрительной снисходительностью. Гитара? В их доме? «Сначала закончишь четверть без троек, потом посмотрим», – сказал отец, думая, что это надолго отобьет охоту. Арвин закончил четверть с одной пятеркой по пению и сплошными четверками. Родители переглянулись. Пришлось выполнять обещание.

Гитара, которую они принесли домой в длинном черном чехле, была не черным угловатым монстром с экрана. Это была классическая, акустическая гитара «Урал» с широким грифом и нейлоновыми струнами. Она пахла лаком и древесной пылью. Для Ленара и Силмы она была символом культурного, безопасного досуга – можно будет выучить «В траве сидел кузнечик» и пару дворовых романсов.

Арвин прикоснулся к струнам. Звук был тихим, бархатистым, абсолютно непохожим на тот электрический удар грома. Но это были струны. Они отзывались на прикосновение. Сердце его заколотилось. Отец показал, как зажимать самый простой аккорд «Ля-минор». Пальцы не слушались, струны жалили подушечки, издавая глухой дребезжащий звук. «Практикуйся», – бросил Ленар и ушел, довольный, что интерес сына нашел «цивилизованное» русло.

Арвин практиковался. Каждый день, по часу, пока пальцы не наливались болью, а на кончиках не появлялись красные полосы. Он заучивал аккорды из самоучителя, купленного родителями. «До-мажор», «Соль-мажор», «Ми-минор». Но его душа тосковала по другому. Эти плавные, «правильные» последовательности не вызывали в нем того трепета. Он искал хрип, надрыв, напряжение.

Однажды, случайно ослабив струну «Ми» и неумело дернув её, он услышал нечто иное – низкий, скрипучий, некрасивый, но живой звук. Это было откровение. Он начал экспериментировать: зажимал аккорды не так, как в книжке, проводил медиатором (обломком пластиковой линейки) по струнам у самого грифа, где звук был глухим и злым. Он сочетал несочетаемые, на взгляд учебника, аккорды, ища диссонанс, который отзывался бы в его собственном диссонансе с окружающим миром.

Родители, слыша доносящиеся из-за двери не мелодичные переборы, а какие-то хаотичные удары и скрежет, только качали головами. «Без слуха», – констатировал отец. «Пусть поиграет, наиграется», – вздыхала мать.

Но Арвин не «наигрывался». Он строил мост. От той тихой комнаты – к ревущей сцене. И этот мост нужно было возводить в абсолютном одиночестве. Школа не стала отдушиной. Уроки музыки, где учительница, Марта Игнатьевна, заставляла петь хором «Во поле береза стояла» и ставила «пять» тем, у кого был чистый, высокий голос, были для него пыткой. Его голос ломался, срывался, он не попадал в общий строй. Девочки хихикали, мальчики дразнили «сиплым». Марта Игнатьевна с жалостью говорила: «Тебе, Арвин, лучше на математике сосредоточиться».

Он и сосредотачивался. На математике, на физике. Но не так, как хотел бы отец. Его интересовали не сухие формулы, а физика звука. Почему струна издает такой звук? Как работает усилитель? Что такое резонанс? Он выискал в библиотеке потрепанную книгу «Занимательная акустика» и глотал её, сидя на последней парте, пока весь класс решал уравнения. Он узнал про частоту, децибелы, гармоники. Музыка из чисто эмоциональной категории начала переходить в категорию практическую, почти инженерную. Это давало ему ощущение контроля над мечтой.

Его спасительным кругом стал заброшенный чердак их пятиэтажки. Доступ туда был формально закрыт, но старый замок давно сломался. Это место, пропахшее пылью, старыми газетами и тайной, стало его святилищем. Туда он таскал свою гитару «Урал», диктофон и тетрадку в черной клеенчатой обложке.

Тетрадка стала самым сокровенным. В ней не было домашних заданий. В ней рождался его мир. На первой странице было выведено корявым детским почерком: «Песни, которые никто не услышит». Пока что это были не песни, а обрывки. Строчки, пришедшие в голову на скучном уроке: «В тишине рождается гром / В темноте пробивается свет». Аккордовые последовательности, которые он придумывал, записывая их не нотами (ноты он учил с отвращением, как шифр врага), а своими условными значками: кружок – мажорный, квадрат – минорный, стрелка – диссонанс.

Однажды, сидя на чердаке среди старых чемоданов и сломанных стульев, он написал первую законченную вещь. Он назвал её «Песня Ржавой Воды». Её вдохновил звук капающей воды из трубы в углу чердака. «Кап-кап-кап» – это был ритм. Гул ветра в слуховом окне – бас. А его гитара выводила простую, но тоскливую мелодию, которая должна была звучать так, будто её играют на расстроенном инструменте в пустом подъезде. Слова были о чем-то забытом, ненужном, что все еще помнит, как быть нужным. Он спел её тихо, в полголоса, и эхо на чердаке вернуло его голос к нему, усиленным и чужим. Это был волшебный момент. Он создал нечто целое. Пусть несовершенное, сырое, но свое.

Шло время. Гитара «Урал» была освоена вдоль и поперек. Он научился выжимать из неё звуки, о которых ее создатели и не подозревали: бил по деке, как по барабану, водил медиатором по струнам за нижним порожком, извлекая промышленный шум, зажимал между струн карандаш, добиваясь эффекта дисторшна. Но пределы инструмента стали тесны. Ему нужен был звук. Настоящий, громкий, электрический.

На тринадцатилетие он попросил у родителей электрогитару. Разговор был коротким и тягостным.

– Это что за дикость? – нахмурился Ленар за ужином. – У тебя есть хорошая гитара.

– Она не та, – упрямо сказал Арвин, ворочая вилкой в тарелке.

– А какая «та»? – в голосе матери звучала тревога. Электрогитара ассоциировалась у нее с чем-то откровенно маргинальным, порочным.

– Чтобы играть рок, – выпалил Арвин, не поднимая глаз.

Наступила тягучая пауза.

– Вот и дождались, – с горькой иронией произнес отец, откладывая нож. – Рок. Арвин, ты должен понять. Музыка – это прекрасно. Но рок-музыка… Это несерьезно. Это удел неудачников и бунтарей. Ты хочешь стать неудачником?

– Я хочу играть такую музыку, которую чувствую, – тихо, но твердо ответил Арвин. Это была первая в его жизни попытка открытого противостояния.

– Чувствовать можно и Шопена, – отрезала Силма. – Мы купим тебе сборник нот. Или запишем в музыкальную школу, к хорошему педагогу.

– Мне не нужен педагог! Мне нужна электрогитара и усилитель!

Слово «усилитель» прозвучало как последний аргумент сумасшедшего. Родители переглянулись. В их глазах читалось одно: увлечение зашло слишком далеко, его нужно обрубить на корню.

– Никаких электрогитар, – окончательно заявил Ленар. – Это обсуждению не подлежит. Ты займешься чем-то полезным. Я договорился, ты будешь ходить в кружок радиотехники по субботам. Разбираешься в звуке? Вот и разберись, как паяльником пользоваться. Это пригодится.

Арвин почувствовал, как комок горькой обиды подкатывает к горлу. Он не заплакал. Он просто встал из-за стола, молча убрал свою тарелку в раковину и ушел в комнату. Дверь он закрыл не хлопнув, а очень тихо, что было страшнее любого скандала.

Кружок радиотехники при Доме пионеров стал для него и каторгой, и новым откровением. Старенький преподаватель, дядя Женя, с вечно запачканным припоем халатом, оказался гением-самоучкой. Он мог за час собрать из груды хлама работающий приемник. Арвин, скрипя сердцем, начал посещать занятия. И очень скоро его ненависть к вынужденному посещению сменилась жадным интересом. Дядя Женя, увидев, что мальчишка схватывает на лету, стал давать ему особые задания: собрать простой предусилитель, понять схему фильтра низких частот.

– Тебе для чего, парень? – как-то спросил он, наблюдая, как Арвин аккуратно паяет конденсаторы.

– Для гитары, – не глядя, ответил Арвин.

Дядя Женя хмыкнул, но ничего не сказал. А через неделю принес ему потрепанный журнал «Радио» за 1978 год с схемой самодельного гитарного «овердрайва» – устройства, которое искажает звук. «Вот, изучай. Только родителей не расстраивай, а то меня попекут».

Это был ключ. Арвин понял: если нельзя купить готовое, можно сделать самому. Его мечта перешла из категории «получить» в категорию «создать». Следующие полгода стали временем тихой, методичной работы. Он копил деньги из завтраков, выискивал на блошином рынке детали: старые транзисторы, резисторы, корпуса от сломанной аппаратуры. В кружке, под благосклонным взглядом дяди Жени, он мастерил свою первую педаль эффектов. Он назвал её «Ржавый дракон» – по рисунку, который нацарапал на корпусе паяльником. Это была печатная плата, пахнущая канифолью и надеждой.

Параллельно он вел охоту за главным трофеем – электрогитарой. Купить новую было немыслимо. Но он узнал, что в соседнем гаражном кооперативе у одного алкаша-слесаря валяется «какая-то палка со струнами». За два месяца экономии на всем и продажи своей коллекции марок (что было самым болезненным расставанием) он скопил сумму, за которую слесарь, пожимая плечами, отдал ему сломанный, покрытый слоем мазута и пыли инструмент.

Это была гитара неизвестного происхождения, грубая самоделка 80-х, похожая на пародию на «Fender Stratocaster». Гриф был кривой, лады стерты, звукосниматели грязно мычали. Но это была электрогитара. Арвин, как археолог, очищающий артефакт, потратил недели на её восстановление. Он выпрямлял гриф с помощью болта и гаек, шкурил и лакировал корпус, чистил контакты. Усилителя у него не было, но он собрал простейший предусилитель на одном транзисторе и подключал гитару к старому магнитофону «Весна» через самодельный вход. Звук был ужасен, полон шумов и помех. Но когда он впервые подключил между гитарой и магнитофоном своего «Ржавого дракона» и ударил по струнам…

Это был не чистый звук телевизионного концерта. Это был хриплый, сиплый, скрежещущий вопль. Звук борьбы, звук преодоления. Звук, родившийся из запретов, экономии на булочках, запаха пайки и мазута. Это был его звук. Арвин сидел на чердаке в полной темноте, лишь слабо мерцал светодиод на педали, и снова и снова извлекал из инструмента этот рычащий, живой аккорд. В этот момент он перестал быть мальчиком, мечтающим о славе. Он стал инженером своей мечты, алхимиком, превращающим свинец ограничений в золото собственного голоса.

Он написал под этот звук новую песню. «Гимн ржавых контактов». В ней не было ни слова о любви или тоске. Это был техницистский, почти манифестирующий текст о токе, бегущем по проводам, о сопротивлении, которое нужно преодолеть, о чистом сигнале, пробивающемся сквозь шумы. Он пел её своим ломающимся голосом, и этот голос, наложенный на скрежет самодельной гитары, звучал до жути убедительно.

Родители, конечно, ничего не знали. Они видели сына, увлеченного «полезным» радиоделом, и были спокойны. «Пронесло», – думали они. Они не слышали вопля «Ржавого дракона» на чердаке. Не видели тетради, где рядом со схемами фильтров роились строчки новых песен: «Бетонные сны», «Пульс под асфальтом», «Дифирамб неисправной розетке».

Однажды, возвращаясь из кружка, Арвин услышал из открытого окна подвала музыку. Не радио, а живую. Там кто-то играл на барабанах. Нервно, сбивчиво, но с невероятной энергией. Это был не джаз и не марш. Это был рваный, яростный ритм, который бился в такт с его собственным сердцем. Он замер, прислушался. Барабаны умолкли, послышалось ругательство. Арвин, не раздумывая, спустился по темным ступеням в подвал.

За дверью, откуда доносился звук, он увидел долговязого, веснушчатого парня лет пятнадцати, который сидел за потрепанной установкой, с досадой разглядывая слетевшую пластину хай-хэта.

– Эй, – хрипло сказал Арвин. Парень вздрогнул и поднял на него взгляд. – Это ты… это круто.

– Барабанная перепонка лопнет, вот что круто, – пробурчал парень, но в его глазах мелькнул интерес. – А тебе чего?

– Я… я играю. На гитаре.

– На какой? На классике? – парень скривился.

– На электрогитаре. Самодельной.

Взгляд барабанщика изменился. Из подозрительного стал оценивающим. Он представился: Элиан. Он тоже жил в этом доме, тремя этажами выше. Его родители тоже считали увлечение «блажью» и грезили о карьере сына в экономическом вузе. Подвал был его крепостью, купленной ценой бесконечных скандалов.

Так, в сыром, пропахшем грибком и маслом подвале, среди старой мебели и банок с краской, родился первый в жизни Арвина союз. Они не говорили много. Они играли. Арвин притащил свою уродливую гитару и «Ржавого дракона». Подключились к старому ламповому приемнику Элиана, выкрутив громкость на максимум. Первая же их совместная «проба» была какофонией. Элиан заводил бешеные ритмы, Арвин пытался их подхватить, его гитара визжала и хрипела. Они спотыкались, сбивались, останавливались. Но сквозь этот хаос пробивалось нечто важное – ритмическая связь. Они начали чувствовать друг друга.

Через неделю у них родился первый общий рифф. Простой, из трех нот, но невероятно цепкий, навязчивый. Элиан подхватил его дробью на малом барабане и тарелке крэш. Они играли этот двухминутный кусок снова и снова, доводя себя до экстаза. Это был их первый общий язык, первый кирпич в фундаменте.