Сказки для взрослых 2

Светка зеркальце машинально схватила и машинально в него взглянула. Оттуда на нее смотрела чумазая физиономия, с вытаращенными глазами и открытым ртом. И когда она поняла, как действительно страшно стало парню пять минут назад, увидеть это страшилище перед собой – это ей вдруг показалось таким забавным. Вот этот здоровяк ее испугался. Да она сама всего боится. А он ее испугался. Губы сами собой расползлись в улыбке впервые в жизни, и она спросила парня: – А почему Вы меня блином назвали, я блин не блин,– и поняв, что подхватила слово паразит, залилась таким заливистым смехом, что даже Толян опешил. А Светка тыкала в него пальцем и с трудом сквозь хохот наконец-то произнесла: – Ты сам, блин горелый, посмотри на свою куртку,– и залилась пуще прежнего, еще и согнувшись пополам. Толян мазнул глазами по робе, принюхался и понял, что горит. Выроненная сигарета упала за обшлаг и, уже правый бок начинало припекать. Вскочив, начал сбрасывать с себя спецовку, тут уж не до смеха стало. На свитере прогорела дырка размером с кулак, шерсть тлела и воняла. Пришлось и свитер снимать под хохот этого чучела в ночнушке.

Сбросил свитер, рукавицей рабочей замял тлеющие места и показал девке язык. А та будто всю жизнь ей смеяться запрещали, хохотала как сумасшедшая.

Тем временем хозяин дома, возмущенный до глубины души нерасторопностью коммунальщиков – на градусниках температура в помещениях уже опустилась до + 14-ти, схватил за рукав пробегающего мимо рабочего и рявкнул: – Долго вы еще сопли жевать будете, мать вашу? Где ваш бригадир?– работяга ткнул пальцем вверх, на чердаке мол, и вырвав руку, помчался дальше. Бугор послал врубать воду. И владелец заводов, домов, пароходов и сотен нефтяных и газовых скважин, забыв про то, что у него куча под рукой исполнителей, возмущенный до самых сокровенных уголков олигаршьей своей души, помчался на чердак, чтобы лично намылить холку этому нерадивому бугру и всей его бригаде. Подбегая к чердачной двери, он услышал взрывы хохота,– "А! Они еще и веселятся мерзавцы! Сейчас я им устрою веселье, мать иху так перетак!"– подумал он яростно, рванул на себя дверь, тигром выпрыгнув из-за угла. И остолбенел. Его Несмеяна, в одной ночнухе, стояла рядом с парнем в клетчатой рубахе и, тыкая в него пальцем, заливалась, как колокольчик, а тот тыкал пальцем в нее и тоже хохотал, как ненормальный. На звук хлопнувшей двери оба непроизвольно повернули голову в сторону остолбеневшего олигарха. И Светка проблеяв: – А вот это мой папочка, блин – олигарх,– снова зашлась таким заразительным хохотом, что "папочка" сначала фыркнул, потом всхлипнул и, присоединившись к веселящейся парочке, захохотал так, что рабочие в противоположном конце чердака побросали инструмент и примчались наконец-то взглянуть, что это за веселье тут у сварщиков уже минут пять как. А через минуту уже хохотала вся бригада. И было над чем. Толян стоял в прожженной рубахе, а рядом с ним чумазая, как поросенок девица заходилась в хохоте, тыкая грязным пальцем в лысого толстяка, которого буквально выворачивало от хохота. Троица эта тыкала друг в друга пальцами. Толян мычал: – Олигарх папочка,– а толстяк ржал и сипел.– Бли-и-и-и-нн.– Вирус смеха заразен и когда на чердак влетел работяга, с докладом, что вода включена, давление пошло. И по инерции ткнулся в спину "папочки", стоящего сразу за углом, а тот не ожидая толчка, потерял равновесие и хряпнулся на чердачный пол, подняв тучу пыли, то это показалось настолько всем забавным, даже самому упавшему, что заржали уже все без исключения. Папочка сидел на грязном чердачном полу и заходился от хохота. Дочка его растрепанная и всклокоченная, повисла на Толяне и тряслась. А тот мычал и всхлипывал, пытаясь удержаться от нового приступа хохота. И только вновь прибывший работяга, непонимающе переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь понять, чего это все тут так развеселились. И когда очередная волна хохота затихла доложил:

– Константиныч, вода пошла, проверяйте и запускать надо отопление. Хозяин внизу мечется злой, как собака, за рукав меня хватанул,– не узнал его в смеющемся, сбитом им человеке.– Кабы не накляузничал начальству, пенек лысый,– и снова взрыв хохота шарахнулся по чердаку? "Пенек лысый" хлопал себя по лысине левой рукой и ржал, а правой дотянувшись до спецовки работяги дернул того за штанину. Рабочий, не ожидавший рывка, дернулся назад, но видимо пуговица верхняя на брюках расстегнулась или вовсе оторвалась, поэтому брюки, как им и положено, для поддержания веселья упали, заголив худые, волосатые пролетарские мослы. Тут уж все просто попадали в приступе гомерического хохота. Все, кроме работяги, которому почему-то не понравилось быть посмешищем и он, как и любой другой человек, на его месте оказавшийся, нагнулся, чтобы натянуть эти проклятые брюки обратно на свой тощий зад. И ему бы непременно это удалось осуществить, если бы "пенек лысый" ржущий, как необъезженный жеребец, не дернул его конвульсивно еще раз. Пытаясь сохранить равновесие, работяга шагнул вперед, но ноги, стреноженные упавшими штанами, сделать этот шаг не смогли и тело, повинуясь инерции, повисло на плечах "пенька". Тому удалось вывернуться и освободиться от вновь приобретенной ноши и даже встать на четвереньки, еще бы чуть-чуть и веселящая всех композиция прекратила существовать, но в это время на чердаке неожиданно появились новые действующие лица. Как будто лукавому бесу мало показалось уже имеющихся. Черт принес

еще троих. Сам начальник собственной безопасности олигарха с двумя подчиненными. Главный секьюрист, служака и педант, явившись утром на службу и получив доклад от старшего смены об обстановке на объекте, был в курсе последних событий. Узнав, что хозяин усадьбы находится на чердаке, в окружении не проверенных посторонних лиц, без сопровождения – подвергая тем самым свою жизнь опасности. Начбез, прихватив с собой двух бойцов, немедленно отправился исправлять оплошность подчиненных. И вошел в их сопровождении, как раз в тот момент, когда хозяин, встав на четвереньки, пытался выползти из-под обрушившегося на него безштанного рабочего.

Начбез оценил ситуацию мгновенно, – "На работодателя совершено нападение, причем в извращенной форме",– и действовать начал адекватно. Ударом ноги он попытался нейтрализовать напавшего.

Глава 4

И нога, получившая команду, уже начала выписывать сложную кривую, отточенную годами тренировок. В это время рабочий, упавший со спущенными штанами, оглянулся и, увидев летящую в его тощий зад подошву, отвалился вместе с ним в сторону. Оттачивать годами на тренировках этот маневр необходимости нет. Он вложен в каждого из Хомосапиенсов Создателем, в виде инстинкта самосохранения. В итоге, подошва Начбеза, не встретив тощий пролетарский зад, продолжила движение и, со смаком впечаталась в сытый олигархов. От такого здоровенного пинка "лысого пенька" метра два пронесло юзом по чердачному полу. Ничего не поняв, но уже перестав почему-то смеяться, "пенек" мотал лысой головой, вытряхивая из ушей опилки и пыль. Начбеза прошиб холодный пот, он понял, что уже несколько секунд, как потерял работу, причем с гарантией на -1000% и, пытаясь исправить непоправимое, заорал, бросившись к боссу: – Валентин Львович, виноват! Ошибся – я не Вас в зад хотел. Я этого хотел в зад,– но день сегодня был явно не его. Зацепившись ногой за шланги, тянущиеся к сварочным газовым баллонам, начбез споткнувшись, был вынужден сделать непроизвольный скачек, в результате которого приземлился точнехонько на спину своему работодателю, боссу, олигарху, владельцу заводов, газет, пароходов и прочее, и прочее, и прочее.

Владелец хрюкнул, приняв очередного наездника, за последние пять минут и, не выдержав веса, вторично зарылся по самые уши в чердачные опилки. Вирус смеха, получив очередную сюжетную подпитку, вспыхнул с новой силой. Даже охранники корчились в хохоте. Рабочий без штанов, переставший быть объектом номер один, гоготал громче и радостнее всех. Не смеялись только двое. Валентин Львович и сидящий на его шее, в буквальном теперь смысле, Начбез. Первый потому что, рот, глаза и уши у него были забиты опилками. Второму было не до веселья по причинам не менее веским. От страха за свою карьеру, а теперь может быть даже и жизнь, Начбез впал в ступор и, добавляя свое полено дров в разбушевавшуюся стихию, вместо того, чтобы встать и помочь боссу, понес полную околесицу: – Валентин Львович, Вам удобно? Извините, споткнулся,– свою плошку с керосином плеснула и дочурка: – Папочка, тебе не больно? Не ругай сильно дядю Витю, а то он не встанет,– папочка отплевывался и тряс лысиной: – Да слезешь ты с меня, когда нибудь, орясина? Или понравилось? Помоги подняться,– заорал он. И переставшие смеяться, при звуках начальственного голоса охранники, подскочили и поставили босса на ноги. Начбеза начал заботливо отряхивать его пижаму от пыли и опилок. На лице его легко читалось.– "ПРИКАЖИ, УМРУ".

– Уйди, дядя Витя, не порти праздник,– Валентин Львович хмыкнул.– Да смотри там не застрелись с расстройства, прощаю я тебя, только не хвастайся нигде, потом, что верхом на мне скакал. Обижусь,– и заржал опять радостно и заливисто, как молодой жеребец выпущенный на первую весеннюю травку из стойла. Притухшее было пламя веселья, вспыхнуло с новой силой. Похоже, что природа наконец-то спохватилась и поняла, что веселья в этом доме недостаточно и решила исправить допущенную ошибку здесь и сейчас сразу за все предыдущие-20-ть лет.

Олигарх на радостях, что дочь излечилась от недуга страшного, стол велел бригаде ремонтников накрыть и каждого потом домой доставить. Премию им выдал по 10000 евро каждому и визитки свои вручил, чтобы обращались без стеснения напрямую к нему, если трудности жизненные возникнут. А Толяна к себе в кабинет затащил, сигару в зубы вставил и стал коньяком коллекционным угощать, который на аукционе за миллион баксов всего перекупил.

– Проси,– говорит,– чего хочешь, блин. Все сделаю, в лепешку расшибусь,– а рядом с ним и Светка кошкой трется уже отмытая, причесанная и переодетая. Изменилась, не узнать. Глазенки блестят. Стоит при ней слово "блин" сказать, рот сразу до ушей, а если "блин горелый", то со смеху с ног валится. Толян плечами пожал: – Ничего,– говорит,– не надо. Есть у меня все необходимое. Да еще премию тут отвалили за работу пустяшную, теперь совсем хорошо стало. Еще чуток подкоплю и комнату в коммуналке куплю. А пока и в общаге ничего.

– Да ты что,– Валентин Львович, аж пятнами зелеными покрылся.– Какая общага? Я тебе дом куплю, какой захочешь. Сейчас рекламные буклеты принесут. Выбирай любой. Кроме Эрмитажа и Букенгемского дворца,– а Толян тоже прикалываться еще со времен ПТУ-шных любил над простофилями, а в армии это умение еще и до совершенства отшлифовал, поэтому сделал вид, что верит и говорит: – Мне Ваш вот этот понравился, тем более, что дырку я на чердаке сам заварил и вроде как, участие в его строительстве принял. Только мне бы к Новому году уже бы и вселиться,– и заржать уже вместе со всеми над своим приколом собрался, воздуху в грудь набрав и рот заранее открыв.

– Да хоть завтра въезжай. У меня еще несколько таких есть, блин горелый,– олигарх отвечает и Светка с хохотом в кресло упала. А Толян к олигарху наклонился и спросил тихонько: – Валентин Львович, Вы врачам дочь показывали? Что это она у Вас смеется все время? Девушка молодая, красавица, а не серьезная она у Вас какая-то. Могут и замуж не взять, подумают женихи что дура, в старых девах рискует засидеться. Вы меня конечно извините я парень рабочий, простой, как батон за 25-ть рублей и советовать Вам не могу, как детишек следует воспитывать, но я бы на Вашем месте обеспокоился и к врачу невропатологу отвел,– тут уж и Валентин Львович заржал над его словами жеребцом, не выдержав,– "О-о-о-о!"– подумал Толян,– "Да у них, похоже, все семейство с приветом. Понятно, в кого дочурка то. Это я еще маму не видел. И других родственников",– а Валентин Львович отсмеялся и говорит: – Да ты что, Анатолий, да она сроду, до сегодняшнего дня Несмеяной была. Потому и праздник у меня нынче, блин. Видишь, улыбается. Да я тому, кто ее рассмешит, обещал в жены ее отдать и половину своего имущества подарить, а ты врач. Какой врач? Вон видишь на стене зеркало, подойди к нему и взгляни. Там врач,– Толян и вовсе растерялся: – Да как же,– говорит,– разве вот так можно сразу и жениться? Мы с ней и не знакомы совсем. Я храплю жутко и матерюсь, как сапожник. И с мамой моей, она у меня в Саратове живет, ее надо познакомить, а она у меня строгая, вдруг не благословит. Я прямо и не знаю, блин горелый,– и в затылке озадаченно чешет.

– Да не тороплю я и не неволю, пообщайтесь, присмотритесь, к маме в гости смотайтесь. Не понравитесь друг дружке, значит, не судьба. 10000000 евро я уже на твое имя в банк положил. В любом случае они твои. Вот карточка, владей,– отмахнулся от его доводов олигарх, а Светка глазом подмигивает. Не спорь, мол, бери.

– Спасибо Вам, конечно,– Толян и вовсе растерялся.– Только у меня отпуск – по графику следующий, осенью будет, начальство у нас строгое.

– Да какое начальство? Я сегодня же Вашу шарашку выкуплю хоть за три цены и тебе ее дополнительно подарю, чтобы ты сам себя в отпуск, когда тебе удобно, отпускать мог.

– А разве ж так можно? А мужики что скажут в бригаде? Нет, я так не могу. И потом руководить я не умею. Я на сварщика -2-а года учился и все хвалят. Говорят, что хорошо получается, а людьми руководить меня не учили. Это не горелкой пади фыркать. Тут лет-10-ть, наверное, учиться надо? А мужики скажут,– "Вот сволочуга захребетная, на деньгах женился и на наших шеях жирует".– И как мне жить тогда? Если сзади вслед, все кого я уважал, плевать станут? А деньги эти Ваши… Ну, куда мне их такая прорва? Я же их раздам всем, кто попросит и останетесь Вы без половины своего состояния.

– Да делай ты, что хочешь и живи, как хочешь, и с деньгами поступай, как тебе вздумается. Мне здоровье дочки дороже. Ну, что по рукам? Дом с завтрашнего утра твой, блин. Шарашку выкупаю и к маме в Саратов? А потом разберетесь и решите.

– Ну, ладно, я согласен, раз Вы так настаиваете,– согласился Толян. Вот так и уломали парня. Сосватали. А Светка, как услышала, что этот парень ей понравившийся согласился, так отцу на шею с визгом и бросилась. У Толяна аж уши заложило. Как там у них дальше сложится, не знаю. Но думаю, что хорошо, блин горелый.

СКАЗКА ПРО КУРОЧКУ РЯБУ

Жили-были дед с бабой и была у них курочка Ряба. А больше никого не было. Даже петуха. Поэтому курица яиц не несла. Однажды говорит дед бабе:

– Ну, вот за каким лешим нам энта курица нужна? Одни убытки на содержании. Зерна жрет, порося можно было бы выкармливать. Че держим? Яиц-то все равно не несет сволочь в перьях. А не зарубить ли нам ее и хоть каким-никаким бульоном себя порадовать? А, бабка?– как услыхала курочка про открывающиеся перед ней жизненные перспективы, так тут же, с перепугу видать, снесла яйцо. Размером с гусиное, никак не меньше. Да еще и блестящее такое, рыженькое.

Дед с бабой от удивления рты раскрыли. Взял дед яйцо, а оно теплое еще, да и говорит бабке:

– Ты погляди, мать, да оно никак из чугуния, тяжелое. Кило не меньше весом. Эт если его во вторчОрт мЕнт сдать, глядишь и рублев пятьдесят дать могут биснесментЫ,– дед три класса с коридором закончил и знал доподлинно, что самое тяжелое в мире железо – чугуний. А бабка, как и положено, всегда с дедом спорила:

– Ты че,– говорит,– старый дурень. Чугуний он цвету черного завсегда. Ты хоть на чугунок, хоть на сковороду глянь. А энто-то рыженько. Не иначе как из золоту. Ты кода последний раз в церкву, идолище, ходил. Вспомни, пенек, у батюшки нашего крест наперсный вокурат такого жу цвету блестявага. А сватья сказывала, что им в симинариях из чистого золоту кресты энти льют.

– Дура, ты дура, ума вона как у энтой курицы, только она яйцо наконец-то хоть из чугуния, но снесла, а ты и вовсе в доме животина бесполезная. Выгоню я тя за язык твой длинный, да вот хочь на той же сватье и женюсь. Она-то чай тя помоложе на пару годков будет. Какое ж эт золото? У батюшки-то крест с каменьями, брюльянтовыми, а здеся иде ты каменья видишь? Дура ты дурища,– гнет дед свое и по голове бабкиной яйцом из чугуния постучал. Три раза стукнул ирод. У бабки три огромных шишки сразу вскочило. Обидно ей стало. Мало того, что молодость гад загубил, так и в старости от него покоя нет паразита. Схватила бабка ухват, да как врежет деду им по лысине. В изумление привела. Минут десять лежал, слюни пускал, пока в себя пришел. А как в себя воротился, то как заорет: – Хрен с тобой, старая перечница, пусть из золота. Только иде брюльянты с самоцветами? Я тя спрашиваю?– бабка, шею его, ухватом к земле прижатую, чуток отпустила, да и говорит: – Иде, иде – во внутрях могет быть! Давай-ка вскроем, да проверим. Самоцветы нынче дороги. Их не на килограммы, на каранты взвешивают. А там может их цельных сто поместилось. Эт тада бизнесментЫ, не 50 рублев, а могет быть цельную тыщу отвалят, да за скорлупу еще стоко же. Ох бы зажили всласть. До пенсии-то еще две недели чай, а жрать уже нечего,– и даже слюнки пустила, представив себе жизнь эту сладкую.

– Да убери ты, дурища, ухват свой с моей шеи, дышать же нечем. Помру вот, не ровен час от такого обращению, на какие шиши хоронить станешь?– Взвыл дед. Бабка похоронных расходов испугалась и шею дедову освободила. Сидит дед, одной рукой шею скребет, в другой яйцо из спорного железа вертит.

– Ну, и че сидишь? Че ждешь? Бей, вон хоть по ухвату, да миску накось подставь,– бабке не терпелось поскорее во внутрь яйца заглянуть. Дед потряс яйцо возле уха, прислушался, не бренчат ли самоцветы каменьями о бриллианты. Нет, не бренчат. Да и хряпнул яйцом по черенку ухватовому. Черенок пополам, а яйцу хоть бы хны. Крепкое, зараза. Почесал дед за ухом, да еще раз хряп, теперь уж по железной кривулине ухватовой. Кривулина в прямулину выгнулась, а яйцо даже трещинку не дало. – Тут, похоже, надо колуном бить, чтобы наверняка. Уж не из булата ли оно сотворилось акаянное. Вона, даже вмятины нет али царапины какой. Булат не иначе. Сходи, мать, к соседу за колуном, одолжись,– сообразил дед. Бабка – одна нога здесь, другая там. Пока бегала, всей деревне новость про яйцо золотое рассказать успела. Приволокла колун и человек – 50-т ротозеев с собой привела. Всем на диво это взглянуть захотелось. Дед , как толпень увидел любопытствующих, осерчал на бабку и замечание ей сделал, но без рукоприкладства, хотя ох как чесались кулачонки. У бабки ухватов-то несколько, а получать прилюдно по лысине не хотелось: – Ты,– спрашивает,– за каким хреном народ созвала и че не всех? В деревне чай вдвое больше его. И сватьи вона твоей не вижу. Как же без ее каменья будем доставать?– ерничает старый. А бабка ему: – Ты, давай, бей, пусть все видют, како нам с тобой богатство привалило,– плюнул дед в сердцах, взял колун, яйцо на пенек положил, да и хекнул по нему обухом. Пенек пополам треснул, у колуна обух лопнул, а яйцо упало на травку и поблескивает себе целехонькое. – Да чеж эт такое, люди добрые, да из какого материалу эта сволочуга в перьях его вылепила?– схватил дед яйцо, да как хряснет им о стену сарая. Сарай рухнул. Ветхий, правда, был, но все равно жалко. Убыток в хозяйстве крестьянском. Сел дед, руками голову обхватил и завыл волком. Да громко так, аж собаки во всех окрестных деревнях всполошились. А в родной деревушке и вовсе лай бешеный подняли. Бабка яйцо среди обломков сараюшки разыскала и стала им по камню для гнета, в кадушке используемого, стучать. Камень здоровенный, его дед еле дотащил от околицы, когда еще молодым парнем был. Гранитный, в серых крапинках. В кадушку его вдвоем всегда укладывали. Лупит бабка яйцом по каменюке, только искры летят. Била, била – не разбила. Упарилась бедная. Села рядом с дедом и подвывать ему вторым голосом принялась. Сидят на два голоса воют. Народ в деревне отзывчивый, советы всякие разные дает. И распилить в кузне, и взорвать порохом предлагают. Тут и кузнец пришел деревенский с клещами. Взял ими яйцо упертое, разбиваться не желающее и раздавить попробовал. Да где там. Ручки у клещей согнулись, а сволочь эта даже без царапин и вмятин, блестит себе и все. Встал дед, яйцо сволочное ногой пнул. Два пальца сломал, пришлось фельдшера деревенского – знахаря потомственного звать. Загипсовал фельдшер дедову ступню, велел лежать месяц, чугунок с ухватами за работу свою в уплату взял и убег к себе в амбулаторию.

А яйцо, от пинка дедова, под крыльцо укатилось и оттуда нагло желтеется. А рядом с ним вокурат норка мышиная была, а в ней жило семейство мышиное. Днем семейство отсыпалось, а ночью из норы вылезало и шло на работу, зерно дедово, для курицы заготовленное, тырить. Всю ночь туда-сюда носятся, запасы на зиму делают. Вот только сегодня выспаться им не дали. Разбудили грохотом, да воем людишки окаянные. Чего это там у них приключилось у мерзавцев голокожих? Может опять война или хуже того, опять Перестройку какую-нибудь учинить задумали? Если война, то еще куда ни шло, как нито на запасах пересидят, а если не дай Бог Перестройка, то это ведь никаких запасов может не хватить. Переполошилось семейство и самого сообразительного и мелкого, на разведку послало. Отец-Мышь облобызал чадо свое, да и благословил, остальные всплакнули. Мышонок вылез из норы и сразу в яйцо носом уперся. По цвету сыр напоминает. Обнюхал, дедовой потной ногой воняет. И тут увидел руку крючкастую бабкину по траве шарящую. Яйцо достать та решилась все же, на четвереньки встала и шурудит. Мышонок пискнул, крутнулся, между пальцев проскочил бабкиных и в нору нырнул. Хвостиком на прощанье по яйцу, легонько щелкнув. А у того видать запас прочности только в аккурат, на этот щелчок и оставался. Рассыпалось, как стеклянное. Бабка голову под крыльцо засунула, глядит, черепушки мелкие желтеют, а более и ничего нет. Сгребла шелуху, вылезла и заплакала. Обидно стало старой, что сладкая жизнь, о которой размечталась, не наступила. Тут и дед в гипсах прихромал. Тоже губу отквасил. И ему вишь ли обидно стало. Особенно сараюшко жалко рухнувший. Еще бы мог стоять и стоять полгода, как минимум, если бы ветра сильного не случилось.

– Где эта сволочь в перьях?– кричит.– Удавлю гадину, дармоедку паскудную,– а курица, все это время под ногами сновавшая, ей самой до жути любопытно было узнать чего она такое воспроизвела с перепугу, теперь на чердаке деда с бабой избенки затаилась за вениками березовыми, пушистыми. Пересидеть решила, пока страсти поулягутся. Неделю клюв свой не высовывала. Потом поняла, что всю жизнь по чердакам не просидишь, да и проголодалась изрядно. Спустилась и к колодцу первым делом горло промочить. Ведро выхлебала за – 15-ть секунд.

Бабка только его выкрутила, и подхватить собралась, как тут Ряба – жаждой томимая, налетела и все выхлестала. Жалко бабе птичку стало и говорит она деду, на крыльце сидящему с костылем:

– Дед, а дед, ты тока глянь, как Ряба отощала. Оголодала бедная. Ты уж не серчал бы на нее, она ить не со зла яйцо-то снесла, а порадовать нас хотела. Я в соседском плетне дыру прокручу, пущай она к ихним петухам в гости ходит. Может и нестись станет,– дед только рукой в ответ махнул. Делайте, мол, что хотите. Ряба, как про петухов услыхала, от радости всю воду выпитую обратно стравила. А когда увидела, что и дед не против, то от радости аж человеческим языком заговорила. Минут пятнадцать у деда с бабой прощения просила и обещалась, что яйца будет нести исключительно диетические, полезные и питательные и что во всю свою остатьнюю жизнь будет их в молитвах поминать, а если Бог даст цыплят, то и им закажет крепко накрепко. Дед с бабой рты раскрывши слушали, не перебивая. Бабка даже слезу пустила в умилении. А дед крякнул, да и поколдыбал сараюшку восстанавливать. Семейству куриному жить где-то надо будет, не в избу же их заселять засранцев?

СКАЗКА ПРО СОЛДАТА И СМЕРТЬ

Глава 1

Ивана можно сказать чуть ли не со школьной скамьи в армию загребли. Одноклассники в институты ринулись поступать. А Иван ни куда документы не стал подавать. Учился на троечки сплошь. Какие там институты? Пошел на завод, к отцу в бригаду. На сталевара учиться. А что? Заработки у них будь здоров. Побольше раза в три, чем у какого-нибудь инженеришки занюханого. Сидят эти чмурики-задохлики за чертежными досками, чахнут. Шестеренки чертят. Со скуки сдохнуть можно. Да еще пять лет учиться нужно. На степешке тридцатирублевой, перебиваясь с хлеба на воду. Нет, не для Ивана эта мура. До осени на заводе отработал и даже на второй разряд успел из учеников перейти. Повестка пришла из военкомата, родители проводы организовали, все как положено. И поехал Иван в "несокрушимую и легендарную", " долг свой священный" отдавать Родине…

Сначала в учебке сержантской, в г.Ташкенте, а оттуда в Афган и вот уже здесь второй год лямку сержантскую тянет. Долг интернациональный, блин. Фразы эти замполитовские как-то мимо ушей Иван всегда пропускал. Ну, послали, ну, служит. Должен же кто-то. Почему не он? А зачем это все, кому мы тут чего задолжали – это пусть у начальства голова болит. А Ивану срок свой отбыть, да домой вернуться. А там завод любимый, батя, мать. И подружка уже есть. Письма пишет, дождаться обещает – Ленок. Афган Ивану сразу не понравился. Сам он сибиряк в третьем поколении. Лес любит, воздух чистый, небо голубое. А здесь горы лысые и жарко, как в духовке. Летом идешь, как по сковородке. А зимы здесь и нет в Ивановом понимании. Мерзость какая-то. Ветра опять же свищут гнилостные. Грязно, серо, пустынно. И народ какой-то дикий здесь живет. Девок в жены парни себе у их родителей покупают за деньги. Работорговля, блин. Каменный век. И воюют, не пойми кто с кем.