Сказки для взрослых 1

После Колымских разносолов, жизнью своей Кеша был очень доволен. Вышел, как положено, на пенсию. Целых – 7 рублей дали. На спички и соль хватало. Опять бороду до пупа отрастил, чтобы постарше выглядеть, да и живет себе, в ус не дует. Ушел Хрущев-кукурузник. Леня Брежнев тоже ласты свернул. Потом началась чехарда со сменой кремлевских старцев. Кеша их запоминать не успевал. Андроп, Черненко. Кто-то там еще. Потом лет на 7-м – Горбачев "меченый", как его народ прозвал. Этот и вовсе страну развалил. Почти как в 17-м бардак. Кеша уж решил, что до очередной гражданской дожил. Ан нет, видно время не пришло. Если и была, то вялотекущая. В ту-то Гражданскую, каждый за свое цеплялся, собственников много потерявших собственность было. Оттого-то люто так и резали друг друга. А в конце века как раз наоборот. Растаскивали ничье т.е. государственное. Но постреливали. Потом года эти назвали "лихие девяностые". Тот щелкопер, что это первый озвучил, истинного лиха и не видывал, но название прицепилось, как репей к собачьему хвосту. Так вот в эти то "лихие девяностые" Кощею действительно лихо пришлось. Сначала пропали из продажи спички, потом соль. Жрать стало нечего.

Колхоз развалился, все стали снова единоличниками. Поделили технику и угодья, причем руководство бывшее колхозное организовало АОЗТ/Акционерное общество закрытого типа/и по новым хитрым законам 80% бывшей колхозной собственности себе захапала. А закрытое, потому что никого кроме родственников председатель в него не принимал. Нет, ну на работу нанимайся, пожалуйста, но не полноправным членом, а бесправным. И это по всей стране. На заводах и фабриках, на электростанциях и рудниках. Даже Кеша, от политики далекий человек, плевался, наблюдая, за тем как ничтожная часть населения стремительно богатеет, а основная масса нищает со скоростью еще более стремительной. "Кто же это власть в стране захватил?"– гадал Кеша.– «Да большевики по сравнению с ними ангелы белокрылые»,– однако, нужно было что-то есть и как-то жить. Пришлось с приусадебного участка тащить на рынок редиску да помидоры. А что делать? Без спичек и соли как? Приехал как-то в райцентр Кеша, заплатил за место, стоит редиску свою нахваливает. Что, мол, и полезна, и от всяких хворей помогает. И тут подходят к нему трое обломов и требуют оплату за место: – Гони, дед, монету.

– Я уж, сынки, проплатил в кассу,– Кеша отвечает. Те смеются. – Мы,– говорят,– народные контролеры, по совместительству защитники и мстители, крыша – короче. Так что гони, дед, монету не выеживайся,– и сумму назвали такую, что Кеша, если бы не был бессмертным, то умер бы от инфаркта, даже дыхание перехватило. Ему и за месяц столько не наторговать. Что и озвучил незамедлительно. Обломы осерчали. Да так, что вспомнил Кеша минуту спустя и ЧеКа, и Гестапо, и СМЕРШ. Били его долго и вдумчиво. Неделю отлеживаться пришлось. Ну и по голове само-собой попало тоже. Лежит Кеша в своей хибарке голодный, да неухоженный. Друзей приятелей не завел, семьей не обзавелся. И вспомнилось ему, как хорошо кормили его в больничной столовке, перед Великой Отечественной. А еще те времена, когда он способностями обладал необычными.– "Эх, сейчас бы и краюха черного ушла за милую душу",– подумал Кеша и пальцами щелкнул. И… ну да, обалдел, краюха натурально с потолка ему в руку упала. Видимо битье на пользу пошло мозгам. Чего-то там, на место опять, как надо вернулось.

Кеша от радости про болячки забыл. Вскочил с постели, будто ему не 1000-а с хвостиком, а лет 20-ть. Способности проверяет. Все вернулись до одной, даже кой-чего прибавилось. Раньше он летать не мог, а теперь только пожелал, пальцами щелкнул и чуть потолок спиной не проломил. Перекусил на скорую руку, бросил свою завалюху – бывшую колхозную собственность к чертовой матери и, сделавшись невидимым, в райцентр полетел. Обломов-обидчиков быстро разыскал. Эти ребята все трое там же на входе у рынка в иноземном драндулете обосновались. Двери распахнули, музыку врубили тоже ненашенскую и баночное пиво сосут и тоже забугорное. Ну, чисто басурмане, только морды конопатые. Кеша минут 10-ть круги над ними выписывал, все никак им наказание придумать не мог. Что в голову ни приходило – все недостаточным казалось. Для начала колеса у таратайки все проколол. Решил издалека начать. Когда на все 4-ре обода "телега" дружно присела, обломы озадачились. Вылезли, вокруг ходят, пинают скаты, бошками вертят уж не прострелил ли кто. А Кеша тем временем за стекла взялся и в 5-ть секунд все вынес в мелкие осколки. Ну, заодно и по музыкальной хрени прошелся. Наступила тишина, аж в ушах зазвенело. Обломы остолбенели. Их любимое транспортное средство за минуту превратилось в непойми что. Будто в жуткой аварии побывало.

А Кеша только начал во вкус входить. Оказывается хулиганство завлекатнейшее занятие, если тебя никто не видит. Пролетая над растерянной троицей, отвесил самому здоровенному облому леща по шее. Удар-то так себе для этой шеи, но придурок, никого кроме приятелей рядом не видя, понял правильно, кто его зацепил. И не тратя время на разбирательства, вмазал со всей дури одному, а потом и другому. Завязалась потасовка. Про авто обломы забыли напрочь, зато вспомнили все обиды друг на друга накопленные. Бились насмерть. Через пять минут без содрогания на троицу смотреть было нельзя. Народ начал собираться любопытный. Близко не подходили, опасались. А троица билась из последних сил. Но и они все же иссякли и теперь сидя на асфальте, обломы рассказывали все, что думают друг о друге. Народ подтянулся поближе и слушал, как завороженный. Столько интересного и в одном месте – это ведь праздник для души любознательной. Но и плохое и хорошее, все когда нибудь заканчивается. Отплевались обломы, отлаялись. Глянули на авто свое забугорное в хлам убитое, поднялись и пошли в ближайший трактир горе запивать. Кеша за ними. Ну, вот мало ему, не удовлетворилась душа содеянным. Трактир не трактир, но надпись мигала и переливалась – "Эльдорадо". Туда троица и нырнула. Следом вошедший Кеша, увидел их уже сидящими за столиком, рядом согнулся халдей в белой рубашонке без рукавов и с черной бабочкой на шее. Согнувшись кренделем он торопливо чиркал ручкой в блокноте, с опаской косясь на помятые лица клиентов. Кеша присел за угловой столик. Через стол от объектов наблюдения. Халдей убежал, приняв заказ и, через минуту уже вернулся с подносом. Графин, фужеры, маринованные грибочки. Сноровисто расставил все перед клиентами, набулькал граммов по 150-т и убежал. Объекты молча взялись за фужеры, Кеша щелкнул пальцами. Начали пить, но сделав по глотку все трое дружно начали отплевываться:

– Эй, морда, ты че нам принес?– заревели все трое хором. Примчался крендель в бабочке.

– Водочку-с, как и просили, что-нибудь не так-с?

– Сам попробуй, козел,– сунул ему в нос фужер один из троих. Крендель взял фужер, Кеша щелкнул пальцами, крендель лизнул и недоуменно уставился на клиентов. – Ну да – водочка-с, как я и осмелился доложить. Пейте, не сомневайтесь, господа, не паленая-с,– и убежал. Обломы уставились на фужеры. Понюхали. Водкой пахнет без сомнений. Подняли, Кеша щелкнул пальцами, сделали по глотку и снова начали плеваться.

– Чтоб я сдох, если это не керосин,– прогундосил здоровяк, получивший "леща". Приятели подтвердили.

– Эй, где ты там, дохлятина, подь сюда,– прибежал крендель в бабочке.

– Ты че, гад, творишь? Жить надоело? Ты над кем, обмылок, шутить надумал? Ты че не знаешь меня? Забыл? Я – Гоша!– и Гоша, чтобы закрепить намертво информацию о своей особе в извилинах кренделя, влепил ему пятерней в лоб. От такой плюхи тщедушного халдея унесло куда-то в глубины заведения, судя по грохоту посуды – на кухню. Вернулся крендель без бабочки, но не один. Рядом с ним вышагивал мужичина габаритами не уступающий Гоше со товарищи. Сзади сосредоточились еще трое таких же – шкафообразных.

– В чем дело, брателла, зачем маленьких обижашь?

– А ты попробуй это пойло, блин. За такое не бьют, а убивают в приличном обчестве,– Гоша протянул вышибале фужер. Тот нюхнул, лизнул и так же, как давеча крендель, непонимающе уставился на клиентов. На Кешин щелчок ни кто внимания не обратил.

– Ну, водка и водка, нормальная. Сам такую пью. В чем проблема, Гоша?– у Гоши глаза налились кровью. – Ты что издеваешься, сучье вымя? Там керосин,– и влепил мужичине в лоб, но уже кулаком… Махач получился славный, заведение разнесли вдребезги, из мебели целым остался только металлический поручень у барной стойки и тот в нескольких местах согнули. Победили вышибалы. Численный перевес, да и троица обломов пришла уже в Эльдорадо несколько уставшей. Тушки вынесли и сложили за ближайшим углом.

Кеша наблюдал за баталией с улицы. Через час обломы оклемались, начали приходить в себя. Кеша вынул из воздуха стул, сел, сделался видимым и терпеливо ждал, когда рожи обидчиков примут осмысленное выражение. Первым оклемался Гоша. "Крепкий организм у парня",– подумал Кеша. Гоша открыл глаза, сфокусировал взгляд, увидел Кешу и спросил: – Ты хто, где я тебя видел?– Кеша крякнул,– "Отбили видать парню память". Вслед за Гошой подтянулись и двое остальных. И вот уже троица, лежа на асфальте, пялится на чудного дедка, который сидит перед ними на стуле. – Те че надо, дед, пшел нах, не видишь – мы болеем? – Эх, робяты, не учили вас папы с мамами вежливости, а зря. Я ведь возмездие ваше, со мной надо разговаривать почтительно и через слово прощения просить,– Кеша укоризненно покачал головой.

– Ты че несешь, сморчок бородатый? Вспомнил я тебя. Че мало звиздюлей в прошлый раз получил? Час мы это дело поправим. Не уходи никуда. Вот малость отдохнем, день у нас нынче трудный, суетный, должно к дождю,– посмотрел Кеша на отморозков, нет не пробрало балбесов, как были свиньями, так ими видать и помрут. Недаром народ поговорку сочинил про черного кобеля, которого не отмоешь до бела.

– Ну, будь по-вашему, хотите свиньями быть – будьте,– и пальцами щелкнул. И на месте трех отмороженных обломов тут же появились три черных хряка. Что там с ними дальше стало, не знаю. Толи их милиция, как бездомных и агрессивных перестреляла, то ли обыватели выловили и на колбасу пустили. Кеша же улетел в самую глухомань и живет сейчас в Сибири, в маленькой деревушке. Название не скажу. Я сам оттуда. У нас там хорошо ни отморозков, ни обломов, ни кризисов.

СКАЗКА ПРО БАБУ-ЯГУ

Глава 1

В деревне одной бабка жила – Ульяна Харитоновна. Лет 70-ти, пенсионерка. Всю жизнь в колхозе за трудодни горбатилась, поэтому и пенсия была курам на смех. Кормилась огородом, десяток кур держала, да поросенка. Поросят всегда называла Борькой. Может быть, в молодости какой-то шалопай с этим именем бабке подгадил, чем нибудь, вот она в отместку всех своих поросят так и называла. Характер у Харитоновны был тяжелый. Скверный – можно даже сказать, отвратительный, скандальный и стервозный. Оно и понятно. Родилась-то она белой и пушистой, а жизнь подправила. То война, то перестройка… Да и личная жизнь не удалась. На той-то войне, что Отечественной Великой называют, мужиков-то поубивали. Какая к чертям собачьим личная жизнь?

Вот и доживала свой век одна, как перст, бабка Ульяна. За характер сволочной, односельчане за глаза, прозвали ее Бабой Ягой. И действительно было даже некоторое внешнее сходство с киношной, которую играет актер Миллер. Даже платок Харитоновна повязывала так же – узлом на лбу. Разве что в лохмотьях не ходила и изба у нее на куриных ногах не вертелась. На этом сходство с прототипом и заканчивалось. В отличие от мифической -эта Баба Яга, ничего такого делать не умела, а наоборот – ни в Бога, ни в черта не верила. И будучи в юности комсомолкой, искренне полагала, что их придумали буржуи 2000-лет назад, чтобы легче управлять темными тогдашними рабочими и крестьянами. Опиум – одним словом – больше ничего. И когда Россия вдруг, как по команде, бросилась после-91-го во вновь открывающиеся храмы креститься и причащаться, припала так сказать к истокам, Харитоновна одна, из немногих старух в деревне, осталась при этом своем атеистическом убеждении, а потому креста не носила и икон в избе не держала. В 91-м, когда СССР приказал долго жить, а в Беловежской пуще собрались самые большие тогдашние начальники, чтобы его похоронить, Харитоновне исполнилось 70-т и, была она еще вполне бодрой и здоровой старухой. Только вот жизнь становилась все трудней. В 92-м инфляция взвинтила цены и, на пенсию жить стало и вовсе невозможно. Огород только и спасал.

Деревушка находилась км в 30-ти от областного города и ее жители вскоре одними из первых в стране получили возможность наблюдать, как появляются и встают на ноги так называемые "новые"русские. Они скупали земли и строили себе особняки из кирпича, стекла и пластиковой черепицы. "Это же какие деньжищи люди в строительство эндаких хором вбивают. Где берут?"– чесали в затылках деревенские. Вскоре рядом с деревушкой вырос целый элитный поселок "домиков-пряников", со своей инфраструктурой. Вот эти "новые" и переменили жизнь бабки Ульяны. Началось с того, что кто-то из них начал расспрашивать местных, а нет ли у них в деревне какой-никакой ведьмы или ворожеи, которая умеет что нибудь эдакое. Кто-то возьми да и укажи на избенку Харитоновны – эвон, мол, у нас целая Баба-Яга имеется.

Пошутил, конечно же, всяк знал, что никакая бабка Ульяна не ведьма, про комсомольскую юность и что даже партизанила в прошлую войну знали. Однако пальцем кто-то из озорства ткнул. И как-то днем бабку Ульяну, ковыряющуюся на грядках, кто-то окликнул:

– Уважаемая, не Вы ли Ульяной Харитоновной будете?– у перекошенного забора стоял здоровенный дядька в кепке с длинным козырьком. На кепке имелась надпись не нашинскими буквами и лошадиная морда.

– Ну, я. А че надоть?– Харитоновна выпрямилась и, уперев руки в бока, уставилась на дядьку с лошадиной мордой на кепке.

– Поговорить хочу за жизнь, Ульяна Харитоновна. Просьбишка у меня к Вам есть пустяшная для Вас, если договоримся по душам, то и отблагодарю в меру сил своих финансовых,– заискивающе улыбнулся дядька.

Харитоновна недоуменно пожала плечами и, не видя пока причины для скандала и ругани, ответила:

– Ну, проходи в избу коли так,– в избенке у нее было хоть и тесно, но чисто. Гость, усевшись на табурет, огляделся, хмыкнул и изложил свою нужду:

– Прослышал я, меня Толяном все кличут, что сильная вы ворожея, Ульяна Харитоновна, что всякие там народные способы ведаете и можете удачу в делах наговорить или, наоборот… там,.. порчу навести. Вот с этим к Вам и пришел.

– Да хто это вам ляпнул такое?– возмутилась Харитоновна.– Сроду я такими делами не занималась.

– Да я заплачу Вам, сколько скажете, не сомневайтесь,– Толян выхватил из кармана кошель и затряс купюрами перед носом опешившей бабки.– Бабла не жалко, только помогите!

– Да что стряслось-то, милок? Может чайку заварить?– от вида эдакого количества денег Харитоновна обомлела.

– Да конкуренты, будь они неладны, того и гляди весь бизнес порушат,– стал жалобиться Толян, прихлебывая из старой, расколотой кружки предложенный чай.– Особенно один гад, Борисом звать. Мне бы его как-то нейтрализовать, а с остальными я уж как-нибудь сам управлюсь.

– Борькой говоришь, как моего кабанчика, значит?– Харитоновна мстительно поджала губы, видимо вспомнив давнего обидчика.– Только я ведь тебе правду говорю, не умею я ничего эдакого, а люди наплетут, не дорого возьмут, так что извиняй, милок. Не по адресу ты зашел.

– Я очень хорошо заплачу,– продолжал уламывать несговорчивую "ведьму" Толян.– Вот аванс оставляю,– и вышлепнул на стол веер тысячных бумажек. У Харитоновны в глазах зарябило.

– А ежели, все получится, то в пять раз больше донесу. Только вы уж постарайтесь. Говорят фото для этого нужно, так я принес,– и рассыпал по столу десяток фотографий с изображением толсторожего мужика с маленькими глазками.– Вот он сволочь!– Харитоновна взяла одну фотографию, вгляделась.

– Ну, вылитый мой порося,– и поняв что иначе ей от визитера не отделаться, вздохнув, согласилась.– Ладноть, уговорил. Посиди пока, я щяс,– сходила в курятник, выдернула у сидящей в гнезде несушки пару перьев и, вернувшись деловито перевязывая их черными нитками, спросила у таращившегося на ее действа Толяна.– Чего исделать с иродом?

– Лучше бы, конечно, чтоб загнулся собака, но ежели кондрашка хватит, то и так сойдет,– обрадовался Толян.

– Ну, как скажешь, милок,– Харитоновна запалила свечу, подожгла от нее перья и бросила их догорать в печь, что-то при этом невнятно бормоча.– Все, милок, неделю супостат твой не протянет, сообщила она незваному гостю. Толян, бормоча благодарности, вылетел за порог, хлопнул калиткой и прыгнув в стоящую неподалеку машину, укатил, только пыль столбом. Харитоновна присела у стола, взяла в руки нежданно свалившееся на нее богатство и рассмеялась старческим хриплым смехом. Если бы Толян услышал, что за заклинание Харитоновна прочитала. Это был единственный стишок, который бабка помнила наизусть со времен учебы в школе рабочей молодежи. Автора она не помнила, а слова были душевные. "Наша Маша громко плачет. Уронила в речку мячик. Маша, Машенька, не плач. Не утонет в речке мяч".

Глава 2

Не прошло и недели, как Толян снова объявился у избенки бабки Ульяны.

– Ульяна Харитоновна, голубушка, слов нет, как я Вам обязан, из петли вынули,– рассыпался он в благодарности.– Вот, как обещал, остальные фантики,– и засыпал столешницу деньгами.

Харитоновна уставилась на них, открыв рот.

– И чего с Борькой-то приключилось? – наконец-то опомнилась бабка.

– Ну-у-у, высший класс, влетел на своем "мерине" под Камаз. По частям вынимали.

– А мерин как, жив ли?– поинтересовалась Харитоновна, ей стало жаль пострадавшую из-за хозяина-поросенка бессловесную скотину.

– Ну,.. морду помяло хорошо, а задница ничего. Вполне можно привести в порядок. Но баксов штук на пять потянет. Только вряд ли вдове сейчас до него. А у меня к Вам еще заказец. Мне бы еще одну гниду к ногтю прижать,– Толян сунул под нос Харитоновне фотографию. Та отшатнулась и побледнела.

– Нет, милок, даже и не проси. Не стану я более такими делами заниматься. Не хорошо это. Животина вон невинная пострадала из-за Борьки,– Толян непонимающе уставился на бабку.

– Какая такая животина?

– Ну, ты же сам сказал, что мерину морду смяли,– ответила Харитоновна и чуть не упала в обморок от дикого Толяниного хохота. Ржал он точно, как мерин и махал при этом руками, пытаясь что-то сказать. Харитоновна сунула ему в руки ковш с водой. Толян отхлебнул и, успокоившись, объяснил, что "мерин" – это автомобиль германский "Мерседес". А в аварии ни одно животное, кроме Борьки мерзавца, не пострадало.

– Все равно ворожить более не буду, грех это – Бог накажет,– и Харитоновна впервые в жизни неумело перекрестилась. Подумав при этом,– "Только бы отвязался".

– Да, что Вы, Ульяна Харитоновна, какой же тут грех? Наоборот Вам за устранение таких гадов бонус полагается. Вы только на рожу эту гляньте сволочную. А знаете, как он свой первый миллион баксов наварил? Фонд помощи сиротам и пенсионерам открыл, денег насобирал, да и прикрылся гад. А Вы говорите грех. Грех отказываться на Вашем месте, и заплачу я Вам втрое больше за эту мразь, чем за Борьку,– Харитоновна взяла в руку фото. На нее смотрел исподлобья толстомордый мужчина.

– Да что это у них у всех морды поросячьи?– удивилась она.– Тоже что ли Борькой кличут?

– Не-е-т, этого козла Саньком называют. Ну, так как?– ответил Толян и выложил из кошеля пачку денег.

– Ох, милок,– Харитоновна махнула рукой и отправилась в курятник.

Совпадение ли фатальное или действительно перья жженые со стишком про Машу как-то срабатывали, но не прошло и трех дней, как Толян вновь появился с довольной физиономией.

– Ну, Ульяна Харитоновна, благодетельница, слов нет, как Вам признателен,– размахивал он руками.

– И чего там с Санькой?– робко поинтересовалась та.

– Да все в лучшем виде. Кондратий хватил, лежит под капельницей овощем. Лекарям бабла заслал, чтоб значит прояснить каковы его шансы, говорят, если повезет, то месячишко, другой протянет. А мне больше и не надо. Мне его только на недельку из тендера выбить и нужно-то было. Ну, Вы кудесница. Всем Вас буду рекомендовать. Ну и вот гонорар, как обещал.

– Ты вот что, милок,– бабка Ульяна скривилась,– не надоть меня рикимандовать,– деньги однако прибрала. А про себя подумала, – "Просто повезло тебе, лошадиная ты морда, ну кака из меня ворожея".

– Ну, что Вы, Ульяна Харитоновна, непременно отрекомендую. У моих приятелей точно такие же проблемы по нынешним временам и платежеспособны, Вы не сомневайтесь,– заверил Толян. С тем и усвистал.

И потянулись к избенке Бабы Яги клиенты. Сдержал слово свое Толян, растрепал, где только мог о ее умениях. Харитоновна опять же первое время пыталась отказываться, но эти толстокожие воспринимали ее отказы, как набивание цены и никак иначе. Ну, а потом попривыкла и уже с клиентами разговоров о том, что не умеет ворожить вести перестала. Смирилась. А самое удивительное, что перья куриные, ниткой черной перемотанные со стишком про Машу, срабатывали в 8-ми случаях из 10-ти. Жизнь-то у бизнесменов активная, не жизнь – вестерн, так что перья, может быть, тут и ни причем вовсе. У Харитоновны уже курицы лысые по подворью шастают, все перья на ворожбу извела, а народ прет и прет. И ведь хоть бы кто, чего хорошего просил. Все кого-то со свету сжить норовят. Все всем мешают. Харитоновна рукой махнула. Она-то тут причем? Деньги дурни платят, с жиру бесятся. А ей пенсионерке малоимущей, как не взять? Дом вот заново отстроила, забор поправила, телевизор с экраном огроменным приобрела, стиральную машину опять же. Сами несут, как не возьмешь, тем более ничего и делать то не нужно? Не на грядках чай ковыряться. Курей, правда, жалко ощипанных. Они вон бедные даже нестись перестали. А может проблема в петухе злыдне, разборчивый шибко? Может быть к соседским повадился шлындрать обалдуй? Своими, ощипаными пренебрегая. Стала присматривать и точно паразит, ощипанные ему, вишь ли, не партнерши. Пришлось привязывать, как собачонку. Неделю орал, недоволен, вишь. Ну, у Харитоновны не забалуешь. Но перья драть из живых курей решила все же прекратить. Да и этим, "новым" им какая разница чего там палит бабка. Бумагу стала жечь. Чиркнет имя заказанное, ниток черных намотает, да и в печь. Пробормочет стишок, вот и вся ворожба.

Глава 3

Односельчане стали на Харитоновну косо посматривать. С ней и раньше-то, никто особенно не общался, а тут и вовсе шарахаться стали. В лавку, за чем-либо зайдет, все замолкают. Ребятишек непослушных ею пугают. Сама слышала, как соседская молодуха грозила своему 5-ти летнему постреленку, дескать, слушаться не будешь, позову ведьму Харитоновну – Бабу-Ягу, она тебя съест.

Вот ведь народ. Будь она неладна такая слава и денег не надо. Хоть с деревни съезжай. Раньше-то бывало полается с кем-нибудь из соседей, душу отведет, а теперь ведь никто и слова поперек не скажет. Боятся. Вроде как чужой стала всем и сразу. Словом перекинуться не с кем, кроме поросенка Борьки, да петуха непутевого. Избегают люди, как прокаженной сторонятся. Ну, не объяснять же каждому, что не ведьма она никакая и колдовать сроду не умела. А то, что эти толстомясые к ней прутся и днем и ночью, так это так обстоятельства сложились, с легкой руки Толяна с лошадиной мордой. И решила бабка Ульяна отказывать в ворожбе посетителям. Первому заявившемуся так и брякнула:

– Все, милок, иссякли мои силы, видать стара стала – людей изводить эт тебе не с бизнесом ворочаться. По мелочи ежели чего надоть – приворожить, али удачу привлечь это пожалуйста, а чтоб кого в гроб али в койку больничную – это не могу, сил нет никаких, давление скачет. Так и самой недолго в гроб загреметь,– посетитель – мужчина солидный, представительный, с лысиной, в очках с толстенными стеклами аж подпрыгнул на табурете.

– Так, Вы и на удачу заговоры знаете? У меня на днях Контракт важный заключается с японцами. Посодействуйте, Ульяна Харитоновна, и убивать ни кого не надо, узнают вражины, что Контракт подписан, сами от зависти передохнут,– ну чтож, ляпнула языком, думала отвяжется, а оно вон как повернулось. Делать нечего, взяла тетрадный лист, написала корявыми буквами карандашом "КАНТРАК ПАДПИСАТЬ", белыми нитками перемотала, стишок нашептала, да и сожгла.

– Иди, милок, авось сладится,– и поперло к бабке Ульяне народу пуще прежнего. У очкастого-то с японцами все получилось наилучшим образом, вот он и раззвонил гад облезлый. Да еще ведь и бабы ихнии поперлись, про приворот прослышав. Очередь с утра раннего у ворот. Ждут, когда Харитоновна по хозяйству управится и прием начнет. А тут как на грех еще и в газетенке областной какой-то писака шелудивый статейку пропечатал. Так и назвал морда бесстыжая "Наша Баба Яга" И расписал там чего и не было. Что она, дескать, 25-я в поколении, что это еёная пра-пра-пра в ступе летала на Лысу гору. Этим газетным жукам только бы тираж распродать, а каково опосля людям… им и дела паразитам нету. А к Харитоновне уже и из других, вовсе уж далеких мест, люди потянулись. Плевалась бабка, а ничего изменить не может. Хоть из дому беги ночью аки тать. Начнет отказывать кому либо, сразу шепоток,– "Харитоновна цену поднимает". Не верят ироды и все тут, еще больше денег прут. Бабка уже не знает куда их совать. Хоть печь ими растапливай. Сроду в богатстве не жила, завидовала бывало тем, кто посправнее ее обустроился, а теперь-то поняла какая это морока. И поплакаться, пожаловаться некому. Соседи волками смотрят, сквозь зубы здороваются, того и гляди пожгут ночью избу вновь-отстроенную, из страха да зависти. Пробовала деньги им совать, не берут, подвох видят или грязными считают.