Сказки для взрослых 1

Николай Захаров

Сказки для взрослых 1

СКАЗКА ПРО КОЩЕЯ

Глава 1

Жил Кощей и был он действительно Бессмертный. И сам уж он не помнил, когда это приметил, но видимо однажды кто-то начал приставать с расспросами паскудными. Почему, мол, не помираешь? Вон, мол, сверстники, однокашники все почитай, как один по погостам залегли, а ты чей-то, как-то не особенно спешишь. Ну и так далее. На каждый роток не накинешь платок, как известно… Ну, и чтобы от досужего любопытства избавиться, начал вести Кощей жизнь кочевую, более нескольких лет на одном месте не засиживаясь. Вместе же с бессмертием обнаружил он в себе и еще некоторые способности и умения, для обычного человека не свойственные. Т. е. колдовал по маленьку. Получалось у него это с легкостью необыкновенной. В животных мог превращаться, например. Порчу мог навести ну и т.д. перечислять язык устанет, но все гадостной направленности для рода человеческого. Благодаря способностям своим Кощей не бедствовал, был «сыт, пьян и нос в табаке». Так и прожил целую тысячу лет гулеваня, пируя и пакостя ближнему и дальнему, по расценкам не самым маленьким. Но, в конце концов, и он устал от такой жизни беспутной. Захотелось Кощею покоя, тишины, уюта. А уж век 20-тый на дворе гремит техническим прогрессом. Выбрал Кощей городишко провинциальный, захолустный. Прикупил домишко на окраине, в два этажа, да и поселился. Живет, радуется. Днем в саду-огороде копошится, вечером с кухаркой наемной в подкидного режется. И ничего ему в общем-то от жизни даже и вечной больше и не надобно. Везде был, все видел, обрыдло – хоть и выглядел всего лет на 40-к не более. Так бы и жил поживал, да грянула Первая мировая, мобилизацию объявили и Кощею повесточку принесли. Собирайся, дескать, сокол и отправляйся воевать за Веру, Царя и Отечество. По возрасту очень даже годишься. А Кощей хоть и Бессмертный, но страсть как не любил все эти забавы воинские. А особенно – подчиняться, кому бы то ни было. Пришлось спешно бросить недвижимость и податься в бега. Дело-то привычное, но хлопотное. А в стране тем временем события развивались стремительно. Мировая война привела к развалу Империи, революции и все это "дерьмо" плавно перетекло в Гражданскую войну – т. е. резню. Белые рубали в капусту красных, те белых, а между ними сновало прочее население бывшей империи, выкрасившись во все цвета радуги, и резало тех и других. Все воевали со всеми. Кощей вернулся, в ставший родным дом, не собираясь воевать ни за белых, ни за красных, ни за серо-буро-малиновых. Наверное, потому что вообще был от рождения дальтоником. Власти в городишке менялись – приходили, то одни, то другие, но однажды пришли красные и больше не ушли. Кончилась Гражданская война.

"Ну, наконец-то хоть какая-то стабильность",– обрадовался Кощей. Он уже устал прятаться в погребе от очередных мобилизационных отрядов, рыскающих по городам и весям в поисках рекрутов, по распоряжению очередного временного правительства.

"Пусть красные, мне без разницы",– решил Кощей. И опять, днем в саду копошится, вечером, с той же кухаркой, в подкидного режется. Рано успокоился. Как-то ночью вломились в Кощеев дом вооруженные люди. Все вверх дном перевернули. Хозяина, связав по рукам и ногам, швырнули в телегу и отвезли в ГубЧеКа. А там, какой-то мужик в полосатой рубахе и кепке без козырька, совал ему в нос пахнущую тухлыми яйцами железяку, обзывал непонятным, но обидным словом "Контра" и требовал указать, где спрятал нетрудовые доходы, давал сутки на размышление и обещал "поставить к стенке", чтобы "пустить в расход". Потом Кощея спустили в подвал, предварительно попинав коваными сапогами. Развязать, конечно, забыли. Лежит Кощей, заклинания бормочет, чтобы хоть в туже мышь обернувшись от пут избавиться. Но то ли от волнения слова путает, то ли вовсе способности колдовать пропали – не получается, хоть тресни. Так до утра и провалялся на гнилой соломе бревном, глаз ни разу не сомкнув. А утром лязгнул засов и опять уже знакомый мужик в полосатой рубахе, привычно сует в нос Кощеев пахнущую тухлыми яйцами железяку:

– Я, тебя, Контра, собственными руками из этого вот нагана час кончу",– орет.– Где злато, серебро спрятал, иксплуататор трудового народу?– и рукоятью промеж глаз. Кощей взвыл, он хоть и бессмертный, но не бесчувственный – больно, блин.

– Говори, гад,– пришлось сказать. Там и золотишка-то этого всего-ничего было-то, с пуд. Зачем Кощею больше? Он по необходимости наколдует, сколько ему надобно, да живет. А эту-то гирю использовал, как гнет в кадушке с грибами солеными. Обрадовался мужик в кепке без козырька и хрясь опять рукоятью нагана Кощею по загривку:

– А, Контра, колись, где остальное?– напрягся тот и припомнил, что перед войной, когда баньку рубила ему артель строителей, то гвоздей им не хватило и он наколдовал, сколько попросили – пуда два. Указал и это.

Мужик аж вызверился:

– Ах ты, буржуй недобитый, народ с голоду пухнет, а ты золото на гири да гвозди изводишь,– и снова хрясь наганом.

Баню Кощееву разобрали, гвозди и гирю изъяли. Самого же, тут же, в саду любимом, «к стенке» и поставили. Очнулся Кощей ночью, раны пулевые че-е-ешутся – заживают, стало быть. Хорошо хоть не глубоко зарыли, поленились краснозадые. Выполз из могилы, да и подался, куда подальше – от, почти ставшими родными мест. От треволнений эдаких напрочь утратив все свои колдовские способности, а может по причине возраста преклонного, как ни крути, а 1000-лет это вам не хухры-мухры. Пару соседних губерний пересек, в третьей решил остановиться. А, как и чем жить? Ведь не умеет ничего. Чародейством хлеб насущный всю жизнь добывая, ничему другому научиться не удосужился. А зачем, ежели в ладоши хлопнешь и все само откуда ни возьмись валится? Устроился все же сторожем в горбольницу, еле-еле заведующего уговорил. Документов-то нет. Там же при больнице и поселился. Со временем пообжился, документы выправил. В паспортном столе с его слов записали – Иннокентий Иннокентьевич Бессмертный. А попросту ежели – Кеша. Годков 20-ть даже убавить пришлось, чтобы соответствовать и подольше с места обжитого не срываться. Велели встать на учет воинский. Встал. Даже на сборы 3-х месячные сходил. Там Кешу научили пользоваться винтовкой Мосина, противогазом и саперной лопатой. Из винтовки дали даже пару раз стрельнуть. Так вот и стал Кеша полноправным советским человеком. И стал жизнь вести тихую, законопослушную. Днем отоспится и в больничном саду копошится, ночью с кочегаром больничным в подкидного дурака режется, т.е. имущество больничное сторожит от лиходеев. А страна, между тем, в первых пятилетках корчится, то индустриализация, то коллективизация. Но все как-то мимо Кеши. Так до 2-й мировой в сторожах и прослужил.

Началась Великая Отечественная. На стенах появились плакаты типа – "Родина-Мать зовет" и "Убей немца". Родина-Мать глядела сурово и требовательно, немец был мелкий и жалкий. Не забыли и о Кеше, повесточку серенькую прислали. Почесал он в затылке, вспомнив как в прошлую войну "закосил" от службы,– "Может быть опять в бега податься?"– но вот обстоятельства-то переменились. В прошлый раз он колдовать умел, а нынче кто его беглого дезертира кормить будет? Делать нечего, пошел на призывной пункт. И уже через неделю красноармеец Иннокентий Бессмертный, с винтовкой Мосина, бежал с криком "УРА" на немецкие танки. В этой атаке ему и "прилетело", немецкой же пулей, прямо в лоб.

Очнулся Кеша от пинка в бок. Лоб и затылок че-е-е-шутс-я-а – заживают, стало быть. Глаза разлепил и увидел супостата, ну точь в точь, как на плакатах, только морда наглая:

– Rusische sweine, aufstein,– рявкнул супостат и снова пнул Кешу в бок. Кеша в гимназиях не обучался и языка немецкого не знал, но быстро сообразил, чего от него хочет эта плакатная бестия, а пинки по ребрам ему еще в ЧК ой как не понравились, поэтому дожидаться третьего пенделя не стал, а быстренько привел тело в вертикальное положение.

Немец, прикладом промеж лопаток, указал в каком направление необходимо двигаться и, произнес фразу на русском языке, явно почерпнутую из солдатского, засапожного разговорника: – Даваль, пошель,– ну и "пошель". А куда нахрен денешься? Кеша хоть и бессмертный, но не бесчувственный же и пулю получать снова ему ох как не хотелось. Идти-то, правда, совсем недалеко нужно было, метрах в 200-х дорога, а по ней уже целый полк пленных красноармейцев пылит. Немец на прощанье ткнул стволом винтовки Кешу в спину, рявкнул: – Schnel,– и Кеша влился в уныло бредущую колонну.

Шли до вечера – ни привалов, ни кормежки. Вечером колонна втянулась в большое довольно село. Бабы повыскакивали и даже кой-какой еды накидали. Картошка в основном, да ломти хлеба. На ночь загнали в какой-то амбар или склад без крыши. Видно снарядом снесло. И хорошо – иначе просто задохнулись бы в тесноте. Амбаришка то так себе -10 на 15-ть, а народу за 1000 душ. Только что не стояли. Присел Кеша в уголок, привалился к стене, заснуть попробовал. Только на пустое брюхо что-то ему не засыпалось. Вспомнил столовку больничную. Потом вспомнил времена, когда ему еды наколдовать было проще, чем немцу "пошель" выговорить. "Эх, сейчас бы хоть сухарь какой-никакой плесневелый и тот бы ушел за милую душу",– подумал Кеша и с досады пальцами щелкнул. И то ли в свое время пуля комиссарская, что-то в мозгах не туда сдвинула, а теперь немецкая назад вправила, но только вернулась к Кеше эта его способность – из ничего продукты питания создавать. Подтверждением чему являлся заплесневелый сухарь, который Кеша судорожно сжимал в руке.

– Тебя как зовут, земеля?– от неожиданности Кеша вздрогнул. Рядом сидящий красноармеец смотрел на него сурово и требовательно, почти как плакатная Родина-Мать. – Кешей,– просипел Кеша.

– А меня родители Иваном нарекли. Ты меня не помнишь? Мы же из одной роты,– Кеша присмотрелся. Лицо круглое, рябое, голова стриженая под ноль, обычный солдат, разве что здоров лосяра, косая сажень в плечах. – Нет, не припоминаю,– вздохнул Кеша с сожалением.

– Ну и ладно. А скажи, Кеша, как это у тебя ловко с сухарем получилось? Я видел, пустая рука была и вдруг… откуда взялся? – Наворожил,– честно признался Кеша.

– Ну-у,– удивился Иван.– А еще могешь? Или слабо?

– Попробую,– пробормотал Кеша и, представив мысленно булку хлеба, щелкнул пальцами.

– Ну, ты даешь!– восхищенно прохрипел Иван. Обнюхивая буханку ржаного хлеба.– Да она еще теплая прям, как из печи только что,– от запаха свежеиспеченного хлеба у Кеши закружилась голова, в животе заурчало, а рот наполнился слюной. Организм требовал пищи.

– Слышь, Кеша – это ведь Иннокентий? А по батюшке как? Иннокентьевич? Слышь, Иннокентий Иннокентьевич, мил человек, а окромя хлеба, мясного чего сварганить не могешь?– Кеша щелкнул пальцами, уже гораздо увереннее и по полу покатилась банка стандартной армейской тушенки.

– Елки метелки!– восхитился Иван, подхватывая банку. На запах хлеба, носы и желудки сидящих в амбаре красноармейцев, среагировали, так же как и Кешин, а через минуту в сторону Кеши с Иваном уставился весь личный состав, находящийся в амбаре. Пара тысяч голодных глаз. Глаза смотрели требовательно и сурово. Родина-Мать с плаката гораздо ласковее. И Кеша понял, что ежели он – рядовой красноармеец Бессмертный, немедленно это требование не удовлетворит, то участь плакатного немца, проколотого красноармейским штыком, будет завидной по сравнению с его. Колоть нечем, просто порвут в лохмотья. Ну, и в общем – весь следующий час – теперь уже и не Кеша вовсе, а Иннокентий Иннокентьевич /и никак иначе/, щелкал пальцами, обеспечивая весь пленный полк хлебом и тушенкой. Справился, а ведь даже в лучшие свои времена в таких количествах продукты производить не приходилось. Будучи Кощеем, Иннокентий Иннокентьевич предпочитал чародейством злато да серебро производить, а уж на них приобретать еду и питье. Оно и понятно, ежели ты повар никакой, то будь ты хоть каким колдуном, а ничего путного и съедобного не получится. Хлеб да тушенка – это просто. А вот когда кто-то попросил щец сварганить и Кеша пальцами щелкнул, то хлебнув из котелка, желающий тут же выплюнул содержимое на пол и непечатно выражаясь, отплевывался еще с полчаса после этого. Не получились щи. Более ни кто к Кеше, с просьбами подобного рода не обращался. Ну, делает человек хлеб и мясо, а более ничего не умеет. И на том спасибо. Какого рожна еще надо? Воды, правда, попросили. И тут Иннокентий Иннокентьевич не обманул ожидания – целую бочку сто ведерную из ниоткуда выдернул и даже с краном. У них при больнице такая же стояла в саду, для поливки, Кеша почитай 20-ть годков ежедневно рядом с ней терся, потому и наколдованная получилась с больничной одна к одному, а может быть она самая и переместилась из сада прямо в амбар. "То-то завтра больничные работнички удивятся, когда ее на месте не увидят",– Кеша довольно хмыкнул и, щелкнув пальцами, сотворил тысячу кружек, ну а так как из металлов понимал только золото, то из этого презренного металла они и получились. Никому, правда, до этого и дела не было. Расхватали, подумали, что из меди. Таким же макаром все не имеющие котелков и ложек получили по комплекту и опять же из того же металла. Кто-то из пленных робко попытался попросить Иннокентия свет Иннокентиевича: – А нельзя ли зелена вина для сугреву?– но тут же получил от близ сидящих по шеям.– Ишь че захотел, босота, может тебе еще и девок в сарафанах?– амбар дружно скреб ложками в банках, которые, кстати, были из серебра /ну, не знал Кеша других металлов/, да и не признавал видимо подсознательно за полезные.

– А чего, ты Иннокентий Иннокентьевич, еще могешь, окромя как хлеб с мясом и водой производить?– это Иван, душа неугомонная, встрепенулся.– А вот табачку бы сейчас…

Кеша задумался. Раньше-то он много чего умел, до чекистского нагана. Табакокурением, правда, никогда не увлекался и потому не представляя, что это за зелье и каково оно на вкус, развел руками с сожалением:

– Нет, Вань, этого не умею. Вот глаза раньше умел отвести, сейчас не знаю – может и не получится.

– Это как так… отвести?– заинтересовался Иван. Кеша щелкнул пальцами и исчез.

– Елки метелки! И чего мы тогда тута сидим? Эта ты же немцам могешь глаза замылить такоже?

– Ну-у-у, не знаю. Попробовать надо,– засомневался Кеша, возвращаясь в видимое состояние.– Одно дело самому спрятаться, а 1000 человек – это я и не делал никогда.

– А ты попробуй, мил человек, вдруг получится,– Кеша щелкнул пальцами, амбар опустел и только по хором выдавленному тыщей глоток "Ох", и другим звукам, можно было понять, что тут кто-то есть.

– Ох, ни фи-и-га себ-е-е. Ну, Иннокентий Иннокентьевич, ты уме-е-лец.

Народ тем временем пришел в себя и к месту, где обосновались Кеша с Иваном, стали пробираться наиболее активные. Один из них – дядька солидный, в очках, петлицы ободраны, но понятно и без знаков различия, что, по-видимому ,командир и не маленький, хлопнул Кешу по плечу и пробасил доверительно:

– Я, Иннокентий Иннокентьевич, коммунист и во всякую там чудесию не верю, потому как материалист, а тому, что ты тут творишь, наверняка имеется научное объяснение. Читал я что-то там такое, о том, что и мысль человеческая материальна. Ну и вообще, мы коммунисты за то чтобы сказку сделать былью, рождены, можно сказать, для этого. Даже песня такая есть. А значит удивляться и охать не будем, а давай думать, как нам твои способности использовать, чтобы из плена фашистского, позорного освободиться, и к своим пробиться. Согласен ли со мной?– Кеша кивнул, попробуй не согласись, когда на тебя с плаката Родина-Мать смотрит, да еще руками при этом размахивает. Да и сказать по чести – жалко ему впервые в жизни этих людей стало. Ведь живут на белом свете всего ничего, да еще и маятно как.

– Ну, вот и ладненько. Тогда сделаем так. Утром немец двери отопрет, ты им сволочам глаза отведи, а уж дальше мы как-нибудь сами управимся. Фамилия моя Власов, исполнял обязанности комбрига. Честь имею,– очками сверк и отвалил. Ночи летние короткие, но немец он по распорядку железному живет и двери амбарные отпер только часам к 8-ми. Стоят супостаты и тупо смотрят на пустой, как барабан склад. И тут началось!! Невидимая сила налетела и, сворачивая фашистские шеи, потекла из амбара. Ну, в общем-то и не много их этих фрицев то было. Взвод охранный. Так что через пять минут все было кончено. Обозники еще из ЧМО /части материального обеспечения/, человек 40-к, да трофейщики из "Annewerbe"– ну эти не вояки. Через 10-минут село от оккупантов очистили.

Кеша в свалку не лез, из амбара вышел последним, дождался окончательной виктории над противником и чары с красноармейцев снял. Радостные все, возбужденные. Власов обниматься полез. – Ну,– говорит,– спасибо тебе, Иннокентий Иннокентьевич, от всей Красной армии. Дойдем коли до своих, буду ходатайствовать о представлении тебя к ордену. Верти дырку в гимнастерке – мое слово верное. – Служу трудовому народу,– рявкнул Кеша, как учили и даже каблуками стоптанных ботинок щелкнул. – Ну-у, орел,– изумился комбриг, опять оказавшийся при исполнении.– А ведь с виду не скажешь и росточком не вышел, и лицом невзрачен, но орел. При себе оставляю, будешь исполнять обязанности ординарца. Согласен ли?– Кеша уже привычно кивнул. Попробуй тут не согласись, когда Родина-Мать в лице комбрига зовет. А про себя подумал,– "А не пошли бы вы все с вашей войнушкой к едреней фене – это я от призыва отвертеться не мог, по причине отсутствия способностей колдовских, а теперича мне оно надо? В ту войну – за Веру, Царя и Отечество, а в нынешнюю за что? Церкви поразвалили, Царя расстреляли, Отечество загадили так, что дышать невозможно. Не страна – помойка. Сидит, правда, в Первопрестольной, в Кремле, какой-то кавказец-басурманин, с фамилией-кличкой Сталин и именно его велят поминать опосля Родины-Матери, когда на танки с винтовками гонят, но нет не греют что-то душу эти лозунги трескучие",– и решил Кеша, снова Кощеем себя почувствовавший, уйти в отставку по собственному желанию – причем немедленно,– «Только вот с Иваном попрощаюсь из вежливости»,– приглянулся ему чем-то паренек, может искренностью своей и тем, с каким восхищением на Кешу глядел, а может уважительностью. Кешу ведь во всю его 1000-летнюю жизнь никто по имени отчеству не величал. Кощей, да Кощей. Тьфу! А тут – "Иннокентий Иннокентьевич. Вон комбриг в ординарцы определил и вроде как начальником непосредственным стал, однако рядовым не называет, а по имени отчеству уже, не иначе. А чья заслуга? Понятно, что Иванова, он пример подал",– разыскал Ивана, да напрямую и предложил, свалить пока не поздно.

Тот глаза вытаращил. – Да ты че, Иннокентий Иннокентьич? Как можно? Родина жеж, Мать жеж, в опасности жеж? А присяга? – Да плюнь ты, Вань, на ту присягу. Где мы и где присяга? Час вот немчура на танках подтянется и наступит у всех веселая жизнь, я уже лязг гусеничный слышу. Конечно, можно и этим глаза отвести и я, пожалуй, Власову помогу народ в леса увести, ну а уж дальше извини. Либо ты с Власовым, либо со мной. Думай?– а тем временем /Кеша не ошибся/ в село медленно вползала колонна танков. А вооружение у освободившихся так себе – стрелковое в основном и то в недостаточном количестве. Понятно, что опять вся надежда на Кешу, с его умением глаза замыливать. Ну, щелкнул пальцами. А Власов-комбриг, уже по ротно и по взводно людей рассортировавший и не подумал в леса их уводить. Кричит: – Товарищи, у нас преимущество мимикрии, враг нас не видит, подпустим поближе. Из танков облегчиться, оправиться выползут – тут мы их голыми руками и передушим,– и ведь послушались. Затаились, ждут. Танки вползли в село и, не обнаружив противника, остановились. Танкисты выползли из-под брони и первым делом ринулись к колодцам. Гогочут, водой друг друга поливают. И тут опять налетела сила невидимая и в пять минут шеи танкистам-фрицам посворачивала. Никто из них ничего понять не успел. Сноровка у бойцов растет. Кеша морок снял и опять Ивана разыскал. – Ну что, надумал?

– Извини,– говорит Иван,– не могу. Жизнь короткая и если на войне не убьют, то как я потом в глаза детишкам будущим погляжу. Что отвечу им, когда спросят,– "А ты, папка, почему от врагов Родину-Мать не защищал, как другие папки? Эвон у них сколь орденов да медалей, а твои где?"– что тогда им отвечу? – Да уж…– такого ответа Кеша услышать не ожидал. Детишек Ивановых будущих, с их расспросами, как-то не учел. – Ну, что ж – Вольному воля,– на прощанье сотворил бойцам пару тысяч банок тушенки и хлеба столько же. И ни с кем более не прощаясь, за околицу умотал. Ушел Кощей в леса дремучие. Нашел заимку брошенную, поселился, живет. Надоели ему людишки, век-бы их не видел. А людишки нет, нет, да напоминали о себе. То самолет в небе проревет, то где-то артиллерия прогрохочет. А однажды, года два спустя, вышла к заимке Кощеевой группа человек в сто. Партизанский отряд в рейде. Кощей за два года бороду отрастил до пояса и выглядел старцем преклонных лет, а потому расспросами докучать не стали и так все понятно. Особенно не притесняли, отоспались пару суток вокруг сторожки, лес, правда, загадили на 5-ть гектаров вокруг и дальше подались. Командир партизанский на прощанье посоветовал:

– Ты бы, дед Иннокентий, ушел пока отсюда куда подалее, за нами каратели уже вторую неделю с собаками шарахаются. Немец нынче злой, сожгут вместе с избенкой живьем, с них станется,– Кеша кивнул, а про себя подумал,– "Ну, уж фиг. Я тут привык. А ежели и впрямь заявятся, то уж как нито глаза отведу и пережду".– Эх, мало били Кощея в ЧеКа. Застали опять врасплох, только теперь уже немцы. Ворвались ночью в сторожку, все вверх дном перевернули, хозяина полусонного по рукам и ногам связав, в подводу бросили. И щелкать Кощею, в таком положении, оставалось разве что челюстями.

Привезли в городишко и доставили в местное отделение гестапо. А там мужик-немец в черном пиджаке и в фуражке с черепом, стал орать на Кешу и совать под нос железяку, воняющую тухлыми яйцами:

– Говори где партизанская база?– орет и хрясь рукояткой промеж глаз. Ну, все как в ЧеКа, только те злато-серебро требовали, а этим какую-то "базу" подай. Знать бы еще, что это такое. Кеша так прямо и сказал: – Не знаю, вашскобродь, ни про какую базу,– и тут же получил снова рукоятью по голове.

Ну, не бесчувственный, хоть и бессмертный был Кощей – поэтому взвыл и согласился, и показать, и довести, и погрузить – ежели такая надобность возникнет. На ночь швырнули Кешу в подвал, попинав предварительно коваными сапогами. Развязать естественно забыли. "Видать во всех организациях подобного толка порядки одинаковые",– подумал Кеша. Так до утра и провалялся. А утром громыхнул засов и уже знакомый немец, в фуражке черепастой, распорядился арестанта вывести. Пинком подняли, пинками и вывели. – Ну, дед, пошель,– тут Кеша взмолился: – Дозвольте, вашскобродь, нужду справить, мочи нет терпеть!

Гестаповец махнул рукой, путы сняли. Кеша пальцами щелк, да и через забор скок. Бежит, радуется. Сзади немец орет: – "Chalt",– потом стрелять начали. Поздно Кеша свою оплошность понял. То ли от ударов по голове опять, что-то там в голове сместилось неправильно, но не сработал щелчок. Морок не получился. Очнулся Кеша ночью, раны пулевые че-ешутся, зарастают. Прикопали черепастые тоже не глубоко. Выполз из могилы и подался в лес. Идет, пальцами щелкает, даже в ладони пару раз хлопнул. Нет, пропали способности будто и не было их вовсе. Двое суток брел, пока не вышел на дозор партизанский. Тут Кеше повезло, на знакомцев наткнулся. Именно они и проходили мимо его сторожки. Выслушали, посочувствовали, накормили. И гнать не стали. Оставили при кухне стряпухам в помощники. А страна тем временем воевала, ну и Кощей волей-неволей с ней вместе, как мог.

Глава 2

Май-45-го Кощей встретил в Берлине, куда военная судьба его забросила. Бороду еще в отряде сбрив, выглядел молодцом и ждал, как и все, дембеля. И тут опять не повезло, нарвался случайно на Ивана. На одной из улиц берлинских лоб в лоб столкнулись. Да уж, тесен мир. Кеша то Ваню не признал, изменился парень за 4-ре года, а вот Ивану это труда не составило. Признал Иннокентия Иннокентьевича – кормильца. Ванька, как и мечтал, весь в медалях.

– Ну что, Вань, не стыдно будет теперь детишкам в глазенки смотреть?– спросил Кеша

– Нет, не стыдно,– отвечает Иван, да и хвать Кешу за ворот.– А вот тебя, мил человек, совесть моя красноармейская велит сдать, куда следует за дезертирство, тогда в 41-м,– и сдал в СМЕРШ. Была в те времена такая сердитая организация в армии. Ну, а там опять битье и пистоль ТТ вонючий под нос. Даже привычно. Расстреливать не стали. Война, Слава Богу, кончилась. Отправили на Колыму.

Лучше бы расстреляли. Даже Кощей норм Колымских не выдерживал, падал. Люди же обычные, мерли как мухи. До 53-го, пока кавказец-инородец дуба не дал, почитай – 8-м годов Кеша горбатился на "хозяина" и эшелон руды, одной киркой за эти года наковырял. Потом была амнистия. Кеша поехал в Смоленскую губернию – все же места знакомые, обжитые. Устроился в колхоз по специальности – сторожем. Колхоз домишко предоставил. И снова стал Кеша жить жизнью тихой, законопослушной. Днем отоспится и на приусадебном участке копошится, ночью с колхозным пожарником в подкидного режется, т.е. охраняет колхозную собственность от лиходеев. А страна тем временем шарахалась, то в "оттепель", то в Карибский кризис, в космос летать люди начали, чего-то там поднимали, осваивали, ускоряли, догоняли, перегоняли. Но как-то все мимо Кощея.