Журнал «Рассказы». Край забытых дорог

– Что значит питают? – голос Петра поневоле дрогнул.

– То и значит! – старуха презрительно фыркнула. – Жрёт ходоков зазор, ширится да растёт. Вон-ка, брат твой ещё в конце осени сгинул, а зазор как висел, так висит! С каждым рассветом у церкви, как в насмешку, является! Вроде гляжу: тускнеть понемногу начал. К лету иссяк бы совсем и высох. Нет, ты на горе явился! Всегда вы, Ушаковы, были алчные твари! Всё село через вас страдало и продолжает страдать! Уезжай отсюда, тебе говорю! Коль соберёшься, так снарядим повозку и, куда надо – туда и свезут. А нет… так пеняй на себя!

Пётр выдохнул шумно, топорща усы. Поутихнувшая было злость вспыхнула пуще прежнего. Ах ты ж, старая дрянь! Обдурить его, значит, решила? Небось и сами не дураки были на той стороне пошастать, с нечистью поторговать, а теперь-то Пётр им всю малину испортил! Дело понятное: земля, на которой церковь стоит, – всё Ушаковых владения. Одного барина они извели, а тут другой появился. Ушаковы им, гляди-ка, страданья несли! Да всё село их полями кормилось! Всем работы хватало! А теперь, как отец, значит, помер, так можно и сына его…

Пётр рванулся вперёд и – откуда только силы взялись! – схватил старуху за горло.

– Говори, что с братом моим сотворили, старая гадина! – прошипел ей в лицо. – Говори немедля, не то придушу, как кошку!

– У-у-у! – протянула та, будто и не чуя руку на шее. – Значит, в зазор ты всё же полез! Зря спасти тебя, выходит, старалась. Ох, дурачина ты, Пётр! Слушай же, бестолочь, да мотай на ус. Ты уж не целый теперь, потому как червей он внутрь тебя подселил. Чем чаще ходишь туда, тем скорей в тебе черви растут. Изгрызут тебя напрочь всего, как брата твоего изгрызли!

Захрипела, цепляясь за пальцы Петра. Те сами собой сжали цыплячью старухину шею так, что морда у той посинела. Старуха задыхалась без воздуха, а Пётр – от злости!

– И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! – завизжало вдруг оглашенное, и в Петра врезался Гришка. – Отпусти-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!! Отпусти-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!

Пётр отшатнулся, разжал пальцы, упал. Гришка свалился сверху, замотал, как мельница, кулаками. Пётр только успевал уворачиваться. Старуха хватала ртом воздух, что-то выдавливая из придушенной глотки.

Кое-как Пётр расслышал:

– Да чёрт с тобой, дохни! Но помни одно: оттуда таскаешь – себя одного погубишь. Но коли туда чего принесёшь…

Пётр, пропуская мимо ушей старухины ругательства, отпихнул, наконец, Гришку. Очумело подхватил брошенный каргой узелок и помчал к своей церкви. На этот раз его никто не преследовал. Наоборот – все расступались, и он долго ещё чувствовал спиной суровые взгляды.

* * *

В зазор он шагнул на другое же утро. Постоял немного, глядя, как красиво бликует-переливается на солнце река. В такт ей в голове извивались мысли: «Надурить меня вздумала, старая гадина! Скрыть злое деяние, на нечисть свалить! Ну то мы ещё поглядим! Да, поглядим!»

Что он собирался глядеть, в голову не приходило. Знал: раз в первый раз тетрадь Мишани нашёл, то и сейчас какую-никакую улику отыщет! Пускай мужики необразованные боятся зазора, но он-то не зря столько лет алхимию изучал! Всё можно объяснить с помощью науки, понять природу происходящего, выявить закономерность! Может, сам Господь Бог его к родному дому привёл! Кто ж ещё в этой глуши стал бы разбираться в устройстве зазора? А Пётр изучит его, выявит первопричины явления… Да может, вообще, вся война после такого открытия по-иному пойдёт!

(…ну а коль по пути попадётся товар, так что ж, не упускать же возможность!..)

Он не замечал, как мысли его прыгали, скакали одна на одну, противореча друг дружке. Наоборот, всё казалось ему правильным и логичным. Каждый свой шаг Пётр мог объяснить саму себе очень резонно. А мысли всё вгрызались в него, всё мельтешили…

На той стороне Пётр, однако, немного пришёл в себя. Тряхнул головой, огляделся.

Село здесь не изменилось, оставалось таким же пустым и вымершим. Но Петру уже не было так страшно, как в первый раз. Было только неуютно и хотелось вернуться назад – это да. Но он быстро взял себя в руки и зашагал вниз по склону.

На этот раз обыскал он усадьбу тщательно, но никаких следов Миши в ней не нашёл. Уже выходя, заметил висящий на гвоздике крест. По виду – из того же серебра, что Миша ему присылал. Сунул в карман. На улице огляделся ещё раз – чудилось, что скоро снова что-то взвоет за мёртвым лесом.

Отогнав от себя плохие думы, он вошёл в зазор и вернулся в Полесьево.

К ночи заухали совы.

Пётр, чуть дыша, глядел в щели оконных досок – ждал Плетня. Но из рощи вышло что-то другое. Что-то крупное, изломистое, подволакивая ноги, шло к церкви.

– Ухуху! Крест! Ухуху! – забилось о древесину головой существо. Пётр содрогнулся, разглядывая «покупателя». То была высоченная тварь, будто сшитая из мёртвых птиц. Вороны, воробьи, кукушки, филины, кулики – пернатые тушки срастались между собой, скреплённые сухими ветками, словно грубыми швами.

– Оплата вперёд, – осмелев, заявил Пётр.

Тварь посмотрела бельмами мёртвых птичьих глаз, будто задумавшись. После кивнула. Выудила из ниоткуда мешочек с монетами, показала ему, кинула под окно.

– Ухуху! Птицик оплатил! Ухуху! Птицик покупает крест! Ухуху!

Пётр ринулся ко входу, не глядя, кинул во двор уже проржавевший крест и заперся, подперев дверь доской. Вернулся к окну – Птицика там уже не было. Спустя несколько минут тот вновь появился, заухал, защёлкал безжизненными клювами.

– Птицик доволен! Ухуху! Птицик рад! – прокричал он множеством птичьих голосов. Фёдор успел заметить в одном из клювов крест. – Птицик уходит! Ухуху! – И он неуклюже зашагал в сторону леса.

Когда он исчез, Пётр прокрался на улицу. Под окном и впрямь лежал мешок со златниками – те приятно холодили руку посреди тёплой весенней ночи.

* * *

Война подбиралась всё ближе. За холмами горели сёла, сверкали вспышки, доносились далёкие крики. Полесье ещё жило своей спокойной жизнью, но по вечерам всё чаще тянуло гарью из-за леса, всё сильнее виднелись яркие всполохи на горизонте.

В селе появились смотрящие. Целая троица их наведалась к полоумной старухе, о чём-то пробеседовав с ней до вечера. Пётр наблюдал за ними с холма, не решаясь больше спускаться в село. На счастье, и голод его поутих. Есть теперь совсем не хотелось, но Пётр насильно заставлял себя сжевать пару сухариков да сделать глоток воды.

Иногда Пётр ловил на себе тяжёлые взгляды смотрящих, но те не поднимались к нему, предпочитая пугать мужиков.

Плохи дела – раз государевы люди здесь, значит, война совсем близко.

Надо бежать, крутил в голове Пётр, но вместо этого, как привязанный, каждое утро наведывался в зазор. Он уже не пытался обмануть себя тем, что ищет по ту сторону Мишу. Нет, просто черви в его голове утихали только в чёрном селе. И вели себя смирно вплоть до самой ночи, пока не приходил к нему очередной покупатель.

А потом опять начинали ползать внутри, извиваться, выгрызать Петру внутренности. И не было от них никакого спасения, пока Пётр не нырял в жадно лоснящуюся пасть зазора. Он уж совсем забыл, как собирался изучать природу сего явления, но всё больше разгоралась в нём жажда наживы, распирая изнутри гнойником.

За последние вылазки он добыл две позолоченные спицы да разбитое зеркальце со сколотой ручкой. За спицами пришёл Ржец – тварь притворилась конём, но затем раскрылась, подобно бутону цветка, и на разросшихся рёбрах проковыляла к окну.

– Пф-ф-ф-р-р-р-родаёшь? – загоготала, кивнув на спицы, которые Пётр держал в руке.

Он кивнул. Так же, как и с Птициком, выбросил товар за дверь, получил оплату. Ржец аж зацокал копытами от радости, раззявил морду, разорвав её на несколько частей, ухватил спицы длиннющим языком и, сгорбившись, уцокал во тьму.

За зеркальцем никто не пришёл. Пётр уже было подумал, что сплоховал, забрав с собой не ценную вещь, но перед рассветом чернота у леса зашевелилась. Пётр пытался разглядеть «покупателя», но ему виднелась лишь густая высокая тень с расплывчатыми очертаниями, будто бы он был пьян и никак не мог свести глаза перед собой.

– Сядь-ка спиной к окну, – прошелестело существо словно бы прямо у него в голове. – Поглядись в зеркало. Да на меня не смотри – свихнёшься.

Пётр послушался. Старательно отводя глаза от темноты позади себя, он наткнулся на собственный воспалённый взгляд. И даже забыл про гостя, в такое пришёл смятение. На него глядело измученное худое лицо. Борода свалялась сосульками, губы спеклись в уголках. Только глаза лихорадочно блестели, словно бы у безумца.

«Что со мной стало?!» – сжалось у Петра сердце.

Зеркало замерцало, очертания его растаяли, и оно исчезло. В руке вместо него появился мешочек с монетами.

– Беги теперь, – прошептали словно над ухом. – Он уже рядом. Только не кличь помощи в ночном лесу. Иначе я вернусь, но тебе уже нечего будет продать мне.

Тьма рассеялась, а Пётр, наконец, вздохнул полной грудью.

В очередной раз Пётр шагнул в зазор непривычно холодным утром. Перед тем как провалиться внутрь, он заметил знакомый силуэт в конце дороги. Старуха, нахмурившись, смотрела на него, а затем скрылась за поворотом.

Товар на этот раз долго не находился. Пётр уже обошёл всё село, как вдруг раздался гулкий, протяжный вой. Задрожали колени. Не помня себя от страха, Пётр побежал к зазору, спотыкаясь и едва держась на ногах. Чёрное солнце давило, нависнув в зените, и будто росло в размерах. Небо словно покраснело ещё ярче, насмехаясь над ним. Фёдор, наконец, увидел знакомую дымку и из последних сил припустил к ней.

Внезапно он споткнулся обо что-то и полетел кувырком. Рывком поднявшись, обернулся – из земли торчала ржавая сабля с серебряной рукоятью. Недолго думая, Фёдор рванул её и, едва вытащив, побежал дальше. Вой за спиной усиливался, приближаясь. Вдалеке нарастал гул.

Он влетел в дымку кубарем, распластавшись на земле «живой» стороны. Сабля упала в траву, а Пётр зарыдал – от ужаса, от того, что чуть не настигло его там, на другой стороне.

Взяв себя в руки, он наконец поднялся и, подхватив добычу, тихонько побрёл к себе.

Ночью обессиленно сидел на полу, прислонившись спиною к стене, пока в окно не застучали.

– И-и-ищут тебя, и-и-ищут, – прохрипел огромный полусгнивший труп по ту сторону. Вся спина его была утыкана могильными крестами, из окна явно тянуло свежей землёй. – Пора бежать, Петенька, уже совсем пора, – он засипел в удушающем приступе кашля вперемешку со смехом.

– Сабля на дворе, – устало сказал Пётр. – Деньги оставь под дверью.

Сейчас, когда черви внутри него успокоились, он ясно осознавал, что бежать ему и правда пора.

– Ну купе-е-ец, купе-е-ец! – захихикала тварь. – Удружил, Петенька, благодарю, – и сгинула из виду.

Спустя полчаса Пётр вышел за дверь – златники лежали на крыльце. Пересчитав их и сложив в общий мешок под полом, он без сил свалился на лежанку и тут же уснул.

* * *

Из сна его выдернул громкий стук. Пётр открыл глаза, резко сел. Вокруг стояла кромешная темнота. Как же это… Ведь даже в самой тёмной ночи виднелись какие-то очертания. А теперь словно глаз выколи!

Он прислушался. Уловил чей-то тихий голос.

Пришли. Это за ним пришли!

Снова заколотилось что-то под дверью, и Пётр вдруг понял – его здесь запирают! Заколачивают, будто в здоровенном гробу!

Бросился к окнам, стал стучать. Ни капельки света не проникало оттуда.

– Богдан, неси факел! – зычно заорал кто-то под дверью. Пётр узнал голос Фёдора.

– Что вы творите?! – крикнул он. – Немедленно выпустите меня отсюда!

Ответом ему стал гул разгоняющегося огня.

Пётр заметался – куда бежать?

Черви проснулись, закопошились, закрутились в мозгах. Пётр замычал, бросился к тайнику, отогнул доску. Прижал к себе мешок с золотом – неожиданно помогло, черви чуть поутихли.

Огонь уже заплясал по стенам. Пётр сообразил – колокольня! Бросился к винтовой лестнице, ведущей наверх. За всё время он ни разу сюда не ходил – было незачем. Теперь же бежал сломя голову, даже не думая, что и оттуда спасения нет – слишком высоко. Прыгнешь – шею свернёшь.

Наверху лежал сбитый потрескавшийся колокол, уже давно покрытый пылью и бурый. С высоты колокольни виднелась другая, отражённая, – на той стороне Полесьево.

Внизу затрещал огонь, подбираясь к Петру.

Он вздрогнул, поднялся. Заозирался, схватив покрепче мешок.

Перед церковью молчаливо застыла толпа, завороженно глядя в огонь. Даже Гришка не бесновался, сидя на четвереньках у ног старухи.

– Будьте вы прокляты, нелюди!!! – заорал Пётр, но никто на него даже не глянул.

Выползшее из-за купола солнце блеснуло лучами о грани зазора. Пётр прикинул на глаз расстояние до той, отражённой церкви. Нет, не допрыгнет!

Опять заметался по кругу и вдруг заметил напротив такое же мечущееся движение. Он замер, вглядываясь в силуэт за бликующей дымкой.

Силуэт помахал рукой.

Отступил, приглашая.

Пётр застонал. Не допрыгнет! Да только какой же тут выбор?

По ту сторону зазора висело на небе, словно усмехаясь, чёрное солнце.

Пётр отошёл, насколько возможно, примеряясь к разбегу.

– Ну, с богом! – сказал он.

Перекрестился, в два прыжка разогнался и, вскочив на деревянный уступ, оттолкнулся и прыгнул.

Он успел заметить собственное злобно-ликующее лицо в отражении, а потом врезался в дымку, как в битое стекло, – остро, болезненно. Ощущая, как его кромсают, режут на части осколки зазора. Как разрывают изнутри подросшие черви.

Придя в себя в отражённой колокольне удивился – живой! Раздумывать было некогда, и он быстро пополз вперёд. Руки загребали пыль и древесную крошку.

Содрогаясь всем телом, Пётр приподнялся, глянул в сторону. И замер в ужасе.

Высушенный труп у стены раскорячился в жуткой позе. Пётр с трудом сглотнул, подошёл поближе. И прислонился к стене, чтоб не упасть. Он узнал его.

Миша.

Только сейчас Пётр заметил, что стены колокольни исписаны чёрно-красным.

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

Куда ни посмотри, повсюду одно и то же незнакомое слово.

На дрожащих ногах Пётр сполз по стене, закрыв лицо руками и покачиваясь. Ему не было жалко брата. Черви выгрызли все его чувства, оставив одно только – страх.

Снаружи протяжно завыло. Загрохотало, колокольню тряхнуло. Пётр вздрогнул всем телом, заозирался.

Ему плевать уже было на златники, потерявшиеся где-то позади, в междумирье. Хотелось лишь любой ценой выбраться. Пускай даже обратно к селянам, что пытались его только что сжечь. Лишь бы не видеть того, кто так протяжно воет и так тяжело и гулко шагает, подбираясь всё ближе к Петру.

Стремглав он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.

Пётр метнулся к зазору и почти до него достал… Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой… И, выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!

Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!

А позади ликующе зарокотал хохот.

Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.

– Часть себя оставил там – путь открылся всем чертям! Чёрт вылазит из реки – все подохли мужики! – истерично взвыл Гришка, обхватив руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. Пётр успел заметить старуху – та держалась за сердце и хлопала ртом, что выброшенная на берег рыбина.

И только тогда он обернулся.

Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз. Его глаз, ранее закрытый чёрным веком.

Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.

А затем пришла темнота.

Оставленные

Александра Хоменко

– Эй, нюйва! Я кое-что придумал для тебя! – Рябая Папашина рожа лоснилась от самодовольства. – Заканчивай с посудой и дуй быстро мыться.

Энни смахнула мокрой рукой липшие к лицу белые волосы и тяжело посмотрела на него. Всю ночь она украшала поляну лентами, развешивала линялые афиши «Зоопарк Папаши Ириндила», отмыла клетку жоули, который от жары в дороге опять потек (и самого жоули попробовала отмыть, но лишь перепачкалась в розоватой жиже), а потом еще приготовила кашу вместо Арха – тот вчера нажрался сливовой водки и уснул прямо в загоне для лошадей, успев, к счастью, перед этим их распрячь и накормить.

– Иди ты со своими идеями, – прошептала она зло.

– Побудешь сегодня человечкой, – продолжал Папаша как ни в чем не бывало.

– Человечкой? – Энни не поверила своим ушам. – Я? А как же Натан и Милка?

– Чернякам этого будет мало. Раз золотой девочки у нас больше нет, – Папаша помрачнел, – скажем, что ты оч-чень необычная человечка. Им понравится.

Как всегда при упоминании Аллианы, золотой девочки, Энни затрясло.

– Вот сам и будь человеком, раз тебе надо!

– Забываешься, нюйва. – Папаша все еще выглядел добродушно, но Энни опустила взгляд. – Платье оставлю в клетке у людей, переоденься. И помыться не забудь, а то выглядишь и воняешь хуже жоулиного дерьма.

Он ушел, а Энни уронила руки в чан с мыльной водой и так и сидела, разглядывая, как серые пузырьки липнут пленкой к коже. Еще немного, думала она, и придут сельчане, и ей надо будет выполнить Папашин приказ, иначе он лишит еды и заставит вычищать дерьмо. Надо домыть посуду, умыться и идти к Натану с Милкой. От этой мысли стало совсем тошно, и голова упала на грудь.

Крепкая волосатая рука мягко отодвинула ее в сторону, и рядом сел Джагга.

– Иди. Я доделаю.

Он до рассвета собирал клетки и тоже выглядел неважно, а еще был привычно по-гномьи хмур. Энни вцепилась в его плечо.

– Ты слышал, что этот старый эльфийский козел выдумал? Чтобы я изображала человечку! Сам убил Аллиану, а теперь изворачивается.

– Может, не убивал, – в который раз повторил Джагга. – Зачем ему это?

– Золото!

– Золотая девочка как экспонат приносила хороший доход.

– Где она тогда? И на что он купил защитное слово?

Джагга вздохнул и намылил тарелку. Этот разговор повторялся из раза в раз.

– Ты просто слишком добрый, Джагга, и не видишь в других зла. – Энни положила голову ему на плечо и зажмурилась. – Что бы я без тебя делала.

– Иди давай, – буркнул он, и ей почудилась в его словах улыбка. – Глядишь, еще грошей подзаработаешь. Черняки любят смотреть на людей. И постарайся вечером не уснуть – разговор есть.

Энни чмокнула его в гладкую щеку и побежала к реке. На спуске обернулась – Джагга тер кастрюлю, к которой она все утро боялась подступиться, и издалека его лицо казалось вытянутым и чуть более острым, чем положено гномам. Это от усталости, думала Энни, спускаясь, но только ли из-за возраста Джагга безбород? По легендам, гномы бородеют в младенчестве… Может, оттого она и чувствует с ним такое родство, что у него тоже есть тайна? Впрочем, совать нос в чужие дела Энни не собиралась. В конце концов даже сам Папаша – явно не чистый эльф, а гляньте-ка – с лицензией.

Она поскоблила себя куском мыла, несколько раз окунулась, сорвала с ноги пиявку и, натянув рубашку и портки, побежала к клеткам.

Раньше в центре поляны стояла клетка с золотой девочкой, а теперь – с людьми. Папаша знал, что делает: черневые эльфы, или черняки, отличались от остальных эльфов не только внешностью. Смуглые, кряжистые и страшные, они любили людей – белокожих, статных и тонких, в то время как весь остальной мир их ненавидел.

Натан и Милка казались свежими и прекрасными. Натан был в набедренной повязке, а Милка замоталась в голубую прозрачную ткань. В углу стоял сундук, полный костюмов разной степени откровенности – за день они переодевались несколько раз. Из всех выживших людей в этом мире нашли себе место только красивые – им единственным эльфы прощали их грязное происхождение. Остальные подыхали на каменоломнях или на черной работе в самых захудалых притонах. Потому стараться приходилось вдвойне.

Когда Энни подошла, Натан отжимался, а Милка сидела у крохотного зеркала в золоченной оправе, подарка зажиточного черняка из низин, и расчесывала длинные черные волосы. Папаша с грохотом запер дверь клетки за Энниной спиной – словно перекрыл прутьями весь свет и тепло.

Милка зажала нос и отвернулась. Натан легко вскочил на ноги.

– Ну здравствуй, человечка! – Последнее слово он выделил, и Энни показала язык.

Он подошел к сундуку, вытянул оттуда что-то белое и с силой швырнул в нее. Хоть ткань и была мягкая, а уголок царапнул по глазу, и это было неприятно. Натан сложил руки на груди и уставился на нюйву.

– Переодевайся скорее, а то не понравишься чернякам.

Энни повернулась к нему спиной, стянула рабочую одежду и под его пристальным взглядом влезла в белое платье, которое подчеркивало ее собственную белизну.

Хоть Папаша и кричал направо и налево, что в его зоопарке собраны последние представители вымерших народов, это было, конечно, брехней. И когда выяснилось, что Энни – действительно последняя из нюйв, он долго думал, как с таким сокровищем поступить. Нюйв не видели уже много веков. Обезумевший Бог уничтожил их первыми, и никто о них толком ничего не знал. Оказалось, выглядели они как уродливые люди – с белыми волосами, бровями и ресницами, ну и с чуть красноватыми глазами. И это разочаровывало. Папаша пытался сделать из нюйвы сенсацию. На громкую афишу собрались жители сразу трех селений высокогорья. Горные эльфы подходили к клетке, хмыкали и уходили смотреть на других обитателей зоопарка, и вправду куда более примечательных.

Чтобы отбить деньги, уплаченные за девчонку, Папаша пристроил ее в помощницы, и это было удачное решение, потому что Арх и Джагга справлялись скверно. А вдруг и правда черняки поверят, что тощая белесая кухарка – необычная человечка? Папаша умел извлекать выгоду из всего.

Энни поправила складки, заплела мокрые волосы в косу и заметила, что Натан все еще смотрит.

– Как насчет того, чтобы разыграть небольшой спектакль, а, нюйва?

На этих словах Милка грохнула гребнем об пол. Иногда, чтобы порадовать зрителей и получить больше грошей, они показывали страсть. Такие представления очень любили зажиточные черневые эльфы, некоторые из них потом подсовывали Папаше злотые за ночь с человеком или человечкой, но Папаша, хоть и одобрял все, что приносило доход, тут твердо стоял на своем: у него не экзотический бордель. Да и все знают, как быстро люди цепляют болезни и дохнут.

– Ну так что? – Натан улыбался нахально.

– Давай, – кивнула Энни, – поцелуй нюйвы достаточно ядовит, чтобы тебя впечатлить.

И она облизнула губы так, чтобы они заблестели от слюны.

– Брешешь, – усмехнулся он.

– Проверь!

Натан как будто задумался, а потом откинул крышку сундука и достал оттуда свернутый лист бумаги.

– Мне по вкусу другие… самки. Смотри.

Он приблизился. Энни отступила и уперлась в прутья. Натан навис и почти ткнул в нее листом. Это был рисунок. Странное существо, похожее на мелюзину, но не она. Змеиное лицо, женское туловище без рук с тремя грудями и множество толстых змеиных хвостов вместо ног. Выглядела она мерзко, но не более, чем любой обитатель зоопарка, включая самого Натана.

Энни пожала плечами.

– Теперь понятно, почему ты с Милкой.

Откуда-то донеслось «Ах ты сука», а Натан продолжал смотреть странно, и Энни под его взглядом сжалась.

– Да чего ты ко мне прицепился, а? – Она попыталась его оттолкнуть.

Тут заиграла шарманка Папаши, а значит, первые сельчане шли по тропе к поляне.

Клетки вокруг загрохотали – их обитатели готовились к встрече. Натан спрятал рисунок и застыл, напрягая грудные мышцы. Милка подплыла к нему, бросив Энни: «Подойдешь на два шага – порежу». Энни встала с краю, мечтая, чтобы ее не заметили.

А потом «Зоопарк Папаши Ириндила» распахнул свои двери.

Черняки шли весь день. Подолгу торчали около клеток, задавали вопросы, просили спеть им и станцевать, кидали гроши и огрызки. Раньше Энни наблюдала за этим со стороны и не понимала, от чего так устают обитатели зоопарка, которым не приходится, как ей, трудиться. Но за этот нескончаемый день она измоталась так, что к вечеру засыпала, стоило просто прислониться к стене. Не раз Энни думала, что лучше бы перемыла двадцать жоули, чем все это. Впрочем, в ее углу собралась горка грошей, и даже издали было видно, что у Натана с Милкой раза в два меньше.