То, что тебе по силам

Мама выпустила духов. Она что-то пропела, и десяток дивов, вырвавшись из тюрьмы, набросились на падшего, словно хищные рыбы на кусок мяса, брошенный в реку.

Дивы оставили падшего, который потускнел и начал сжиматься, возвращаясь в форму цветка, и развернулись к маме.

– Нет, мамочка!

Как же она могла так поступить? Нарушить простое правило – не использовать силу тех, кто в ловушке.

Айри пыталась освободить ногу, но безуспешно. Она сжала кинжал и посмотрела на маму, к которой приближались разъяренные духи. Как же она могла помочь? Бросить кинжал в сторону мамы? Но она может не успеть его поймать.

Айри посмотрела на застрявшую ногу.

Ее осенило.

Она размахнулась и в последний раз взглянула на маму. Та покачала головой: «Не делай этого».

Что же, возможно, Айри глупа и самонадеянна, но сейчас она постарается исправить ошибки. Даже если придется заплатить собственной жизнью.

Айри вонзила кинжал в застрявшую ногу.

Больно не было. Нога существовала сразу в двух мирах. Красные капли крови взмыли вверх и закружились в разноцветном потоке света. Сейчас нужно любыми способами защитить маму от обезумевших дивов.

Вдалеке зажглись красные глаза. Она не нашла другого выхода, кроме как приманить других падших.

Теряя сознание, Айри успела увидеть, как духи кинулись врассыпную. Мама больше их не интересовала. Каждый норовил спасти свою шкуру. Или свою душу.

Из последних сил Айри бросила кинжал в сторону мамы и потеряла сознание.

5

Первым, что почувствовала Айри, когда очнулась, был запах гари.

Раскрыв глаза, она поняла, что лежит на берегу. Косматые ветви деревьев склонялись над ней, но уже не хотели придушить, а, напротив, оберегали от лучей утреннего солнца.

Всюду кружила назойливая мошкара, и зудящее лицо подсказывало, что именно она стала причиной пробуждения.

Сверху Айри укрывало теплое шерстяное одеяло. Приподняв голову, она увидела черный столб дыма, поднимающийся от дома на реке. Остатки хижины догорали, и даже столбы, уходящие в воду, были объяты пламенем. Сражение с огненным дивом не прошло бесследно.

Внутри все перевернулось. Она разрушила не только их с мамой дом, но и все, что они собирали годами: приманки и другие ценные вещи. И все почему? Потому что ей захотелось произвести впечатление.

– И тебе удалось, – прохрипела Айри сама себе.

– Что ты сказала? – Голос мамы прозвучал совсем близко.

Айри повернула голову и застонала. Ей изрядно досталось. Но вот мама выглядела не так уж плохо. Не считая рваной одежды и множества ссадин на лице.

– Мне удалось произвести впечатление? – спросила Айри.

– О, несомненно, малышка.

Мама давно ее так не называла.

Айри недооценила свои увечья. Она попробовала пошевелить ногой. Ничего не произошло.

– Тише-тише, – успокоила мама. – Тебе нужно отдохнуть.

Айри постаралась согнуть ногу, но ничего не вышло.

– Нас изрядно потрепали, – продолжила мама.

«Что с моей ногой?» – Айри приподняла одеяло и посмотрела вниз.

Нога была на месте.

– Она заживет, – подбодрила мама, – но нескоро.

Айри откинулась, и голова упала на что-то мягкое.

– Прости, – заплакала она. – Я все испортила.

– Ты поступила глупо, это точно.

– А ты? – Айри промокнула слезы краешком одеяла. – Ты использовала пойманных дивов. Это запрещено!

Мама стала серьезной. Она прикоснулась к груди и закрыла глаза.

– Иногда правила приходится нарушать.

– Что? Но ты меня учила…

– Я старалась тебя научить, но ты предпочла преподать урок сама себе.

Айри насупилась. Мама погладила ее по голове:

– Знаешь, что отличает познающую от ловушницы?

– Ловушница звучит более потрясно?

– Нет. – Мама перешла на ласковый шепот. – Познающая знает, когда правила можно нарушить. И ради чего.

Они молча смотрели на то, как догорает их дом.

– Что же нам теперь делать?

Мама положила теплые ладони ей на лицо:

– Успокойся, дитя. Ты жива, а это главное.

– Но наша жизнь… Все покрылось пеплом!

– Мы справимся.

– Но как?

Мама выудила сверток из своей одежды.

– Неужели? – Айри улыбнулась. – У тебя получилось?

– У нас! – Мама развернула ткань и поставила на землю глиняный сосуд. – Мы поймали его!

Мария Седых

Шутка

Играть его бледнейшее величество запрещает. Но вдали от города, в тени вязов, ветви которых раскинулись над холмом задолго до того, как внизу расстелился город, вырос замок и появилось само величество, – не надобно выспрашивать позволения.

Поэтому Сансон берет гитару – с талией тоньше, чем у любой из дев, собравшихся вокруг, – проводит большим пальцем по всем девяти струнам – в том месте, где под ними таится прикрытый кружевной розеткой голосник. И играет.

– Жили-были, – заводит историю Сансон, когда вокруг собирается больше горожан, – старик и…

– Коза! – визжит дочь шута, вбегая в круг.

На руках она держит, прижимая к груди, козленка – белого, упитанного. Шутка пыхтит – тяжело.

Девушкой ее не назовешь – слишком уродлива. Женщиной – слишком рано, девочкой – слишком поздно. Так и зовут – Шуткой.

– Отвязала! На кой ляд, уродица окаянная?! – вопит кто-то из стариков.

Вместо ответа Шутка в порыве нежности прижимается вздутой рябой щекой к козьей морде. Сансон отмечает, что последняя гораздо симпатичнее.

– Нет, Шутка, не с козой, – отвечает он, – со старухой.

Шутка кривится – хотя, казалось бы, куда кривей; боги, видно, набрались в хлам, когда делали это лицо.

– И не было у них…

– Денег? – предполагает Шутка.

– Это да. Но для начала – не было у них детей.

– Фу! Сказка про утехи стариков! – морщится Шутка.

Горожане смеются.

– Сказка про то, – Сансон повышает голос, – как рухнет белое королевство.

Смех стихает.

Люди смотрят на жемчужно-белую громадину, глядящую на них издалека и свысока, – королевский дворец.

Во дворце тихо. Его величеству нездоровится.

Король зовет в тронный зал главного капельмейстера, гонит прочь стражу. Исидо́р Ручей, придворный волшебник и капельмейстер, органист и главный зодчий, тайком разглядывает короля. Седеющие космы тот прячет под белым париком, а бледность лица – под белой пудрой. Величество поправилось, белый камзол ему тесен – Исидор слышит, как тяжело дышит монарх.

Исидору жаль стареющих мужчин. Сам он, хоть до пятого десятка путь неблизкий, уже замечает, что воронов цвет его волос скоро сменится серым – вороньим.

– Мой сын растет мерзавцем, – говорит король.

Величество, уверен Исидор, знает, что говорят про его отпрыска во дворце: отравить и сделать нового. Поэтому король молчит и ждет, что скажет тот, кто слышит все.

Но Исидор молчит – и тоже ждет. Он умеет молчать, когда нужно; потому губы его тонки. Он вдумчив, поэтому лоб его пересекают пять тонких морщин; помыслы его чисты – потому глаза светло-серы; он любознателен, но не любопытен – поэтому нос его удлинен, но не чрезмерно.

– Он растет поганцем, каких свет еще не видывал, – продолжает король, – а ты великий волшебник, Ручей. Мне нужна твоя помощь.

Исидору страшно.

И страшно интересно. Он склоняет набок голову, чтобы внимательнее выслушать приказ.

И становится похож на ученую птицу.

– Голубка моя!

Шут зовет свою Шутку.

– Курлык! – отзывается та и показывает, как бегают голуби.

Люди хохочут.

Шут ставит посреди поляны короб, полный бубенцов и колокольчиков. Вокруг собираются все: и дети, и взрослые, и старики.

Покупают бубенцы, что отгоняют волков – для себя и для скотины; бубенцы в виде лесных ягод – для красоты; бубенцы, которые пыхтят, как самовары, – для потехи.

– Вы что, – кричит им Сансон, – не хотите послушать пророчество? О том, как дитя колдунов вгонит нож в сердце принца?

– Не хотим! – отзывается кто-то. – Мы его уже слышали!

– Десять раз!

– Сотню раз!

– Тысячу!

– Сколько?

– Тысячу.

– Да нет, сколько стоит такой колокольчик? – спрашивает мальчишка у шута.

– О, в одиночку – ничего не стоит. Но у него есть близнец, – шут показывает точную копию латунного колокольчика, – который отзовется, если у брата случится беда. Или, – шут подмигивает юным девушкам, – горячая надобность.

– Можно попроще? – хмурится мальчик.

– Попроще – глиняные.

– Попроще объяснить!

– Звонишь – и тот, у кого парный, слышит. Если вы друг другу дороги. Если очень нужно. Тот, кто любит, увидит, где ты, и найдет к тебе дорогу. Ну, кому парные колокольчики?

– Парные? – хохочет жена мясника. – У кого ж ты их срезал, злодей?

– В лесу насобирал!

Шутка смотрит на Сансона из-под набрякших век. Несправедливо: такой красивый, а никто его не слушает. Карие глаза на солнце – как пламя. Искрасна-черные волосы… Сансон вдруг манит ее пальцем. Шутка, все еще держа рогатого дружочка на руках, робко подходит. Ладонью прикрывает желтые очи козленка.

– Нельзя ему видеть гитару, – бурчит она.

Шут видит, как Сансон отдает что-то Шутке.

Окликает дочь. Та отзывается:

– Папа, заберем козу? Назовем ее… Капелла!

– Нет, не заберете, – говорит мясник.

– Не заберем, – печально повторяет шут.

Мясник уводит куда-то козленка. А шут торопится увести дочь с праздника. Они уходят раньше всех. А остальным – чуть позже – достанется по куску жирного мяса. Козьи кишки, что мясник вытащит из вспоротой утробы, проживут дольше, чем любой из участников пиршества, ибо станут струнами.

Струнники. Духовики. Клавесинисты. Снова струнники. Король позволил прослушать всех, кого Исидор желает услышать, когда тот сказал, что не справится с задачей в одиночку. Исидор пожелал услышать всех волшебников, строивших замок. И пожалел.

Первые семеро так подобострастно улыбались капельмейстеру, что начиная с восьмого он больше не смотрел – только слушал. Закрыл глаза, чтоб не видеть ни мелких ужимок, выдававших подхалимаж музыкантов, ни громадного зала, с которого когда-то начался дворец.

…Два исполинских органа, установленные друг напротив друга – черный и белый – молча смотрят на музыкантов. Исидор – нет. Советник объявляет каждому все должности Исидора – и раз за разом торжественно произносит:

– Исидор Ручей!

Слышать это десятки раз практически невыносимо. Час спустя собственное имя кажется Исидору самым комичным в мире. Ручей?!

Музыкантам, само собой, не объяснили, для чего устроено прослушивание. Их попросили разучить короткий менуэт. То была огромная ошибка: слушать одну мелодию много часов подряд – пытка.

Когда советник в который раз произносит волшебное «Исидор! Ручей!», со сцены раздается смешок.

Хоть кто-то не притворяется. Понимает, что это нелепо. Звучит – в сотый раз – менуэт. Деревянная флейта. Исполнение чистое, но диковатое, неровное. Какое-то колючее, слишком вольное…

Исидор вдруг понимает, что впервые за много часов ему правда хочется танцевать.

Он открывает глаза.

У флейтистки пепельные волосы, бледное лицо и осанка воина из музыкального полка. Она не вырядилась для выступления: простое серое платье и никаких украшений – будто собиралась второпях и забыла все, о чем, как правило, не забывают женщины.