Империя Багровой Тени

– Детей на перековку в солдаты? – уточнил он, без интереса.

– Мальчишку – да. Девчонку… посмотрят. Может, в служанки, может, тоже в строй, если крепкая окажется. Мужика – на рудники. Отработает свой век, если лёгкие от пыли не откажут.

– А баба? – Ренн ткнул подбородком в сторону женщины.

Грот пожал плечами.

– Хороша девка, – улыбнулся сборщик, – На работу не годна. На сырьё – слишком жива ещё, возни много.

Между мужчинами повисла тягучая, деловая пауза. Ветер шелестел сухой травой.

– Мне баба нужна, – сказал Ренн наконец. – И мужик тоже. У меня на западе один посёлок совсем обезлюдел. Рабочие нужны

Грот потер переносицу, делая вид, что раздумывает. Всё это был спектакль, и оба это знали.

– Бабу бери, не жалко, – пробурчал он. – А мужик в списках уже. На рудники. Его списать – отчётность портить. Неудобно.

– Три серебряных монеты арконской чеканки, – тут же отозвался Ренн. – И бутыль зернового самогона, что не пахнет серой. За пару.

Грот не удивился предложению. «Жнецы» знали, что нужно командирам на границах: твёрдая валюта для чёрного рынка и выпивка, чтобы забыть эту службу.

– Пять монет, – сказал Грот. – Мужик крепкий, ещё лет двадцать отработает. И бабу в придачу даю. Детей не отдам, не могу совсем пустой вернуться

Ренн фыркнул, но кивнул. Торг был формальностью.

– Четыре монеты, самогон и… – он сделал паузу, – …шкуру того медведя-призрака, что вы в прошлый раз в Роще завалили. Слышал, шкура светится в темноте. Модникам в столице продадим. Но с тебя еще пара крепких людей через неделю.

На лице Грота мелькнула тень недовольства. Шкура аномального зверя была ценной добычей, которую он надеялся сбыть лично. Но пять арконских серебряников были серьёзным аргументом.

– Ладно, чёрт с тобой, – сдался Грот, махнув рукой.

Он сделал знак своим. Солдаты, не задавая вопросов, оттащили мужчину к лошадям Жнецов. Двое всадников спрыгнули, грубо подхватили женщину, которая не оказала ни малейшего сопротивления, и перекинули её через седло, как мешок.

Ренн выудил из-за пазухи потрёпанный кожаный мешочек, отсчитал четыре тусклых, но тяжёлых серебряных монеты и протянул их Гроту вместе с плоской флягой. Грот взвесил монеты на ладони, открутил пробку, понюхал и мотнул головой – дескать, товар качественный.

– Шкуру к следующему полнолунию к перевалу доставлю, – буркнул Ренн, уже разворачивая коня.

– Смотри не опоздай, – безразлично бросил ему вслед Грот. Он уже прятал монеты во внутренний карман.

Он даже не смотрел, как Жнецы уводят свою «покупку». Для него это был просто удачный день: выполнил план по «сбору», избежал лишней бумажной и получил звонкую монету в карман.

А женщина, болтаясь через седло, смотрела тусклыми глазами на удаляющуюся спину капитана Грота.

Странник встал, посмотрел на Лету, и пошел прочь, Лета, еще приходила в себя от увиденного, молча направилась за ним.

В ту ночь в низкой, но уютной пещере она не пыталась говорить. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь из сухих корней, который он развёл. Он сидел напротив, точил свой меч на мелком камне. Молчание между ними было уже не пустым, а насыщенным правдой, которую он ей вбил, и долгом, который она всё ещё носила в себе, но который теперь треснул, обнажив гнилую сердцевину.

Он сидел у потухающего костра, точа лезвие о камень. Методично, без суеты. Лета подобралась ближе, обняв колени, заглянула ему в глаза.

– Мне нужно вернуться., – Камень замер в его руке. Он не поднял головы, – Хотя бы в наш Круг Эмбера. К нашим мастерам Им нужно рассказать про аномалии, что они меняются. Что методики устарели.

Он медленно опустил точильный камень и повернулся к ней. В его взгляде не было ни удивления, ни протеста. Лишь глубокая, усталая осведомленность.

– Если они не поймут – умрут другие, -он медленно, почти невесомо, кивнул. Один раз. В этом кивке было всё понимание и вся безнадёжность её плана. Странник поднялся, накинул плащ и вышел в ночь – не для того, чтобы уйти. Чтобы дать ей пространство для решения.

А утром, когда первый сизый свет прокрался в пещеру, Лета оглядела пустую пещеру: его не было, только на камне у потухшего очага лежал её кинжал, отполированный до зеркального блеска, и небольшой кусок жаренного мяса с зелеными съедобными листьями, еще наполненными запахом дыма и полыни. Она сжала кинжал в ладони, почувствовав холод металла и остаточное тепло камня. Он не остановил её. Он сделал для неё всё, что мог – дал выбор и оставил знак. Лета вдохнула полной грудью и вышла из пещеры, навстречу серому рассвету и долгой дороге к тому, что когда-то было домом.

Лета вернулась в «Северное Гнездо» – не героем, а призраком. Её доклад о «разумном Шраме», о превращении Артема Шторма и о методичной работе Сборщиков был заслушан в палатке коменданта. Капитан Кроу слушал, уставясь в стенную карту, и курил дешёвую трубку. Когда она закончила, в палатке повисло молчание, нарушаемое только тиканьем полкового хронометра и отдалённым лязгом лопат о камень.

– Фантазии усталого ума, эмбер Свон, – наконец сказал Кроу, не оборачиваясь. – У шрамов нет «разума». Есть паттерны. У «Сборщиков» – приказ и нормы выработки. Ваша задача – давать техническое заключение по эфирным остаткам, а не сочинять страшилки для новобранцев. Ясно? Понятие «боевой дух» для меня не пустой звук.

Её рапорт положили в папку «С» – «Сомнительные». Система не жаждала правды. Она потребляла функциональные единицы данных, как паровая машина – уголь. Капитаны не в первый раз видели искаженные души и тела эмберов, они пропускали магию территорий сквозь себя, и смерть – была самым лучших для них, чем разрушение души.

Лета, пустив голову вышла, и направилась в столовку, она заметила куда отправился ее отчет, хорошего это сулило мало, и хорошо если просто ее отправят к своим, где она будет архивариусов или помощником магистров. О худшем она не знала, о таком не говорили, они просто исчезали: «Может на опыты и сырье, как все остальные?» – промелькнуло у нее в голове.

Именно в этот момент с вала донесся гвалт, смешанный с лязгом цепей и грубыми воплями. В периметр лагеря, спотыкаясь о канаты, втащили пленного незнакомца. Лета отставила глиняную чашку с чаем из сушеных ягод и вышла посмотреть.

На центральную грязную площадку базы втаскивают Странника. Он не бьётся. Его ведут, почти несут, его лицо – маска спокойствия. Лета не понимала, что делать, он на секунду остановился взглядом на ее глазах.

– Да, взяли Призрака. На границе Рощи, – Один из солдат, отряхиваясь от пыли, прохрипел на всю площадку, обращаясь к старосте базы, – подставили ему утопающих, сволочь повелся. Окурили спорами Тишины – и он как пьяный стал. Но гад ещё успел Грота ножом с отравой ткнуть!

За ним, на самодельных носилках из плащей и жердей, занес капитана Грота. Лицо капитана искажено не болью, а тихим, леденящим душу ужасом. Его правая рука, от локтя до кончиков пальцев, выглядит так, будто её вырезали из чёрного обсидиана и приставили к живому телу. Кожа не гнила, а каменела на глазах, и этот процесс с мерзким шелестом полз вверх по плечу.

– Капитана – к знахарям, пусть смотрят, пока не отсохло всё, – скомандовал Бортон. Лета побежала за ними к знахарям.

– В клетку к остальным его.

Вонь в лазарете-бараке была плотной и сложной: хлорка, гной, сушёные травы и под ними – сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти. Капитана Грота уложили на грубый стол. Его окаменевшая рука лежала рядом, как чуждый, чёрный артефакт. Два знахаря, лица, закрытые тряпичными повязками, суетились вокруг. Один лил на кожу у плеча какой-то едкий отвар – жидкость шипела, но чернота не отступала, лишь замедляла свой чудовищный рост на волосок.

Лета стояла в дверях, затерянная среди любопытных и дежурных солдат. Она видела, как старший знахарь, мужчина с умными, усталыми глазами, отложил скальпель и вздохнул, обращаясь к сержанту Варгановых людей:

– Не знаю. Это не гниение. Это… трансмутация. Плоть превращается во что-то иное. Яды дикой магии. Без оригинала противоядия или точного названия растения-источника… мы можем только замедлить. Не остановить. Через день оно дойдёт до сердца, и капитан превратится в статую из этой… субстанции.

В голосе его была не растерянность, а холодное профессиональное признание поражения. Система дала сбой. Неизвестный фактор.

«Его клинок. Он знает,» – Мысль пронзила Лету, как ток. Она отступила от дверей, её разум лихорадочно работал. Нужно было заставить его говорить. Но как? Её слово здесь ничего не стоило. Лета выбежала и быстро направилась к Бортону. Бортон – начальник охраны базы. Не жестокий по натуре, но закостенелый служака, для которого приказ и эффективность – закон. Он сидел в своей конуре, разбирая рапорты, когда в дверном проёме возникла бледная, исхудавшая девушка в сером – эмбер.

– Господин Бортон, – голос Леты звучал ровно, хоть внутри всё сжималось. – Пленник. Тот, что ранил капитана. Он знает, какой яд. Это был его клинок.

Бортон поднял на неё тяжёлый взгляд. – И?

– Можно я поговорю с ним. Пока не поздно для капитана. Думаю такие как он не носят пропитанное оружие с ядом без противоядия, – Лета сжимала руки, – знахари не знают, что с ним, нужно название яда.

Бортон отложил перо, потер переносицу. Капитан Грот был его старым знакомым, не другом, но своей костью. И потерять его из-за молчания какого-то дикаря… это било по репутации, по порядку. И по карме, в которую Бортон тайно верил.

– Логично, – буркнул он, поднимаясь. – Пойдём. Попробуем разговорить.

Клетки были просто вырытыми в земле углублением, накрытым решёткой из сырого дерева. Странник сидел на корточках внизу, в грязи среди остальных пленных, собранных на передачу в столицу. Он даже не взглянул на них, когда они подошли.

– Эй, дикарь! – крикнул Бортон, ударив ногой по решётке. – Ты слышал? Капитан помирает. Говори, что за отрава, и будет тебе легче.

Странник не пошевелился. Тишина была гуще грязи.

– Помоги нам, пожалуйста, – Лета присела на корточки, стараясь поймать взгляд Странника. – Послушай. Они не смогут помочь. Только ты. Скажи, что за яд. Хоть название.

Её тихий, лишённый угрозы голос, казалось, достиг его. Он медленно поднял голову. Его глаза, обычно острые и живые, теперь были пусты, как у пойманного зверя, который уже смирился с капканом. Он посмотрел на Лету, потом на Бортона. И снова опустил голову. Молчание.

Он выбрал молчание как оружие. И это молчание взбесило Бортона больше, чем любые оскорбления.

– Ладно, – сказал начальник охраны, и в его голосе появилась стальная жила. – Значит, так. Вытащить его. В мою палатку. Приковать к стойке. Разговор будет приватный.

Лета почувствовала, как у неё похолодели руки. «Приватный разговор» на таком языке имел один смысл.

– Скажи им, – Лета шла рядом, ее глаза наполнялись слезами, – просто название, они оставят тебя в живых, я поговорю с капитаном.

В палатке Бортона пахло кожей, потом и металлом. Странника, со скрученными за спину руками, привязали, растянув между столбами, на которых держалась палатка. Он стоял, слегка наклонившись, всё так же безразличный.

– Женщины, они все душевные, – Бортон снял форменный жакет, аккуратно повесил его на спинку стула. Он был методичен. Он подошёл к Страннику, – если не ее таланты, я бы не брал таких, им не место на войне, – странник молча смотрел на Лету сквозь Бортона, слезы тихо стекали по ее щекам, – Последний шанс. Название. Растение. Где искать противоядие.

Бортон вздохнул, разочарованно, будто делал неприятную, но необходимую работу. И нанёс первый удар. Не в лицо – в солнечное сплетение. Глухой, тяжёлый звук. Странник выдохнул весь воздух, согнулся, насколько позволяли кандалы.

Лета стояла у входа, не в силах отвести взгляд. Она видела, как напрягаются мышцы на спине Бортона, как методично, без злобы, он наносит удар за ударом – по рёбрам, по почкам. Не кричал, не орал. Просто работал. Иногда повторял вопрос. Ответом было лишь хриплое, прерывистое дыхание Странника и стук его тела о железную стойку.

Это было страшнее любой ярости. Это была машинальная жестокость системы, давящая сопротивление просто потому, что оно есть. Капитан умирал, протокол не сработал, и теперь этот механизм – Бортон – пытался силой выбить из человека нужную информацию.

Странник не кричал. Он только кряхтел, захлёбываясь воздухом после особенно сильного удара. И в какой-то момент, когда Бортон остановился, чтобы перевести дух, Странник поднял голову. Его губы были в крови, один глаз заплывал. Но он посмотрел прямо на Лету, стоявшую в тени, и голова его свисла от потери сознания.

– Упрямый сукин сын, – Бортон вытер лоб, сплюнул, Ладно. Пусть подумает до утра. Очнется – поговорим снова. С горячими щипцами.

Стол накрыт скудно: чёрный хлеб, солёная рыба, тушёная чечевица и кувшин разбавленного кислого вина с нескрываемым презрением рассматривал Варфоломей.

– …и потому, Ваше Величество, союз наших держав виделся бы моему князю не просто политическим актом, – вёл свою партию Яромир, разминая в пальцах кусок хлеба, – а слиянием двух принципов: вашей… практической устойчивости и нашей духовной стойкости. Брак лишь скрепил бы узы.

Ксения отпила вина, не глядя на него. Её взгляд был прикован к пламени свечи в простом железном подсвечнике.

– Моя устойчивость, посол, держится на том, что я не делю трон, – сказала она ровно. – Делить власть – значит проявлять слабость. А слабых здесь съедают. Причём в самом буквальном смысле.

Геррик крякнул, чуть не поперхнувшись чечевицей.

– Сила, лишённая благословения и высшей цели, есть сила тирана, обречённого на падение, – раздался новый, сухой и резкий голос, как скрип ржавых петель. Говорил брат Варфоломей. Он не притрагивался к еде, только пил воду. – В Арконе мы очищаем землю огнём и молитвой. Мы не торгуемся с чумой.

Ксения медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было гнева, лишь холодное любопытство, с каким рассматривают опасный, но интересный экземпляр.

– Ваши деревья уже горят странным, зелёным пламенем и не дают тепла, только ядовитый дым. Ваше очищение отравляет то, что должно кормить ваших детей.

Варфоломей не смутился. Его глаза загорелись ещё ярче.

– Это испытание! Знак, что скверна глубока! Но мы не отступим. А вы… – он ткнул костлявым пальцем в сторону, где в общих чертах находились её лаборатории, – …вы копаетесь в этой скверне, как черви в падали. Вы растите мутантов в своих подвалах и говорите о «ресурсах». Вы забыли Бога и здравый смысл.

Яромир слегка нахмурился. Фанатик полез слишком далеко, слишком прямо. Но он не стал его останавливать. Пусть пробьёт брешь.

– Здравый смысл, брат, – сказала Ксения, поставив кубок, – это когда у тебя за стенами голодная орда тварей, а в погребах – пусто. И ты выбираешь: умереть чистым или выжить грязным. Я выбрала выжить. А Бог… – она сделала маленькую паузу, – …Бог, судя по всему, покинул этот мир в день Крушения. И оставил нам на растерзание его обломки. Молиться теперь можно только силе. И порядку.

– Порядку?! – Варфоломей вскипел, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула. – Какой порядок в том, что ваши солдаты, как мне доложили, торгуют пленными с бандитами на дорогах? Какой порядок в том, что вы обращаете людей в «сырьё»? Это не порядок! Это ад, выстроенный по бюрократическим лекалам!

Тишина повисла густая, как смог. Геррик побледнел. Яромир замер, оценивая реакцию Ксении. Это была атака на самое уязвимое – на её контроль над системой.

Ксения не двинулась. Она смотрела на Варфоломея, и по её лицу скользнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку, если бы в ней не было ни капли тепла.

– Вы хорошо осведомлены, брат, для духовного лица. – Её голос стал тише, острее. -Да, система, которую я строю, ещё не идеальна. В ней есть щели. Грязь течёт в этих щелях. Но знаете, что я сделаю? Я не стану замазывать эти щели золотом молитв. Я спущу в них расплавленный свинец. – Она отодвинула тарелку. – Господин Геррик.

Казначей вздрогнул.

– В-ваше Величество?

– Капитана Грота из «Северного Гнезда», того, что торговал с «Жнецами», – арестовать. Публично. Перед строем. Конфисковать всё незаконно полученное. А самого его… отправить для отработки новых методов конверсии органики в топливо. Пусть его подчиненные видят, во что превращается тот, кто крадёт у Империи. Даже если Империя – это грязь и кости.

Геррик кивнул, записывая дрожащей рукой. Лицо его было землистым.

Ксения повернулась обратно к Варфоломею.

– Видите, брат? Я не отрицаю грязь. Я её использую. Ваше очищение – это отказ, бегство. Моё – это переплавка. Даже предательство и воровство я превращу в кирпич для стены. Неблагодарный, кривой, но кирпич.

Варфоломей смотрел на неё, и в его фанатичных глазах впервые появилось нечто помимо гнева: недоумение перед чудовищем, которое он не мог классифицировать. Она не была еретиком в его понимании – она была чем-то иным, новой формой бездушия.

Яромир, наконец, вмешался, сглаживая конфликт:

– Сильные меры для сильных времён, Ваше Величество. Брат Варфоломей лишь… горячо переживает за души. Но, возвращаясь к вопросу союза… времени, как вы понимаете, мало. Слухи о ваших… затруднениях… уже разносятся. Наши разведчики докладывают о повышенной активности шрамов вдоль всей границы. Возможно, пора переходить от слов к делу. Мой князь ждёт ответа.

Ксения встала. Её тень от свечи легла на стену, огромная и не колышущаяся

– Зачем вашему могучему, благословлённому князю такое… убогое, грязное, прошитое скверной государство? Зачем ему я – женщина, которая копается в кишках мутантов и считает людей сырьём? По вашим меркам, я ведь и сама еретичка, достойная костра. Так? – Она посмотрела прямо на Варфоломея. Тот молча кивнул, его челюсти сжались.

– Нет, не ради земли, – продолжала Ксения, расхаживая теперь вдоль стола. – Земля здесь отравлена. Не ради ресурсов – их почти нет. Не ради славы – покорить руину невелика честь. Что же остается? – Она остановилась напротив Яромира. – Остаётся только страх. Вы боитесь не того, что я сделаю. Вы боитесь того, во что я могу превратиться. Или во что может превратиться то, с чем я веду свою грязную войну. Вам нужен не союз. Вам нужен контроль. Вы боитесь, что только я сейчас знаю, что делать с аномалиями, которая уже поглощает и ваши земли, и вы боитесь, что ты тоже станете моим ресурсом?

Яромир не ответил. Улыбка на его лице застыла. Она попала в цель.

– Так вот, господа, – Ксения выпрямилась, и её тон стал деловым, как у экскурсовода. – Раз уж вы так интересуетесь методами работы карантина, позвольте показать вам один из наших… экспериментальных активов.

Лицо Геррика исказилось гримасой чистого ужаса. «Зверинец», куда Ксения направлялась был местом, куда не пускали даже половину собственного совета.

– В-ваше Величество, но… протокол… нестерильные условия…

– Сейчас, Геррик.

Путь вниз, в каменное чрево цитадели, занял несколько минут, наполненных гнетущим молчанием. Воздух становился тяжелее, холоднее и начал пахнуть – скучной сыростью, хлоркой, железом и чем-то звериным, кислым. Наконец, они остановились перед массивной дверью из дубовых досок, окованных чёрным железом. Два немых стража в кожаных фартуках отодвинули засовы.

Посередине зала, за двойной решёткой из толстых железных прутьев, находился бассейн, заполненный не водой, а густой, мутной, перламутрово – переливающейся жидкостью. В ней плавало… нечто.

Это была аморфная масса, похожая на огромного червя, размером с телегу, цвета запёкшейся крови и тусклого серебра. Она пульсировала, и с каждым движением в её теле вспыхивали и гасли десятки мерцающих глазков, как у глубоководного создания. От неё исходил тихий, навязчивый гул, похожий на отдалённый рой пчёл, смешанный со скрежетом камня. Вдоль стен стояли медные трубы, по которым с перерывами капала в бассейн та самая чёрно-зелёная жижа – «сырьё».

– Это «Собиратель», – сказала Ксения, подходя к решётке. – Раньше это была аномалия в рудниках. Пожирал зазевавшихся шахтёров. Мы… переориентировали его. Кормим отходами, концентратом боли. Он – наш живой локатор. Лучший, чем десяток эмберов. – Она обернулась к гостям. Варфоломей стоял, белый как мел, его пальцы судорожно сжимали распятие. Яромир смотрел на тварь с таким же ледяным интересом, как и она сама. – Видите? Вот он – плод моей «ереси». Не молитва, не очищение. Симбиоз. Грязный, мерзкий, но рабочий.

Она сделала знак стражу. Тот взял длинный шест с крюком на конце, зацепил им ведро, стоявшее у стены, и вылил содержимое в бассейн. Это были окровавленные бинты, обрывки кожи с татуировками, обломки костей – отходы с перевязочного пункта и… с «сырья».

Масса в бассейне взволновалась. Из неё вытянулись десятки щупалец-псевдоподий, которые жадно облепили и начали втягивать в себя отбросы. Гул стал громче, почти мелодичным. Глазки вспыхнули ярче.

– Он ест память о боли, – пояснила Ксения. – И по этой памяти находит её источник. Новые шрамы, скопления тварей. Мы называем это «кровавым следом».

Варфоломей, наконец, заговорил, его голос был хриплым от ужаса:

– Это… мерзость! Нечисть! Её нужно уничтожить!

– Уничтожить? – Ксения подняла бровь. – Он только в прошлом месяце предупредил нас о вспышке в трёх деревнях. Мы успели эвакуировать половину людей. Неблагодарная половина, кстати, теперь пашет на наших полях. Он спас больше жизней, чем все проповеди вашей Инквизиции за год. Кто тут служит людям, брат?

– Нет… – наконец вырвалось у него хрипло. – Это обман. Дьявольский обман. Никакая польза не может оправдать такое! Души тех, кого он… ест… они в аду кричат! Я слышу! Я чувствую!

Он сделал шаг вперёд, к решётке, его лицо исказилось священным гневом.

– Откройте эту клетку! Во имя Отца, Сына и Святого Духа, я повелю этой твари рассеяться! Слово Господа сильнее вашей грязи!

Геррик ахнул. Стражи ухватились за оружие. Яромир потянулся, чтобы остановить монаха, но было поздно – фанатик уже в исступлении.

Ксения, уже почти у выхода, остановилась. Она обернулась. И на её лице не было ни раздражения, ни страха.

– Вы чувствуете? – переспросила она тихо. Её голос прозвучал в гулком зале звеняще чётко. – Интересно. Эмберы чувствуют боль шрамов. «Собиратель» чувствует эхо страданий в органике. А вы… вы чувствуете души?

– Я чувствую правду! – выкрикнул Варфоломей, ударяя себя в грудь распятием. – И она горит в моей груди! Вы все горите! Вся эта яма – вопль к небесам!

Ксения медленно кивнула, как будто что-то поняв.

– Горите… Вопль… – Она сделала шаг к нему. – Брат Варфоломей. Вы так уверены в силе своей веры. Что она может очистить любую скверну. Давайте проверим, – стражники схватили Варфоломея под руки

Она повернулась к одному из стражей.

– Принесите флакон «Эхо». Из партии высокой концентрации.

Яромир ледяным тоном вмешался:

– Ваше Величество, это переходит все границы. Он – духовное лицо…

– Он – доброволец, – парировала Ксения, не отводя глаз от монаха. – Он предлагает свою веру как антидот. Наука должна быть эмпирической. Мы проверим. Если его вера сильна – ему ничего не будет. Если же это просто слова… ну, тогда мы увидим, что происходит, когда неподкреплённая догма сталкивается с материей боли.

– Это что? Яд? – хрипел монах, вырываясь, глядя на флакон в руках Ксении

– Нет, – сказала Ксения, набирая в шприц густую, мерцающую фиолетовым и чёрным жидкость. – Это дистиллят. Концентрат не боли даже, а её… отпечатка. Эфирный слепок с одного из самых сильных шрамов. Мы называем его «Эхо Отчаяния». Обычно его каплю разводят в бочке воды для обработки инструментов. Но для чистоты эксперимента…

Она подошла к Варфоломею. Его глаза были полы страха

– Вы говорите, что ваша вера – щит. Докажите. Примите в себя малую толику того, с чем я борюсь каждый день. Если вы правы – вы почувствуете лишь лёгкий холод.

И, не дав ему ещё слова вымолвить, она влила ему в горло раствор.

Варфоломей замер. Сначала ничего. Потом он вздрогнул. Его глаза расширились. Он не закричал. Он завыл – тихо, протяжно, нечеловечески. Он не видел больше зала, Ксению, Яромира. Он видел вспышки: лица людей, разорванных аномалиями, искажённые в последнем крике; ощущал холод одиночества умирающего мира; слышал тот самый «вопль», о котором говорил, но теперь он был внутри него, раздирая его сознание.

– Нет… нет… Господи, спаси… так холодно… так много… лиц… – он бормотал, слюна текла по его подбородку.

Потом начались изменения. Кожа на его руках, сжимавших распятие, начала темнеть, не чернеть, а становиться серой, шершавой, как кора. Его пальцы скрючились. Глаза закатились, и в белках лопнули капилляры, залив склеры кровью. Из его горла вырвался не голос, а скрежет, похожий на тот, что издавал «Собиратель».

Яромир отступил на шаг, лицо его наконец-то потеряло всю дипломатическую маску, обнажив чистый, животный ужас. Он смотрел, как человек превращается в *нечто* на его глазах.