Пацанские хроники

Сибирский индеец

Он был телеут. Телеуты – сибирские индейцы. Они живут в Беловском районе – в поселках Беково и Улус. Их родные кочевья отобрали белые: распахали под пшеницу, напластали чудовищных ям – угольных разрезов. Телеутов было много на Беловском рынке: их женщины плели и продавали прекрасные веники для побелки, предлагали и саму известь.

И вот Коля. Худой, смуглый, узкоглазый, немногословный. Он приезжал на тренировки из Беково – это минут 40 на автобусе. По беловским меркам – край света, другой мир. Коля был боец. У людей разные таланты. Кто-то красиво поет, кто-то гениально готовит, кто-то лихо, как Мавроди, жульничает. А Коля умел драться. Тихий, не агрессивный, застенчивый, он резко менялся в ринге. Быстрый, верткий, выносливый, как монгольский конь – сказывалась жизнь на свежем воздухе – он бил всех и всегда.

Мы очень любили Колю и надеялись на него, а он вдруг пропал. До соревнований – две недели, пацана нет! Что делать? В сельсовете Беково, конечно, есть телефон. Но попробуй дозвонись. А если дозвонишься, как узнаешь, что с Колей? Уговорить, чтобы кто-то пошел узнать? Ну-ну… Тренер не знал, что делать. И вдруг Коля появился. Мы обступили его.

– Ты же знаешь про соревнования! Ты вообще где был?!

– Дом строил…

Каменное лицо индейца, ни один мускул не дрогнул.

Ну да, Коля строил дом. У маленького мужчины есть дела поважнее, чем махать руками в перчатках.

Коля круто поднялся. Стал кандидатом в мастера спорта, выиграл первенство страны. Его ждало будущее, яркое, как солнце Сибири. Другой наш земляк, но не телеут, а шорец – это родственные племена, Юрий Арбачаков сумел стать чемпионом мира среди любителей, потом несколько раз – среди профи. Он уехал в Японию, там женился, вернулся в Россию с японской женой. А Коля остался в Беково… В Беково пьют. У телеутов, как у индейцев, нет гена, расщепляющего алкоголь. Каждый раз, много лет спустя, проезжая через деревню на машине, я обруливал уже в десять утра вдупель пьяных мужиков. Был, оказывается, среди них и Коля. Однажды, выпив в баре, он подрался, угодил в тюрьму, отсидел. Вышел. В апреле 2007-го 32-летний он ехал с отцом Григорием на «десятке». Машину вел их земляк – 36-летний мужик. Вся компания, по словам очевидцев, была навеселе. «Десятка» летела на высокой скорости. Перед мостом через реку Малый Бачат у нее лопнуло колесо. Машина перевернулась и ухнула камнем в разлившуюся речку. Водитель выбрался, а отца и сына только на следующий день подняли водолазы – разбив в «десятке» форточку. Отец перед смертью обнял сына Колю, его еле вырвали из рук, рассказал мне впоследствии глава Беково Анатолий Ускоев.

И вот я пишу о тебе, Коля Кочубеев. Боец, чемпион, сибирский индеец, пропащая душа.

Восточный экспресс

Лето в Белове – дрянь. Жарко, пыльно, купаться негде. Единственная речка, Бачатка – за городом, мелкая и грязная. Поэтому меня возили в другое Белово – Капчагай. Такой же городишко, но на юге Казахстана – там жили дедушка с бабушкой. Русские среди казахов. Ехать в Капчагай нужно было по железной дороге – той самой, Восточной магистрали, описанной в «Золотом теленке». Ох и дорога! Одноколейная, без электричества, сквозь раскаленные добела степи поезд тянет тепловоз. Окна, понятно, настежь, и в них затягивает черную, как сажа, дизельную копоть. Выходишь в Семипалатинске – лицо черное! И руки. И футболка. Постель тоже черная. Уют Мексиканской революции.

Смотря в окна можно медитировать. Желтая степь, желтое солнце – словно лампочку в 100 ватт забыли выключить. А вдоль дороги – города мертвых. Кладбища в Средней Азии – улицы склепов. Покойных принято уважать, склепы соревнуются в великолепии. Круче всего, когда проезжаешь кладбище, а над ним – полная Луна. Наверное, сама смерть в этих песках, не такая, как в России: проще, спокойнее, мистичнее.

Время от времени поезд встает на совершенно диких полустанках, и его берут штурмом кочевники. Они везут в город баранов – продать на рынке. Бараны – мертвые, весь коридор в крови. Проводники кочевников с баранами пускать не хотят, те лезут, вместе с тушами, буквально в окна! Билетов, понятно, нет – поезд переполнен, но начальник полустанка не дает зеленый свет, пока все земляки не умнутся. А как им еще зарабатывать? Баранов друг другу продавать?

Поезд через Казахстан – движущийся рынок. Носки, шарфы, изюм, батарейки, посуда, кроссворды – за час через вагон проходит 10-12 торговцев. На каждой станции тебя хватают за руки: копченая колбаса (из Семипалатинска, с радиацией, шутят пассажиры), яблоки, персики, сливы. А вот вареной картошки нет – не растет здесь. На рынке продают завозную, килограммами, о дикость! У нас в Сибири ее предлагают только ведрами: три рубля десятилитровое.

Вагон потный, шумный, вонючий – как общая камера в Бутырке. Вдруг бах! Окно в соседнем купе трескается, а сидящая на боковушке девушка хватается за лицо. Посекло осколком. Дети из пролетающих мимо аулов – балуются: кидают в проходящие поезда камни. Кстати, лет через 15 казахи к этому привыкли, и окна стали закрывать снаружи сеткой-рабицей.

Верблюжья колючка

Капчагай – Белово у моря. Ну как море – Капчагайское водохранилище. Сюда, однако, каждые выходные приезжают из Алма-Аты толпы: всего-то час на машине. Город, заросший хрущевками, стоит посреди степи. Хрущевки – низкорослые, четыре этажа – сейсмоопасная зона. Окна в домах не открываются: все щели замазаны слоем пластилина – иначе песком занесет всю квартиру. Открываются только форточки. Жарко настолько, что мой дед Павел спит исключительно на балконе – там у него под тентом кровать. На голову он надевает колпак – от комаров. Мы, дети, ходим по городу босиком: азиатские гавроши. Ведь даже асфальт покрыт слоем песка, а газонов нет вовсе. Любая обувь забивается песком за пять минут прогулки. Ходить босиком – нужна сноровка: песок горячий и полон верблюжьих колючек – ловишь через каждые десять метров. А попробуйте по обжигающему песку, наступая на колючки, играть в футбол! Мяч кожаный, тяжеленный, пальцы выбиваются на раз. Но день, два, три и ты уже забываешь про сандалии. Однажды, зазевавшись, я наступил босой ногой на угли тлеющего костра. Как дошел до дома – не помню. Но баба Маша где-то нашла гусиного жира, стала мазать рану и через три дня зажило как на собаке.

Капчагай – Белово наоборот. Каждый день – плюс 40 и жарче. Однажды было плюс 20, и народ переоделся в плащи! Город завешен фруктами, как новогодняя елка игрушками: абрикосы, персики, яблоки, груши, вишня – протянул руку, сорвал, съел. Самый модный у пацанов аксессуар – палка с примотанной на конце толстой проволокой. Ходишь и наклоняешь ветки с плодами. Но – дети есть дети. Мы все равно грабили чужие сады – там казалось вкуснее!

А казахи? У меня появились друганы: Ильдос, Ержан, Бахыт, Булат, Серик. Соседскую девочку звали Карлагаш – Ласточка. Ее мама – медсестра вытрезвителя – занималась сквоттингом еще в СССР! Захватила пустующую «двушку» на нашем этаже, закупила продуктов и держала осаду до тех пор, пока хозяева не отстали. Железная ханум!

Каждая квартира, где жили казахи, немножко напоминала юрту. В большой комнате стоят стол на коротеньких ножках. Сидеть за ним полагалось в позе полулотоса, скрестив ноги. Сначала ели мужчины, потом – женщины.

Казахи – спокойные, дружелюбные, веселые. «Вот Никита – Батыр, а ты – мешок с хлопком!», – смеется отец Булата, когда я поборол его сына. «Бар, балам, шелпек жеу»: «иди, мальчик, есть лепешки» – говорят местные белоголовому русскому пацану.

Кстати, все советские лозунги на баннерах дублируются на казахском. Выглядит забавно: буквы – русские, а слова непонятные. Позднее звезда советского standup Михаил Задорнов отлично обыграл ситуацию: «Ленин – кыш, Ленин пыш, Ленин – тахтомыш» – это же антисоветчина!» – привел он в пример перевод лозунга «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».

Была ли дружба народов? Была. Правда, уже тогда, Капчагай болел разделением на районы. «Не ходи на стадион, там двадцатидомики собираются, они тебя побьют», – предупреждали ребята со двора. «Двадцатидомики» – пацаны, живущие в 20-ом доме – кто бы помнил, какой улицы. А мы были «втородомики» – жили во втором. И ребята постарше между собой дрались. Похоже, весь Союз плавно въезжал в эпоху уличных банд.

Почти Бразилия

Капчагай – трясло. Да, город в степи, но совсем близко, на горизонте – снежные вершины гор Тянь-Шаня. Оттуда и докатывались подземные волны. Однажды вдруг качнулась люстра, а дед, лежащий на диване, свалился на пол. Землетрясение! Дитя равнин, я в панике, на автопилоте, рванул на улицу. Но кроме меня никто не выбежал. Ну трясет и трясет, привыкли.

Город был полон азиатской экзотики, как шляпа фокусника – всякой всячины. По Капчагаю, например, деловито бегали ежики – словно какие-нибудь кошки. Время от времени они попадали под редкие машины и на дорогах оставались колючие лепешки. А еще в Капчагае на правах хозяев жили черепахи. Увидишь, сядешь рядом, а она голову в панцирь прячет. Срываешь травку и выманиваешь. Нет, не вылезает, ах ты бояка!

Капчагайское водохранилище вело себя странно. Пойдешь с бабушкой купаться, а берег на километр отступил! Идешь-идешь по раскаленным пескам, а они все не кончаются. Зато в Капчагайском «море» – так его называли, жили огромные, в метр длинной, сомы. Придешь в рыбный магазин, а они лежат: еще живые, рты разевают и усами шевелят! И трогаешь их скользкую прохладную чешую…

Наше главное развлечение – футбол. Снега здесь не бывает, поэтому играть можно круглый год, на песке. Ну чисто Бразилия! «Не смотри на мяч, смотри на поле – кому пас отдать», – учит меня друг Серик. Если мяч улетел в кусты – «Не беги, береги силы для игры, пусть другой сбегает». Это ведь не только про футбол, правда?

А еще играли в пробки – чисто казахская фишка. Находишь на улице металлические пробки, плющишь камнем до плоской лепёшки, сминая края. Набиваешь в карман, приходишь на игру. Каждая пробка имеет цену. Самая простая – из белого металла, от газировки. Она так и называется – «простая». Пробка покруче – «каратист»: такая же по форме, но цвета хаки. Ещё круче – от пепси-колы. Пробок – с десяток видов. Но самая крутая – с надписью «Donna». Каждая крутая пробка имеет эквивалент из рядовых. «Каратист» – четыре «простых», «пепси» – восемь. Во время игры ты прячешь пробку или несколько в кулаке, а потом открываешь ставку. У кого ставка выше, тот берёт пробки всех участников и кладёт их на ладонь. Затем – мягко подбрасывает вверх и, перевернув ладонь, пытается поймать их на тыльную сторону. Ох, тут нужна точность! Затем – новый подброс вверх, с тыльной стороны. Пока летят – лови в ладонь сколько сможешь! Что поймал, то и выиграл! Что упало – тем же макаром пытаются выиграть соперники. Вторым кидает тот, чья ставка по величине чуть ниже твоей. Рубились – часами!

Зачем я это рассказываю? А затем, что айфоны и VR-очки – это ненадолго. Потные ладошки, стук пробок, гримасы, споры до драк – все вернется. Ведь мы не алгоритмы, а люди. Запишите правила.

Ох, Капчагай… Незакрытый гештальт. Повзрослев, я рвался вернуться. И даже разработал план побега из пионерского лагеря. Суть: говорю вожатым, что меня забирают со смены родители. Собираю чемоданчик, а сам – на жд вокзал! Покупаю билет – тогда продавали без паспорта – 1,5 суток в пути и я на месте. Поживу недельку и вернусь к родителям: типа из пионерлагеря приехал! Отличный план, правда? Только вот ехать было уже к кому…

Боюсь, когда храпят

Тот год был жутким, как у Оруэлла – 1984. Сначала погиб дедушка: поехал в соседнюю Алма-Ату и попал под машину. Бабушка жила с нами, в Белово, и съездила его похоронить. А через три месяца отправилась вслед за дедушкой – уже на конечную станцию.

Ох, бабушка, баба Маша… Она была мне второй мамой – банально, но так. «Вырастешь – станешь инженером, большим человеком», – любила она повторять, родившаяся еще до революции и Первой Мировой – в 1912-ом. Инженером я не стал…

Мы спали в одной комнате на соседних кроватях и в ту ночь я проснулся от храпа. Утром хотел сказать – «Баба, ты храпела, спать мне не давала!» Ворочаюсь, хочу ее растолкать, но тут в комнату входит мама: пошла в туалет и услышала жуткий храп. Точнее – хрип. Изо рта бабушки шла пена. Инсульт. Телефона в квартире не было, и мама бросилась будить соседей – звонить в «скорую». Бабулю мог бы спасти мой отец, кардиолог, но его не было дома – уехал в отпуск в Болгарию. Мама сразу отправила меня, в одних трусах, к соседям – чтоб не видел весь этот ужас. Когда приехала «скорая», бабушка уже умерла…

Мой младший брат, Антоха, был полутора лет и ничего еще не понимал. Мне – без нескольких дней девять, и я тоже понимал плохо. Как это бабушка умерла? Вот же мы спать ложились, спокойной ночи друг другу… Бабушка не говорит, не дышит, лежит голая на столе в зале (я заглянул в щелочку между дверями), ее обмывают подруги-соседки. С телом понятно. Но где сама бабушка?! Ну та, которая говорит, смеется, расчесывает длинные седые волосы? Она ж никуда не могла деться! Нет, так не бывает!!!

Мама отправила меня на тренировку – подальше от послесмертных хлопот. Я встал в соседнем дворе, среди гаражей, лопухов, деревянных сарайчиков и попытался заплакать. Хрен. Только ком в животе. Низкое, невнятное, словно из ваты, небо. Тихо и где-то внутри очень-очень больно. Что было дальше – не пойму до сих пор. То ли детская психика по-быстрому сколотила барьер, то ли Всевышний по нестриженной голове погладил. Откуда пришло понимание: не умерла. Жива, жива, все в порядке… Просто переселилась. Туда, где все живы.

Похороны в Белове – просты и величественны. У подъезда, в квартире которого умер человек, выставлялась крышка гроба. Значит, в доме покойный. Люди проходят мимо с любопытством и почтением. Перед тем, как везти на кладбище, покойного всегда привозят из морга в квартиру, гроб выставляют на табуретках, и в квартиру заходят соседи, знакомые, друзья – попрощаться. Иногда, редко, родственники приглашали священника – отпеть. Затем гроб без крышки выносят и кладут в кузов грузовика. Машина медленно едет на кладбище, за ней всегда – толпа и всегда играет оркестр. Бабушку хоронили так же… Кто она была? Простая пенсионерка, прихожанка местной деревянной церквушки, отдавшая жизнь детям и внукам. А ее провожали толпа и оркестр!

Сейчас хоронят плохо. Никаких крышек гробов у подъезда, никаких траурных процессий, прощание – в ритуальном зале, куда не все доедут. Умершего не чествуют, а незаметно эвакуируют. Был и нет. Смерть стала мельче. А значит и жизнь тоже.