Пацанские хроники

– Ставь бутылку на кирпичи, я сейчас ее выстрелом расхерачу!

– Погоди, погоди, на меня не наводи только!

Ставлю бутылку, отхожу в сторону, зажмуриваюсь, глядя на Женьку из прорези одного глаза.

– Не ссы! – презрительно улыбается друг и проводит черкашом по трубке. Бах!…

В руках у Женьки поджига с развороченным дулом. Трубка–цветок с металлическими лепестками. Хорошо, руку с черкашом успел убрать…

Доллар

Самцы метят территорию. А мы таки подрастали. Идею предложил Андрюха Белкин – сосед со второго этажа. Он придумал надпись «Бечан» – фиг знает, что означает, наверное «Белкин Андрей» с непонятным Ч посреди – и стал наносить ее везде, куда дотягивался. Женька же придумал малевать корону, а я – знак доллара. Где в городе гуляешь, там и рисуешь значок! Баллончиков с краской тогда не было, а вот цветных мелков – сколько хочешь. Ими и метили территорию. На стенах домов, в подъездах, было круто нацарапать гвоздем на телефонной будке. Ну, типа, я здесь был, это мой город. Мы, конечно, так не думали, но инстинкт нашептывал. Школу, понятно, пометили тоже. И меня спалили. Валентине Яковлевне, класснухе, кто-то доложил, и она поняла все по-своему.

– Миронов, а ты знаешь, что доллар – это знак американских денег? Американских! США -капиталистическая страна, главный враг СССР. Ты работаешь на нашего врага! А ведь твой папа – коммунист. И я, между прочим, кандидат в члены КПСС!

Вот дуреха! Хм… Но почему доллар? Андрюха Белкин позиционировал себя по номиналу. Ну да, «Бечан», Белкин Андрей. Женька, если углубиться в примитивный психоанализ, хотел быть королем. А я, похоже, – финансовым магнатом! Доллар в глаза не видел, но мистическую силу чувствовал. Прошло меньше десятка лет и он, зараза, всех нас победил! И до сих пор побеждает, чего бы там про особый путь ни говорили. Похоже, восьмилетний советский пацан все задницей чувствовал: страна вот-вот накроется звездой, будем молиться зелененьким бумажкам. Не можешь предотвратить – примкни. А лучше возглавь.

Головы чугунные

– Брежнев умер

– Ага. И чо?

– Как чо?

– Дальше чо?

Мой друг Андрей Белкин крутит головой.

– В смысле умер?! – наконец-то доходит до меня.

– Сегодня по телеку сказали.

Мы постоянно рассказывали про дедушку анекдоты. Когда он говорил «сосиски сраные» вместо «социалистические страны». Или читал с листа ООООО, а ему подсказывали, что это пять олимпийских колец. «Брежнев умер» звучало как начало анекдота. А он умер! В смысле? Разве Брежнев может умереть?!

Заплаканная класснуха отпустила нас с занятий домой. А моя бабушка Маша сказала: «Америка, наверное, радуется».

Между тем, началась новая эра. Пока, правда, незаметно.

Меня приняли в пионеры в конце третьего класса. Ну как же – отличник, хоть и с придурью – доллары рисует.

– К борьбе за дело коммунистической партии будьте готовы!

– Всегда готовы!

Я честно решил, что стану другим. Не буду врать и материться. Каждую утро гладил галстук, купленный в «Детском мире» за 55 копеек. Уже тогда взрослые шутливо рифмовали: «Пионеры юные – головы чугунные». Одноклассники слабо понимали, зачем мы пионеры. Принимали-то всех. Двоечников – последними. Но я был не только отличник, но и висел на школьной доске почета. А школа присылала маме Благодарственные письма – за хорошее воспитание сына. Хорошим, впрочем, я был недолго. Действительность победила.

Между красным галстуком, знаменем пионерской дружины, репортажами по телеку о передовиках и всем остальным была бездна. Засыпанный сажей город, полупустые магазины, где находчивые продавцы на полках выкладывали крепости из консервных банок, намекая на изобилие, алкаши, бомжи, слухи о скорой ядерной войне.

– Пап, а что такое гонка вооружений?

– Ну…

– Ее надо взорвать, да и все!

Я был уверен, что «гонка» – это такая гоночная машина, как моя игрушка. Только опасная. И если ее взорвать или бросить под поезд, то ядерной войны не будет.

А война, между тем, надвигалась. «Ядерные испытания», «хищники империализма», «маневры НАТО» – хоть телек не включай. Было ли страшно? Да. Представляю, как дети боятся сейчас – когда все то же самое из каждого телефона!

Удивительное дело: я искренне гордился, что живу (кто бы сомневался!) в лучшей стране мира – самой большой, справедливой и сильной. А переполненные автобусы, очереди за едой, шмоток нормальных нет, закопченный город – это про другое. Или про то же самое? Нет, нет! Есть какой-то другой СССР, где чисто, тепло и много продуктов.

Нам рассказывали, что Америка плохая. А это как? Наверное американцы учат своих детей материться, – думал беловский пионер. И, кстати, забыв клятву самому себе, начинал материться сам.

Бородатый мастурбатор

Секса в Белове не было. Ну как… По рукам ходили колоды карт с голыми женщинами – засаленные пятые копии, сделанные из фотобумаги. Колоды были неполные – лучшие образцы оставляли на добрую память. Были рисунки в общественных туалетах. Там пассивные граждане предлагали активным приятно провести время и точно указывали, как именно. Предложения – для наглядности – сопровождались рисунками. Давать телефоны было нельзя, поэтому предлагались встречи, скажем, по субботам на такой-то скамейке такого-то парка. Если учесть, что за мужеложество грозил срок до пяти лет, а за связь с несовершеннолетними и все восемь, то, надо понимать, рисковали несчастные не только задницей. И все-таки мутные волны сексуальной революции до Сибири докатывались!

Однажды на перемене в класс забежала Наташка Ростовцева. Пунцовая, глаза круглые, она тут же села за парту и закрыла голову руками.

– Наташ, ты чего?

– Там, там, у женского туалета, – задыхаясь, просипела одноклассница.

Выскакиваем в коридор. У женского туалета – последняя дверь по коридору справа – огромное, во всю стену, окно. Подоконник облеплен школьниками. Крики, визг, хохот… Протискиваюсь. Внизу, в школьном саду, среди зеленой еще листвы стоит бородатый мужик со спущенными штанами. И, глядя, на детишек, дрочит! Светлый плащ распахнут, брюки на щиколотках. Если бы там стоял инопланетянинили президент Рейган, мы удивились бы меньше: тех хоть по телеку показывали. А таких мужиков – нет.

– Айда смотреть, – кричу я пацанам, и мы несемся на улицу – поглядеть на чудо-юдо вблизи. Но у выхода – директриса.

– Мальчики, вы куда?

– Во дворе хотим погулять!

– Нечего вам там делать, идите в класс, скоро урок…

Ну что за жизнь! Сейчас бородатый извращенец стал бы героем ютуба и широчайшей общественной дискуссии «как оградить наших детей от…». Но он опередил свое время. Минута его славы была слишком короткой. Говорят, что кончил и сбежал до прихода милиции.

Покурим чаю

Мужики курили все. Куришь – значит взрослый! А мы росли. Сигареты, конечно, пацанам не продавали, поэтому многие собирали окурки. Чем длиннее, тем лучше. Можно было найти и неприкуренную сигу – выпала из пачки. Ее называли «целка». Но в основном дети курили чай. Сворачиваешь из газеты трубочку, набиваешь и паровозно дымишь! До сих пор помню аромат! Старшие авторитетно заявляли: чай курить не вредно.

Осенью курили сухие листья. Собираешь, растираешь в порошок, забиваешь в газетный цилиндрик. Сколько в этих городских листьях было свинца и сажи?! Мы не думали об этом. Натурпродукт. Почти полезно.

От настоящих сигарет меня спас батя. Он курил по всей квартире, и табаком провоняло все! Особенно – ковры на стенах: их вешали для красоты, словно в гареме, и утепления тонких бетонных стен. В общем, запах табака я не ненавидел с младенчества. А саму идею курения переплавил в странное хобби: собирал сигаретные пачки. О, дивный мир! Болгарские «Родопи», «Стюардессу», «Шипку» и «Ту-134» курили все. А вот советский «Космос» уже было нужно поискать! Но ведь у меня были и «Мальборо», «Честерфильд», «Бонд», «Кэмел», «Салем» – сотни пачек! Какие же они были красивые! Ни иностранное телевидение, ни журналы, ни одежды, ни игрушки не были доступны. Только маленькие, с ладошку, картонные коробочки, намекавшие, что есть другой – яркий, красивый, богатый мир. Залезть за картонной коробочкой в мусорку было не западло.

Конечно, были филателисты – они по воскресеньям обменились своим богатством в ДК «Кузбассрадио». Были собирающие значки. Позднее, под закат СССР, они даже торговали медалями дедов, твари. Но сигаретные пачки собирал я один. И каждая была посольством иностранного государства, где я никогда не побываю. Нас, советских, не очень-то выпускали. Да, мама и папа ездили по заграницам: Болгария, Румыния, Польша, Чехословакия. Но поехать втроем, со мной, им было нельзя. Семейных путевок принципиально не продавали: кто-то должен был остаться заложником. Мне же оставались только пачки. И чай.

Позднее, в четвертом классе, друг Демид – от фамилии Демидов – подбил меня курить по-взрослому – окурки. «Так я становился сильней», – спела спустя 20 лет группа «Кровосток». Ну-ну…

«Воровал деньги в раздевалке»*

С кем поведешься… Демид был тот еще жулик! Сухой, компактный, длинноносый, в веснушках, остроумный.

– Давай вместе в раздевалке дежурить? – предложил однажды.

В нашей, 80-й, школе было понятие «дежурный класс». Кто-то помогал в столовой, кто-то мыл полы, кто-то, надев красную повязку, типа следил в коридорах за порядком. А кто-то дежурил в раздевалке. Там ведь бардак. То петелька оборвалась и пальто на пол свалилось, то шарф из рукава выпал и неясно, чей он – нужно на видное место пристроить. Но мы шли не за этим. Мелкие сучата, мы лазали по карманам, крысятничали. О, днище… Охоты быстро стала увлекательной. Где пять копеек, где 20, однажды Демид выудил женские часики. И что? Подарил на 8 Марта маме – сказал, что нашел.

Красть нужно было уметь. Забравшись в глубину раздевалки, мы лазали по карманам незаметно, быстро и тихо, чтобы не пропустить звук приближающихся шагов. Адреналин, жажда денег, азарт – сколько сегодня выудишь? И все-таки нас спалили. Учитель русского Ирина Николаевна вызвала и как пощечину хлопнула:

– Говорят, вы воруете в раздевалке. Покажите, что у вас в карманах!

Мы вытащили все. Да, много мелочи, но ни купюр, ни вещей.

– Откуда столько?

– Родители дали…

И она нас отпустила! Повезло? Не то слово. За воровство могли выгнать из школы и поставить на учет в детскую комнату милиции. А тут даже родители не узнали! Детская комната милиции, впрочем, была еще впереди.

С Демидом мы дружили лет до 12-ти. А раздружись – в минуту. Поехали как-то погулять по поселку Новый городок, болтались, трепались, поссорились. Я сел в автобус и уехал. Так бывает: вроде друзья, а потом что-то, хрусть, и отрывается. Мы больше не виделись – благо, к тому времени я сменил школу. Демид погиб в 18. Закончил ПТУ, устроился на железную дорогу. После получки напился и, возвращаясь домой, уснул на рельсах. Его переехал поезд.

Господи, почему так? Зачем был Серега Демидов? Зачем нелепо умер? Вряд ли он был великий грешник, которому не место на Земле. А может вырос бы в такого, и Всевышний прибрал? Есть версия, что человек умирает в двух случаях. Либо он выполнил свою миссию, либо видно, что выполнять даже не собирается. Из какой категории был Серега?

*Цитата из песни «Биография» группы «Кровосток».

«Это шалостью не назовешь»

Зима, зима, зима… Снова и всегда зима. Я брожу от нечего делать городу и ищу приключений. Ага, стройка. МЖК – молодежный жилой комплекс. Снег на ступеньках, свистящий в оконных проемах ветер, поднимаюсь на крышу. Крыши – моя страсть. Смотришь сверху на город и как будто сам становишься выше. Но надо что-то стырить. Не из жадности, а просто добыча. Подрастающий самец должен вернуться домой с добычей. О, прожектор! Новенький, черный, мощностью в киловатт. Беру его и тащу по темным улицам. Затаскиваю на чердак своей пятиэтажки. Там моя нычка – куча подобранного или украденного барахла, пещера Алладина с поехавшей крышей. Сокровища валяются в темноте, на слое шлака. Велосипедные цепи, старые гантели, лыжная палка, из которой я сделал копье. А теперь вот еще и прожектор! Богат, богат…

На следующий день идем болтаться с другом Женькой – не Фролкиным, другим, Дворовенко. С нами брат Антоха – ему лет пять. Я прихватил отвертку – вдруг что интересное можно открутить? Забредаем на железку. Белово – станция узловая. Здесь десятки путей и тупиков, вагонное и локомотивное депо, там и здесь стоят груженные углем или порожние составы. Мы бесцельно бродим среди них – в Белове вообще трудно бродить осмысленно, и вдруг Женька решает пошутить. Берет башмак – железку, которую подкладывают под колесо состава, чтобы он не уехал под горку, и ставит под первый попавшийся поезд. А что, прикол! Машинист, трогается а состав не едет! Идем, хихикая, дальше, на встречу мужик. «Эй, пацаны, вы что творите?! А если авария?» Схватив нас за воротники пальто, тащит на вокзал, в детскую комнату милиции. Мелкий Антоха – в ужасе: теперь в тюрьму посадят?! Тюрьма не тюрьма, но шмонают сразу.

– Зачем отвертка?

– Так…

– Вчера со стройки кто-то прожектор украл, не ты открутил?

– Прожектор? Со стройки? Не я…

Вызывают родителей. Показания даем раздельно – все по-взрослому.

– Кто башмак под поезд поставил?

Киваю в сторону закрытой двери.

– Что ты киваешь, говори, я протокол веду, – давит милицейская тетка.

Закладываю Женьку. Почему-то стыдно. Хотя ведь и правда – поставил он.

К вечеру отпускают. А через несколько дней в городской газете «Знамя коммунизма», она же «Знаменка», появляется заметка «Это шалостью не назовешь», где расписывается наш грех перед железной дорогой. Чуть поезд под откос не пустили! Врут, конечно: обходчик всегда проверяет вагоны, перед тем, как поезд тронется. Но ведь и ментам надо отчитаться. Да и газете нужны ЧП. Это сейчас для попадания в СМИ нужно, как минимум, кого-то убить, изнасиловать и, желательно, съесть! А в беспробудной советской скуке – о настоящих преступлениях сообщать нельзя – годился и башмак под колесом.

«Это шалостью не назовешь!» – зарычал батя, увидев газету. И впервые в жизни выпорол меня ремнем. Ну как же: он – коммунист, доктор, завотделением кардиологии, а сын его публично позорит! Я не разговаривал с ним месяц… И, пожалуй, не простил до сих пор. Есть те, кого бить можно и кого нет. Меня – нельзя.

В школе же заметка сделала меня героем. Особенно среди девочек: «Хулиган, детская комната милиции…» – слышалось, когда проходил мимо. Одноклассницы смотрели заинтересовано. Им очень нравились хулиганы.

Неприкаянный

С Женькой Дворовенко мы общались, как прежде. Ведь дружили наши родители. А Женька был номенклатурный. Его дед и бабушка – дети белоэмигрантов, родились в китайском Харбине. Вернувшись в Советскую Россию – не пропали. Дел стал главным инженером на крупнейшем в Белове автопредприятии. Высокий, худой, интеллигент с тонкими чертами лица. Из семьи он умер первым. На похороны пришли, пожалуй, тысячи. Гроб медленно везли, положив в открытый кузов грузовика, от дома на кладбище. Движение перекрыли, всю дорогу играл оркестр.

Женькина мама была звезда. О, тетя Наташа! Высокая, красивая брюнетка с породистым лицом, она часто и громко смеялась. Женщина–праздник. Тетя Наташа руководила цехом, где разливали лимонад и минералку. А иногда и вино: к ней приезжали кавказцы, пригоняли свои южные, с градусами, цистерны. Во время горбачевской войны с пьянством этот бизнес был покруче, чем у дона Карлеоне! Во всяком случае – по доходам. Тетя Наташа ездила стричься в Кемерово – 140 километров – не крюк, шила у портных десятки платьев и улетала на Кавказ кутить. Мужчины реагировали не нее остро, а она явно понимала в них толк. Муж – дядя Сережа – оставался дома. Он был мастером на шахте и зарабатывал колоссальные 500 рублей в месяц. Инженер, для сравнения, 120. Дворовенки купили квартиру в одном подъезде с Женькиной бабушкой, и это в СССР, где жилье официально не продавалось! Импортная мебель, цветной телевизор, одежда, какой в Белово ни у кого не было. Даже, журналы, которые они выписывали, были донельзя крутые. Каждый раз, приходя в гости, я рассматривал «Зарубежное военное обозрение» со всякими «Томогавками», «Леопардами» и «Хаймерсами» – за треть века до СВО.

Только вот сам Женька родителям был до лампочки. Он ночевал у бабушки.

– Мы телевизор допоздна смотрим, будем ему мешать, – говорила тетя Наташа.

Он никогда не был в пионерском лагере, его не возили отдыхать на Юг – тетя Наташа ездила одна. Высокий, крепкий, породистый – в мать, он рос бледным домашним цветком. Ни украсть, ни покараулить. Однажды его сильно избили в школе – сотрясение мозга. Второй раз – в собственном дворе. Язык тела Женьки – как он ходил, поворачивался, жестикулировал – увы, был языком жертвы. Здорового лба, которому можно вломить. Он рос бабушкиным внуком, неприкаянным, ненужным родителям. А тетя Наташа – умерла. В 47 лет разбилась на машине. Как говорят, была с мужчиной, и оба – навеселе. Шикарная черная «Волга» не вписалась в знакомый поворот и улетела в лесопосадки. Отец вглухую запил, Женька переехал к бабушке. Глубоко и страстно верующая, активистка местного прихода – сказались эмигрантские белогвардейские корни – она истово молилась за душу любимого мужа, беспутной дочери, за своего единственного внука, за его отца… Анфиса Петровна была добрая и сильная женщина. Но Господь продолжал ее испытывать. Наверное, видел глубину сердца и понимал – выдержит.

Женька оформил опекунство над бабушкой, и в армию не пошел. Поступил в Мед. Конкурс – огромный, но голова-то светлая. Стал встречаться с девушкой – тоже студенточка, учится в Кемерове, на входные, как и он, приезжает в Белово. Кудрявая брюнетка, скорее дурнушка, но красивых разбирают борзые харизматики, а Женька был рохля. Какой сам – такая и девушка. Встречались года два, и дурнушка его кинула! А тут еще и батя опустился. Ушел в запой и там остался. Часть оплаты за его «двушку» в центре внесли деньгами. Остальное – ящиками с водкой. Дядя Сережа позвал на помощь подругу из поселка им. 8 Марта. Пили вместе. Кончилась водка – жил у подруги, работал грузчиком на рынке. Оплата – продуктами. Тетя Наташа – умная женщина – как-то обронила: «Если я умру – сдохнет под забором». Как в воду глядела.

А Женька еще жил. После Лечфака, помыкавшись, зачем-то устроился на зону – в больничку Пятой колонии, в Кемерове. Зэки все быстро про него поняли – требовали то спирта, до дури, угрожали. Он носил. Жил у другой бабушки, кемеровской. Я тогда работал редактором газеты, и мне бесплатно доставались билеты. Позвонил Женьке:

– Хочешь на «Короля и Шута»?

– Конечно, какой вопрос!

В редакцию приехал с другом. Улыбка – через силу, квелый, в глазах муть полощется. Говорили, он подсел на какую-то аптечную дурь: врачу достать несложно. Не знаю. Скорее просто обалдел от жизни. Когда умирает мать и кидает любимая, когда отец спивается, когда на работе зэки, а живешь ты у бабушки… Станешь мутным.

Он умер через несколько дней. Пришел после работы, сел за компьютер. Бабушка позвала ужинать. Сказал, что попозже. Позвал еще раз, не откликнулся, зашла. Женька сидел мёртвый. Оторвался тромб? Передоза? Не знаю. 29 лет.

Так Анфиса Петровна схоронила сначала мужа, потом дочь, потом единственного внука. Почему она не сошла с ума? Как вывезла? Почему пути Господа так тяжелы и извилисты? Почему Женька, дитя Его, так тяжело, странно и нелепо прожил свою жизнь? Я думаю и не нахожу ответа.

Кружка крови

О, Белово 80-х! Тупик, помойка, канава. Гаражи, развалины макаронной фабрики – мы звали ее «макаронка». Стройки, открытые подвалы… В Москве детям некуда пойти! Где искать приключений? Купить билет на скалодром? А в чем прикол?

У меня даже дорога до школы была полна неожиданностей. Слева – кочегарка с кучами угля, на них можно залезть, испачкавшись, как свинья. Справа – гаражи и стайки: пристроенные друг к другу сарайчики, где жители ближайших домов хранили свое барахлище. Между гаражами и стайками можно было пописать, покурить, сделать нычку, спрятав рогатку или что посерьезнее.

Однажды, первоклассник, я пришел из школы без портфеля.

– Ты куда его дел? – в шоке мама.

– Не помню…

Несемся рысцой в школу, спрашиваем у уборщиц. Нет, не находили.

– Вспомни, может куда заходил?

– Да, пописать!

Портфель нашелся между гаражей…

А в стайках кипела жизнь! Там кудахтали куры, хрюкали свиньи, рычали во время ремонта двигателем старые мопеды. Тогда говорили – хочешь трахаться – женись. Хочешь трахаться по-настоящему – купи «Карпаты». Этот мопед – чудо советской техники за 60 рублей – ломался практически сразу.

Однажды иду из школы и натыкаюсь у стайки на небольшую толпу. Из сарайчика вынесен стол, на столе – мертвая свинья. Толстый мужик в телогрейке погружает во вспоротое брюхо металлическую кружку, вытаскивает и пьет теплую кровь. Кровь дымится…

Ребенок в шоке? Вот еще! Каждое лето мы с пацанами ездили на «мясик» – мясокомбинат за городом, окруженный травами в рост человека. За «мясиком» вопреки всем правилам и нормам, в бурьяне гнили тучи костей, а среди них шевелились опарыши – личинки мясных мух. Пацаны собирали эту мерзость для рыбалки. Самые отважные гонялись с палками за шныряющими среди костей крысами. Нынешний городской тинейджер, увы, лишен этих сомнительных удовольствий.

Самовары и чайники

– Ребята, у нас очень здорово! Мы учимся быстро бегать, играем в футбол и баскетбол, ездим на соревнования!

Сентябрь. Перед нашим классом стоит очередной зазывала. Тренер СДЮСШОР – специализированной детско-юношеской школы спортивного резерва – уговаривает записаться именно к нему. В Белове тьма бесплатных спортсекций: легкая атлетика, футбол, хоккей, велосипедные гонки, борьба, бокс… Почти все пацаны куда-нибудь ходят. Записался на легкую – слово «атлетика» все пропускали.

– Ну что, чайники? Когда самоварами станете? – Анатолий Николаевич, тренер по легкой, с улыбкой осматривает нашу команду.

– Паша, ты в этой майке месяц ночевал! В таких на тренировку не ходят, – пеняет он самому расхристанному.

Сегодня нас много: четверг, игровой день! Не надо наматывать круги в холодном легкоатлетическом манеже. Не надо прыгать через планку в яму с песком. Сегодня – лапта! Лишь много лет спустя я узнал, что из нее вырос американский бейсбол с закованными в броню формы гигантами. А тогда – трико с вытянутыми коленками, кеды и самодельная, грубо выструганная, деревяшка – бита.

Мы кочевая из секции в секцию. Подрос: хватит бегать – иди на борьбу. В качестве бонуса хитрые тренеры-борцы учили танцевать нижний брейк – крайне модный тогда танец с элементами акробатики. Если до брейка дойдет. В борцовской секции бушевал лютый, чисто по Дарвину, отбор. В пару для борьбы ставили тех, кто подходит по весу. Один два дня занимается, другой – два года. Новичка швыряли как куклу! Обидно, больно, но заплакать – нельзя, стыдно. Балуешься – 50 отжиманий. Опоздал на тренировку – тренер «пробивает тапком»: звонко, под всеобщий хохот, лупит снятым кедом по ягодице.

Большинство, покрывшись синяками и ушибами, уходило в первые недели. Меньшинство оставалось и становилось чемпионами. Через считанные годы из этих пацанов со сломанными ушами выросли первые беловские рэкетиры.

Моей любовью стал бокс. Тренер – Владислав Алексеевич – сразу поступил мудро: новичков стал ставить с новичками. Когда против тебя такой же тюфяк, все в твоих руках. Точнее – в перчатках! Но впахивали на износ: шесть двухчасовых тренировок в неделю. А по воскресеньям – спарринги: такие же, как настоящие, по три раунда, но тренировочные бои. Со зрителями – мамами, папами, друзьями.

Ох, наш зальчик на третьем этаже в спортклубе «Спартак»! Он будет сниться мне до конца жизни. Запах кожи – от мешков, перчаток и настенных подушек, крутой запах пота, хлопки ударов, свист скакалки… Это лучшее, что было в детстве! Ради бокса я бросил курить: если не хватает дыхалки – «срубают» в первом же раунде. А главное, я научился драться: пожалуй, главный в Белове навык. Впрочем, о драках потом. А пока из мелкого лоха, любителя книжек, я превращался в резкого самоуверенного типа. Костяшки моих кулаков стали красными и разбитыми, я стал чемпионом двух городов – Белова и Ленинска-Кузнецкого, чем дико гордился. Я прыгал на скакалке лучше любой девчонки: на одной ноге, на другой, во время бега на месте. Одни подскок на ногах – два оборота скакалки: умете такое? Дыхалка забивается секунд за десять.

А еще я познал вкус победы: куда круче оргазма. Ты делаешь вид, что бьешь левой, соперник уклоняется, чуть раскрывшись, и тут же накидываешь правой прямой в голову. Простейший трюк, но я поймал многих! О, этот кайф, когда удар прошел и ты почувствовал, как качнуло соперника. Иногда он падает, а ты, под счет рефери, идешь в свой угол. Я его вырубил: самое крутое ощущение в жизни. Первые деньги, первая должность, первая квартира, первая машина – все меркнет перед этой вспышкой. Я его вырубил. Я его, сука, вырубил!