Даниэла Антагонист
Отсчёт
Глава 1
Вереск умирал красиво. Осень раскрасила его в медные, багряные и золотые тона, и под низким свинцовым небом он напоминал драгоценную, но забытую в траве брошь. Тишина здесь была не мирной, а плотной, зрелой, как сыр в погребе. Все всех знали, и это знание висело в воздухе – тяжелым, сладковатым запахом прошлогодней листвы и сплетен.
Алексей Гордеев шёл по главной – и единственной – улице, носящей гордое название Проспект Победы, и чувствовал эту тишину кожей. Его шаги гулко отдавались от запертых на замок витрин универмага «Уют». Ещё час до конца рабочего дня, а уже казалось, что город вымер. Он знал, что за занавесками, в щелях между ставнями за ним наблюдают. Наблюдают за своим участковым, который не смог.
Не смог что? Пока – ничего. Но первое убийство, случившееся неделю назад, повисло на нём тяжёлым, невидимым жерновом. Михаил Семёнович, учитель истории, был найден в своём кресле с книгой на коленях. Инфаркт, сказал врач. Естественная смерть, подтвердили в райцентре. Но вдова, белая как мел, шептала одно и то же, цепляясь за рукав Гордеева ледяными пальцами: «Он видел себя, Алёшенька. Перед тем как схватиться за сердце. Вышел из спальни, бледный-бледный, и говорит: „Маша, ко мне в кабинет кто-то пришёл“. А когда мы зашли… там никого не было. Но он смотрел в пустой угол и бормотал: „Ты… ты…“ Потом сел, выдохнул: „Время вышло“. И всё».
Гордеев отмахнулся тогда. Стресс, возраст, давление. У стариков бывают галлюцинации. Но в глазах Марии Семёновны был не просто испуг. Был чистый, неразбавленный ужас, который видел нечто необъяснимое.
А теперь вот второе. Всего полчаса назад звонок из медпункта. Нашли Людмилу Петровну, хозяйку «Продуктов», в подсобке её же магазина. Предварительно – инсульт. Но девочка-кассирша, которую уже отпустили домой под седативными, икала и плакала: «Тётя Люда сказала, что ей надо поговорить с женщиной… которая на неё похожа. Как две капли! Вошла в подсобку, а через минуууту… я услышала стон… и слова: „Вре-мя… вы-шло“».
Гордеев остановился, достал пачку сигарет. Ветер тут же выхватил у него одну, унеся её в сторону облетевшего сквера. Он прикурил вторую, глубоко затянулся. «Время вышло». Одинаковые слова. Бред? Мистификация? Или в этом городе, где все друг друга знают, завёлся убийца, использующий какую-то непостижимую, театральную методику?
Он повернул к зданию участка, одноэтажному, кирпичному, похожему на бункер. Его личное время здесь текло иначе – медленно, густо, заполненное отчётами, мелкими правонарушениями и тихим отчаянием. Он сбежал сюда из большого города, из следственного отдела, после того дела. После той ночи, когда мигалки освещали не тело на асфальте, а его собственную карьеру, разбитую вдребезги трусостью и давлением свыше. Вереск должен был стать его кельей, местом для тихого искупления безмолвием. Но вышло иначе. Грех, казалось, не желал оставаться в прошлом. Он материализовался здесь, в этом тихом омуте, в виде призраков, которые являлись людям перед смертью.
Алексей отбросил окурок, растёр его каблуком. И в этот момент краем глаза он уловил движение в витрине магазина «Всё для шитья». Не своё отражение – нет. Чуть дальше, в глубине затемнённого стекла, стоял кто-то ещё. Высокий, в таком же, как у него, потрёпанном кожаной куртке, с таким же жёстким пробором в волосах.
Сердце Гордеева ёкнуло, остановилось на секунду. Он резко обернулся.
Тротуар был пуст. До ближайшего перекрёстка – метров пятьдесят, спрятаться некуда. В витрине теперь чётко отражался только он один, с лицом, внезапно осунувшимся от напряжения и недосыпа.
«Нервы, – сурово сказал он себе вслух. – Собраться, Гордеев. Тебе не сорок, чтобы верить в призраков».
Но когда он снова двинулся к участку, по спине у него, под курткой, медленно поползла ледяная струйка пота. И он знал, что это были не нервы. Это был первобытный, животный инстинкт, который шептал ему на древнем, забытом языке: Тень нашла своего хозяина. И её время тоже идет.
Глава 2
Крик кассирши, пятнадцатилетней Светки, эхом стоял в подсобке даже через час. Он не звучал ушами, а давил на барабанные перепонки, смешиваясь с запахом дешевого одеколона, маринованных огурцов из банок на полках и чем-то ещё – медным, резким, запахом беды.
Люда лежала на боку, между ящиками с консервами и старой швейной машинкой «Зингер». Лицо её, обычно румяное, властное, было перекошено в сторону, рот приоткрыт, глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные лопнувшими сосудами. Одна рука судорожно сжимала полу халата. Доктор Савельев, местный фельдшер, уже отвел взгляд, доставая из чемоданчика тонометр, но не для неё – для себя. Он был бледен.
– Инсульт, – пробормотал он, не глядя на Гордеева. – Обширнейший. Скорая из райцентра будет только через сорок минут. Она уже… её уже не…
Гордеев кивнул. Он не видел необходимости снова проверять пульс. Смерть в комнате была не гостем, а хозяином. Он смотрел не на тело, а на пространство вокруг. На пыльный пол, где не было следов, кроме девичьих копок от каблучков и следов самой Людмилы Петровны. На стол, где лежала открытая тетрадь с учётом долгов – «Иванову – 200 р., Сидоровой – 350…». Рядом – остывшая кружка с чаем, в которой плавала полураспустившаяся заварка.
«Вошедшая женщина… которая на неё похожа».
– Света, – тихо, но чётко сказал Гордеев, обращаясь к девочке, которую усадили на стул в углу и накрыли пледами. Ее трясло. – Свет, посмотри на меня.
Она подняла на него мокрые, безумные глаза.
– Ты видела, как вошла эта… женщина?
– Н-нет… Тётя Люда сама вышла из-за прилавка. Сказала: «О, а ты когда успела?» Г-глядела куда-то… не на меня. Мимо. Потом сказала: «Иди в подсобку, поговорим». И пошла. Я… я подумала, это ее родственница из города. Они же похожи, говорила она.
– Кто говорила?
– Тётя Люда. Не раз говорила: «У меня есть двоюродная сестра, мы как близняшки, только она в городе живёт, учёная». Я… я не видела, кто вошёл. Тётя Люда шла одна. В подсобку… будто с пустотой разговаривала.
Гордеев почувствовал, как по спине снова пробежал тот же холодный мурашек, что и у витрины. С пустотой.
– А слова… «Время вышло»… ты их расслышала?
Девочка закрыла лицо руками и просто закивала, судорожно, как в лихорадке.
Савельев тяжело вздохнул, застегивая чемоданчик.
–Алексей Игоревич, ребёнок в шоке. Её бы домой, к матери. А здесь… что расследовать? У Людмилы Петровны было давление за двести, она три инфаркта на ногах перенесла, всем известно. Смерть, увы, естественная. Трагическое совпадение.
– Совпадение, – без интонации повторил Гордеев. – Как и с Михаилом Семеновичем. У которого тоже было сердце. И который тоже перед смертью видел… кого-то.
– Видел он, не видел… Вдова могла что-то напутать от горя. А тут девочка-подросток, напугалась до истерики, могла услышать что угодно.
Гордеев знал, что доктор прав. С точки зрения протокола и здравого смысла. Но в его груди, там, где когда-то жил следователь, а теперь обитала лишь тупая грызущая боль, шевельнулось что-то острое. Инстинкт. Тот самый, что заставлял оборачиваться в тёмном переулке, не слыша шагов.
– Хорошо, Миша. Забирай Свету, отведи. Я тут еще посижу.
Когда они ушли, и в магазине остался только милицейский патруль у входа да он один в подсобке, Гордеев позволил себе опуститься на пустой ящик из-под «Белорусских» сгущенки. Тишина навалилась, густая, почти осязаемая. Он закрыл глаза.
«Время вышло».
Чьё время? Время жизни? Или время… отсрочки?
Он открыл глаза и вновь посмотрел на лицо Людмилы Петровны. Властная, резкая женщина. Держала весь посёлок в ежовых рукавицах, цены смогла накрутить, сдачу могла недодать, но и помочь могла – продуктами в долг, когда на заводе задерживали зарплату. Жила одна. Муж сбежал давно, дети в городе. Ни врагов, ни, казалось бы, страшных тайн.
Но Гордеев вспомнил разговор утром с Марией Семеновной, вдовой учителя. Та, плача, обмолвилась: «Миша в последнее время стал какой-то… тревожный. Говорил, что его мучает старый грех. Я спрашивала – какой? Он отмалчивался. Сказал только: «Про Катюшку ту, помнишь?» А я не помню какую Катюшку…
Катюшка. В Вереске Кать – десятки. Но в контексте «старого греха» это прозвучало как колокол.
Гордеев встал, подошёл к столу. Тетрадь с долгами. Карандашная смета. И вдруг, под толстой зеленой папкой с накладными, он увидел уголок фотографии. Старой, бумажной, с волнистым краем.
Он осторожно вытащил её. Снимок был сделан лет двадцать назад, не меньше. На нём группа людей на фоне какого-то здания – то ли пионерлагерь, то ли дом отдыха. Молодые, улыбающиеся. Он узнал Людмилу Петровну – полную, румяную, с той же властной улыбкой. Рядом с ней – Михаил Семёнович, худой, с неизменной трубкой в зубах. И ещё несколько лиц, знакомых и не очень. А в центре, обнявшись, стояли две девушки. Одна – та самая «ученая» сестра-близняшка? Они и вправду были похожи. А вторая… Гордеев прищурился. Смугловатое лицо, тёмные глаза, длинная коса. Что-то в ней было знакомое. Где-то он это лицо…
И тут его взгляд упал на обороте. Чьей-то аккуратной рукой были выведены дата: «Июль 1998» и фамилии. Он пробежал список. Людмила Ковалёва (Петрова). Михаил Семёнович Орлов. И далее… «Екатерина В., Анна В.».
В. Волкова. Катя Волкова.
Память ударила, как обухом по темени. Десять лет назад. Тот самый страшный год, когда он еще работал в городе, а в Вереске случилось громкое дело. Пропала, а потом нашли в реке у старой мельницы пятнадцатилетняя Катя Волкова. Утопление. Вердикт – несчастный случай, вероятно, суицид. Но ходили слухи. Очень темные слухи. О том, что девочка стала свидетельницей чего-то. Или кого-то. Расследование вел не он, но дело было на слуху.
Люда и Михаил Семёнович были там, на той фотке. В 1998-м. В том же месте, что и Катя Волкова. Что это было? Лагерь? Сельский слёт учителей?
Гордеев сунул фотографию в карман куртки. Сердце билось неровно, не от страха, а от того щемящего, забытого чувства, которое называется «зацепка». Он вышел из подсобки, кивнул патрульным.
– Никого не пускать, пока не приедет бригада.
На улице уже сгущались сумерки. Фонари на Проспекте Победы зажглись жёлтыми, тусклыми точками. Он застегнул куртку, собираясь идти в участок, чтобы поднять старые архивные папки, если они еще сохранились.
И снова увидел его.
Там, в конце улицы, где тень от старой водонапорной башни ложилась на дорогу черным клином, стояла фигура. Высокая, в такой же куртке. Стояла абсолютно неподвижно, смотря прямо на него. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо, но осанка, манера держать голову, даже то, как руки были засунуты в карманы – всё было до жути, до тошноты знакомо. Это был он сам.
Гордеев замер. Он не сомневался в этом. Это был не двойник в привычном смысле. Это было его отражение, выплеснутое из зеркала прямо в реальность. Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение: игра света, усталость, галлюцинация на фоне стресса. Но что-то более глубокое, животное, кричало об обратном.
Он сделал шаг вперёд.
Фигура не двинулась с места.
Гордеев ускорил шаг, почти перешёл на рысь.
Тень повернулась и плавно, без спешки, скользнула в боковой переулок, ведущий к старому парку.
Гордеев побежал. Его ботинки гулко стучали по асфальту. Он влетел в переулок, почти слепой в наступающей темноте. Никого. Только ветер гнал по земле охапку сухих листьев. Он пробежал до конца, выскочил на пустырь перед парком. Ни души. Только скелеты голых деревьев и скрип качелей на ржавых цепях.
Он остановился, тяжело дыша. Не от бега – от адреналина, впившегося когтями в горло. Он обернулся. Вереск лежал внизу, в долине, зажигая редкие огоньки. Мирный, спящий. И смертельно больной.
Он медленно достал из кармана фотографию. При свете фонаря на углу лица на снимке казались призрачными, почти зловещими. Люда. Учитель. Катя Волкова. И теперь… он.
Двойник в конце улицы не был угрозой в физическом смысле. Он был сообщением. Знаком. И Гордеев с ужасом начинал понимать язык, на котором это сообщение было написано.
Оно было написано на языке вины.
Он сунул фотографию обратно в карман и медленно, очень медленно, пошёл обратно к участку. Он больше не сомневался. Убийства были связаны. И связаны с тем старым, тёмным делом, которое город старательно забыл. А двойники… они были не убийцами в прямом смысле. Они были предвестниками. Счетоводами. Они приходили и объявляли, что кредит времени, отведенный на забвение, исчерпан.
И теперь они пришли за ним.
В кармане его куртки, рядом с фотографией, ждал свой черед старый, никогда не извлекаемый пистолет Макарова. Он носил его как часть формы, как забытый атрибут прошлой жизни. Впервые за многие годы он почувствовал его холодный вес не как обузу, а как что-то… необходимое.
Но против чего он мог выстрелить? Против собственной тени?
Гордеев вошел в здание участка. Дежурный, молодой Пашка, что-то сказал ему, но он не расслышал. Он прошёл в свой кабинет, запер дверь, сел за стол и включил настольную лампу, отгоняя сгущавшуюся тьму за окном.
На столе лежала незаполненная форма протокола осмотра места происшествия. Он взял ручку, но вместо этого вытащил из ящика чистый лист бумаги и написал вверху: «Волкова, Екатерина. 2008 год. Следствие. Свидетели. Связь с Орловым М.С. и Ковалёвой Л.П.»
Потом ниже, почти неосознанно, он вывел ещё одно слово, обвел его несколько раз в рамочку, пока бумага не начала рваться:
ДВОЙНИК.
А за окном, в непроглядной тьме вересковской ночи, его тень, теперь отделённая и обретшая форму, стояла, прислонившись к стволу старой липы, и смотрела на освещенный квадрат окна кабинета участкового Гордеева. Она ждала. Её время ещё не пришло. Но оно приближалось с каждым тиканьем часов на старой ратуше, с каждым вздохом человека за окном, с каждой новой строчкой в его расследовании.
И она знала – рано или поздно участковый сам откроет ей дверь.
Глава 3
Архив Вересковского участка представлял собой не комнату, а диагноз. Это был бывший угольный склад в подвале здания, куда десятилетиями сваливали всё, что казалось ненужным, но выбросить рука не поднималась. Стеллажи, сбитые из грубых досок, грозили обрушиться под тяжестью картонных коробок, заляпанных непонятными пятнами. В воздухе висела стойкая смесь запахов: пыль, прелая бумага, мышиный помет и подвал сыростью. Здесь хранилась не память, а её бледный, заброшенный призрак.
Гордеев стоял посреди этого хаоса с фонариком в руке. Луч света выхватывал из мрака надписи на коробках: «Дела по МВД, 1995-1997», «Хоз. отчёты, 2000-2005», «Акты проверок». Системы не было. Поиск нужного дела грозил занять дни, если не недели.
Но теперь у него была не просто профессиональная обязанность. Теперь у него был личный демон, стоявший за его спиной в тёмном переулке. И фотография в кармане.
Он начал с самого очевидного – с коробок, помеченных 2008-2010 годами. Сдвинул одну – из неё посыпались трупики моли и сухие личинки. Внутри лежали папки с делами о кражах куриц, порче заборов. Ничего о смерти подростка.
Он отбросил коробку в сторону, поднял облако пыли, заставившее его закашляться. «Это безумие, – думал он. – Я роюсь в хламе, пока в городе… что? Пока в городе призраки сводят счёты?»
Мысль звучала абсурдно. Но абсурд был единственным, что оставалось, когда логика и факты упирались в стену «естественных причин».
Он перешёл к следующему стеллажу. И тут его взгляд упал на одинокую папку синего цвета, замурованную между толстыми книгами учета посевных площадей. Она выделялась. На ее корешке не было печатной этикетки, только неровная надпись от руки шариковой ручкой, уже выцветшая: «Волкова Е.С., 2008».
Сердце ёкнуло. Он потянулся, с трудом вытащил папку, чуть не опрокинув на себя кипу каких-то журналов. Папка была тонкой, пугающе лёгкой. Он отнес её к единственному относительно чистому месту – к старому табуретку у входа, сел и открыл.
Первым листом было стандартное заявление о пропаже человека, поданное Анной Волковой, сестрой. Дата – 12 сентября 2008 года. Описание: Екатерина Волкова, 15 лет, рост 165, худощавого телосложения, темные волосы, карие глаза. Последний раз видели вечером 11 сентября возле Дома Культуры. Была одета в джинсы, синюю кофту. Особые приметы – родинка над левой бровью.
Дальше шли протоколы опросов. Скупые, казенные строки.
Свидетель: Орлов М.С., учитель истории. «Катю знал как прилежную ученицу. В тот вечер видел её мельком у библиотеки. Она шла в сторону парка. Выглядела спокойной».
Свидетель: Ковалева Л.П., продавец магазина. «Ничего не видела. Вечером была на складе, считала товар».
Свидетель: Сидоров П.А., тракторист. «Видел, как она разговаривала с каким-то парнем у мельницы. Не местный, машина иномарка. Номер не запомнил, тёмная».
И здесь – первый сбой. Следующая страница была копией рапорта о прекращении поисков по линии «несчастный случай/суицид». Основание: «Наличие личных дневниковых записей несовершеннолетней, указывающих на депрессивное состояние и суицидальные мысли. Отсутствие признаков насильственной смерти. Показания свидетеля Сидорова П.А. признаны недостоверными ввиду его алкогольного опьянения в указанный день».
Дело было закрыто. Быстро. Чисто. Слишком чисто.
Гордеев листал дальше. Фотография места, где нашли тело: старая мельница на окраине, река Вересковка, осенний берег. Фото самой Кати – школьное, улыбающаяся девочка с темными, грустными глазами. Те самые глаза, что смотрели на него с группового снимка 1998 года. Девочка-подросток и ребенок на том фото – одно лицо.
И тут он наткнулся на последний лист, который был просто вложен в папку, не подшит. Это была копия справки из городской психоневрологической больницы. На бланке. Диагноз: «Острая реакция на стресс, галлюцинаторные явления». Пациент: Волкова Анна, сестра погибшей. Дата – октябрь 2008 года. В графе «Примечания» неразборчивым почерком было выведено: «Настаивает на версии убийства. Утверждает, что сестра «увидела чье-то настоящее лицо». Состояние обострено, требует наблюдения».
«Видела чье-то настоящее лицо». Фраза отдалась в голове Гордеева странным эхом. Видела… чье-то лицо. Не то, которое показывали всем. А настоящее.
Как двойник показывает настоящее лицо человека? Он же его точная копия. Или… нет? Может, двойник – это и есть настоящее лицо? То, что скрыто внутри? Тень сущности?
Он закрыл папку, сжал её в руках. Теперь у него были имена, связь и мотив. Смутный, призрачный, но мотив. Катя Волкова что-то увидела или узнала о ком-то из этих людей – об Орлове, о Ковалёвой. Возможно, и о других с той фотографии. Что-то такое, что разрушило бы их «настоящие», приличные лица для всего поселка. И это «что-то» привело к её смерти. Смерти, оформленной как суицид.
А теперь, десять лет спустя, кто-то… или что-то… начало сводить счёты. Не с убийцей – с соучастниками. С теми, кто замолчал, кто отвел глаза, кто подделал бумаги или дал ложные показания.
«Время вышло». Время молчания. Время безнаказанности.
Он поднялся, папка прижата к груди. Пыль кружилась в луче его фонарика, как пепел. Он знал, что теперь ему нужно. Нужно найти Анну Волкову.
Когда он вышел из подвала в коридор, его ждал Пашка, молодой сержант, с круглыми от беспокойства глазами.
– Алексей Игоревич! Вас искали. Звонила… эта… вдова учителя. Мария Семёновна. Говорит, что срочно надо вас видеть. Что-то нашла.
– Нашла? Что?
– Не сказала. Голос, говорит, дрожал. «Скажите Алексею Игоревичу, что я вспомнила. Про Катю. И про его фотографию».
Ледяная игла прошла по позвоночнику Гордеева. Его фотографию. Та, что он нашёл у Людмилы Петровны, была у него в кармане. Но какое отношение он сам имел к тому снимку 1998 года? Никакого. Он тогда даже не служил в Вереске.
Или… имел?
– Хорошо, – хрипло сказал он. – Я к ней. А ты, Паш, сделай мне одну вещь. Подними всю подноготную на Орлова Михаила Семёновича и Ковалёву Людмилу Петровну. Не только официальную. Спроси стариков, кто что помнит про их молодость, про конец девяностых. Особенно – про лето 1998 года. И про какую-то поездку, где они снимались на фоне… не знаю, санатория, лагеря.
Пашка кивнул, но в его глазах читалось недоумение и суеверный страх. Слухи уже ползли по Вереску, как сырость по стенам.
Гордеев вышел на улицу. Ночь была беззвёздной, небо налито густой тушью. Он сел в свой уазик, бросил папку на пассажирское сиденье. Перед тем как завести мотор, он на секунду замер, посмотрев в зеркало заднего вида. Его собственное лицо, изрезанное морщинами усталости и напряжения, смотрело на него. И в этот миг ему показалось – совсем на долю секунды – что отражение не повторило его моргания. Что оно задержалось, застыв с открытыми, слишком внимательными глазами.
Он резко дёрнул головой. Отражение моргнуло. Просто игра света, усталость. Всё.
Он завёл мотор и вырулил на пустынную улицу.
Дом Орловых был на окраине, одноэтажный, рубленый, с резными наличниками, потемневшими от времени. В окне горел свет. Гордеев припарковался, взял с сиденья папку и фотографию, и вышел.
Он ещё не дошёл до калитки, как дверь дома распахнулась, и на пороге возникла Мария Семёновна. Она была без платка, седые волосы взлохмачены, в руках она сжимала какую-то тетрадь в клеёнчатой обложке.
– Алексей Игоревич, – выдохнула она, и её голос звучал так, будто она бежала несколько километров. – Слава Богу. Входите, входите скорее.
В доме пахло ладаном и старой мебелью. Она почти втолкнула его в горницу, усадила за стол.
– Я… я после вашего ухода стала искать, – затараторила она, листая тетрадь дрожащими пальцами. – Всё, что осталось от Миши. Фотографии, письма… И нашла. Вот. – Она протянула ему потрёпанный конверт.
В конверте были фотографии. Не одна, а несколько. Тот же самый снимок, что он нашёл у Людмилы Петровны, но ещё два других. На одном – группа на фоне большого деревянного здания с табличкой «Дом творчества Сосновый Бор». На другом – те же люди, но уже неформально, за столом, с бутылками и закусками. И здесь Гордеев разглядел больше деталей. Среди смеющихся лиц он увидел не только Орлова, Ковалёву и Катю Волкову (девочкой лет десяти), но и ещё троих: сурового мужчину в очках, которого он узнал – бывший глава сельсовета, недавно умерший от инсульта; женщину с ярко-красной помадой – заведующую местным клубом; и… молодого мужчину в милицейской форме образца конца 90-х.
Форма была ему знакома. А лицо…
Гордеев вгляделся. Молодое, гладкое, ещё без морщин усталости вокруг глаз. Но черты… черты были его собственными. Это был он. Алексей Гордеев. Лет на десять моложе.
Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он никогда не был в «Сосновом Бору». Он не помнил этой фотографии. Он не помнил этого времени.
– Это… это не я, – прошептал он, но голос звучал чужим.
– Это вы, Алексей Игоревич, – тихо, но неумолимо сказала Мария Семёновна. Её глаза были полны не страха, а жалости. – Я сперва тоже не поверила. Но посмотрите на дату на обороте.
Он перевернул фотографию. Тот же почерк. «Август 1998. «Сосновый Бор». На память от коллег из Вереска».
1998 год. Он тогда только-только окончил академию МВД. Его первым местом службы был… да, соседний район. Он мог быть там. На каком-то межрайонном семинаре, слёте молодых специалистов. Но почему он не помнил? И что он делал в компании этих людей? Людей, которые теперь умирали.
– Мария Семёновна… что это за место? «Сосновый Бор»?
– Это был дом отдыха для… ну, для своих. Для учителей, медиков, милиции из нашего и соседних районов. Миша ездил туда почти каждый август. Он… – она опустила глаза, – он любил там отдыхать. Говорил, там можно расслабиться, почувствовать себя человеком, а не учителем.
«Расслабиться». Слово прозвучало зловеще. Гордеев смотрел на своё молодое лицо на фотографии. Оно улыбалось. Оно выглядело… счастливым. Беспечным. Таким, каким он уже давно не был.
– Что там произошло, Мария Семёновна? Что случилось в том августе? И при чём здесь Катя Волкова? Она же на этих фото есть, ребёнком.