Средневековье и Ренессанс. Том 1

Каждая коммуна имела ратушу, печать, казну и колокольню. Её законы и обычаи были постоянны и обычно изложены письменно. В них объявлялось, что её члены свободны, они и их имущества, и, следовательно, изъяты от права захвата, тальи, принудительного займа и других поборов. Она выставляла вооружённую милицию либо для самозащиты, либо для помощи королю на войне, а иногда и сеньору, с которым находилась в непосредственных отношениях. Башни, стены, рвы, подземелья, которыми она была снабжена, свидетельствуют вместе с историей о её праве и обязанности браться за оружие. Замечают даже, что во многих коммунальных хартиях король предоставляет или признаёт за ними, как Филипп Красивый в коммунальной хартии Сент-Жан-д’Анжели, право вооружаться и сражаться против всех своих противников. Но к этим вольностям, которыми они не всегда пользовались себе на пользу, часто прилагались довольно суровые условия, например, такие как выплата крупных денежных сумм и удовлетворение некоторых феодальных требований.

Коммуны, чтобы обеспечить своё существование, нуждались в подтверждении короля. Цена, которую он требовал с них в этих случаях, должна рассматриваться, во многих случаях, менее как чистое вымогательство, чем как справедливое возмещение за защиту, иногда для него довольно обременительную, которую он им оказывал в настоящем и которую обязывался продолжать в будущем. Пока им недоставало королевской санкции, их участь была ненадёжна и зависела от неожиданности или поражения; их состояние по отношению к сеньорам, от которых они освободились, оставалось состоянием войны, ибо у них был за собой лишь факт, а ещё не право. Но когда государь их признавал, он тотчас ставил их под охрану своей короны и включал в конституцию королевства. Вот почему Людовик Толстый, который первый подтвердил их своими грамотами, был назван основателем коммунальной свободы во Франции, хотя многие коммуны учредились и организовались до него, и что коммуна Манса, среди прочих, датируется более чем за тридцать лет до его правления.

Мы должны также верить, согласно справедливому замечанию г-на Лемари, что довольно большое число коммун старше своей учредительной хартии и что лишь после того, как они жили мирно и без шума, возникнув, у них возникли трудности со своими сеньорами, они пришли к тому, чтобы договориться с ними и закрепить письменно условия своих договоров: так что эти хартии дают скорее дату конфликтов коммун, чем дату их первого основания.

Короли пользовались коммунальными учреждениями, чтобы подрывать мощь феодализма; затем, начиная с Людовика XI, когда им удалось её сокрушить, они обратились против своих союзников-буржуа и последовательно лишили их всех прерогатив, которые могли затенять их деспотизм. Генеральные штаты и провинциальные штаты также много, как я полагаю, содействовали упадку коммун. Поставленные ближе к короне, они их затмили и сразу же подчинили, а затем и вовсе поглотили.

Буржуазия, получив от них значительный прирост и силу, стала в состоянии противостоять духовенству и дворянству; и когда она победила эти два класса, она вскоре после того возобладала и над королевской властью.

Буржуа составляли вместе с вилланами то, что называли простонародьем. Первые были жителями городов и бургов, а вторые – жителями деревни; имя буржуа применялось особенно ко всякому человеку, который, будучи владельцем и жителем дома в городе, участвовал во всех привилегиях, которыми этот город пользовался, независимо от того, имел ли он коммуну или нет. Так, жители Парижа называются буржуа в ордонансе короля Людовика Толстого 1134 года; и это один из первых примеров употребления этого термина. Слово «буржуазия» менее старо, ибо оно не встречается, согласно Брюсселю, ни в одном ордонансе ранее ордонанса Филиппа Красивого, датированного днём Пятидесятницы 1287 года.

Имя буржуа употреблялось также, как мы сейчас увидим, в несколько ином смысле. Сеньоры, которые хотели расчистить и заселить пустоши своих сеньорий, возбудить вокруг себя промышленность и торговлю, увеличить число своих подданных и тем самым прирастить свою мощь и доходы, открывали на своих землях своего рода убежища. Они предлагали тем, кто приходил в них селиться, землю, дома или иные имущества, предоставляли им пользование определёнными правами и вольностями и обещали безопасность и защиту навечно: всё это на условиях более или менее справедливых, более или менее выгодных для обеих сторон. Эти основания давали начало бургам, часто обнесённым стеной и почти всегда снабжённым рынком. Те, кто их населял, также назывались буржуа, но они жили под законом и обычаями, установленными сеньорами.

Образование этих сеньориальных буржуазий, умножившихся повсюду в XI и XII веках, необходимо предполагает существование многочисленного населения, уже высвободившегося из уз рабства.

Никто не мог пользоваться правом буржуазии в двух местах одновременно. И поскольку буржуа вообще должны были быть свободными людьми, никакой серв не должен был быть допущен среди них; но позднее это исключение с большим трудом поддерживалось, как мы сейчас увидим.

Есть другой вид буржуазии, который не должен быть оставлен без внимания и введение которого немало послужило расширению королевской власти. Я говорю о королевских буржуа. Так называли свободных людей, которые, хотя и поселившись на землях и под юрисдикцией сеньора, где все жители были лишены свободы, тем не менее сохраняли свою, обращаясь к королю или его офицерам, которые давали им грамоты буржуазии и защиты. Более того, когда виллан или серв графа или барона покупал землю в королевском бурге, установился обычай, что он становился там свободным и королевским буржуа, прожив там год и день без того, чтобы быть востребованным своим сеньором. Тогда вилланы и сервы стали переселяться повсюду, и сеньориям грозило опустение. Чтобы уберечься от этой опасности, сеньоры поспешили также основывать буржуазии в своих феодах и улучшать состояние лиц, их населявших. Сервы были освобождены; они получили собственность на земли, которые обрабатывали, и право распоряжаться своим движимым имуществом по завещанию; им была также предоставлена возможность делить своё недвижимое имущество между наследниками; наконец, всякое лицо могло прийти поселиться в сеньории, не переставая быть свободным. Эти уступки были, конечно, значительны и не преминули бы в предшествующие века заселить земли сеньоров и сделать их процветающими. Но тогда они ценились намного меньше, чем те, которыми пользовались королевские буржуазии. Эти последние предлагали больше безопасности и защиты, не говоря уже о других преимуществах, присущих качеству непосредственных подданных короля. Поэтому они везде предпочитались, тогда как сеньориальные бургады, или буржуазии, мало-помалу пришли в забвение.

Другим следствием учреждения королевских буржуазий было то, что сами сеньории населились множеством лиц, изъятых из сеньориальной юрисдикции и подчинённых лишь юрисдикции государя. Тогда власть короля, укрепившись, смогла охватить всех жителей королевства, и королевская власть возобладала не только в своих доменах, но и в доменах сеньоров и их вассалов.

Тем не менее, поскольку социальные революции, совершённые незаметным образом временем, не отменяют вдруг всех прежних учреждений и, напротив, оставляют после себя остатки режима, соблюдавшегося в предшествующие века, мы находим ещё, после коммун и буржуазий, несколько видов рабства.

Вот, согласно Бомануару, каковы были разные состояния лиц на закате XIII века. «Надо знать, – говорит он (XLV, 30), – что среди мирян есть три состояния: это дворяне, свободные люди и сервы. Все дворяне свободны, но не все свободные – дворяне. Кроме того, благородство идёт от отца, а свобода – от матери». Что другие древние правоведы, в вольности своего языка, выразили формулой: «Муж облагораживает, а утроб освобождает». Вторая часть этой формулы, впрочем, соответствует максиме римского права: Fructus или partus sequitur ventrem («Плод следует за утробой»). Однако я должен заметить, что в нескольких кутюмах, как, например, в кутюмах герцогства и графства Бургундии, ребёнок следовал состоянию отца, а не матери, а в других – худшему состоянию своих родителей. «Дворянин, – продолжает Бомануар, – не есть по праву рыцарь; он становится им лишь по особой милости короля». Свободные люди, собственно говоря, которых он называет de pôté, чтобы отличить их от свободных людей по благородству, суть, согласно его определению, те, кто имеет власть делать, что им угодно, кроме зла и того, что запрещено религией. Басанды были свободны, и всякий, кто доказывал своё бастардство, выигрывал свою свободу (XLV, 16 и 30).

Что касается сервов, он признаёт их двух состояний (XLV, 31). Одни находятся в такой зависимости от своего сеньора, что тот вправе взять у них, если захочет, всё, что они имеют, при жизни и после смерти, и может держать их в тюрьме, когда сочтёт нужным, правым или виноватым, не отвечая ни перед кем, кроме Бога. Других сервов ведут более милостиво; ибо, если только они не совершат какого-либо зла, сеньор не может требовать от них при жизни ничего иного, кроме чиншей, рент и прочих податей, которые они привыкли платить по причине своего серважа. Но когда они женятся на свободных женщинах или когда умирают, всё, что они имеют, движимое и недвижимое, переходит их сеньору. Те, кто вступает в неравный брак (se formarient), платят ему налог, оставленный на его усмотрение, а те, кто умирает, не имеют иного наследника, кроме него; их дети не получают ничего из их наследства, разве что выкупят его у сеньора, как сделали бы посторонние. В кутюме Бовези, добавляет Бомануар, есть лишь сервы этого второго состояния. Когда они уплатили сеньору его права, они имеют возможность уходить служить за пределами его юрисдикции и там проживать; но они продолжают быть обязанными ему в отношении неравного брака, если только не поселятся в городах, где для приобретения вольности достаточно прожить год и день или другой срок, указанный кутюмом, без того чтобы быть востребованным сеньором (XLV, 36).

Впрочем, неравный брак (formariage) был не только тогда, когда серв женился на свободной женщине, но и тогда, когда он женился вне земли своего сеньора; и Бомануар употребляет здесь это слово в этом последнем значении.

«Также в обычае в Бовези, – говорит он далее, – что всё, что сервы зарабатывают торговлей, принадлежит им полностью, без того чтобы сеньор мог этим завладеть. Тем не менее, сеньор и в этом находит большую выгоду, из-за высокой платы, которую он получает в случае неравного брака и при смерти сервов. Тот, кто сдирает шкуру однажды, согласно пословице, не может стричь два или три раза. Вот почему сервы в тех странах, где сеньор берёт у них каждый день то, что они имеют, довольствуются тем, чтобы зарабатывать необходимое для жизни и содержания семьи» (XLV, 37).

Таким образом, ещё в XIII веке оставались сервы, всё имущество которых принадлежало их сеньорам, и над которыми те пользовались почти абсолютной властью. Единственная разница, которую я усматриваю между сервами этого рода и рабами античности, состоит в том, что последних можно было перевозить, увечить и предавать смерти их господами, тогда как подобное право над первыми было отказано их сеньорам.

Впрочем, это рабство, столь ещё тяжкое, о котором говорит Бомануар, более не допускалось в его время в Бовези, как он заботится нас предупредить, и даже, кажется, не было очень распространено в других местах в ту же эпоху; ибо было бы, я полагаю, весьма затруднительно найти много его следов в хартиях и других современных документах.

Сервы другого рода, хотя и обращаемые более милостиво, имели, однако, очень суровое состояние, поскольку не могли ничего передать из своего имущества детям, или, по крайней мере, не могли распорядиться по завещанию сверх стоимости 5 су (около 25 франков), как Бомануар говорит в другом месте (XII, 3). Но, помимо того что они сами были малочисленны по сравнению с классом людей по власти (hommes de pôté), отнесённых нашим правоведом к разряду свободных людей, они скоро стали пользоваться лучшей участью и завоевали для своих детей право наследования.

В самом деле, уже с XIV века не было более серважа или крепостничества, кроме мёртвой руки, о которой нам остаётся поговриить.

Её называли сервильным состоянием в некоторых провинциях, как в Ниверне и Бурбонне, и подымным (taillabilité) – в других, таких как Дофине и Савойя.

Мы видели, что все лица, не принадлежавшие ни к духовенству, ни к дворянству, составляли класс простонародья и что эти последние делились на буржуа и вилланов. Следовательно, среди буржуа и вилланов и надлежит обнаружить подвластного мёртвой руке и признать признаки, которые служат к его отличию.

Итак, что составляет существенно мёртвую руку, так это лишение права свободно распоряжаться своей личностью и своим имуществом. Тот, кто не имел возможности либо идти куда хотел, либо дарить, продавать, завещать и передавать своё движимое и недвижимое имущество кому хотел, назывался человеком мёртвой руки. Это имя было дано ему, как кажется, потому что рука, рассматриваемая как будучи вообще символом власти и, в частности, орудием дарения, была у него лишена движения, парализована и поражена смертью. Это почти в том же смысле называли также людьми мёртвой руки церковных людей, ибо им также было запрещено распоряжаться тем, что им принадлежало.

Было два вида мёртвой руки, а именно мёртвая рука реальная и личная; одна присуща земле, другая – личности; то есть что земля, подвластная мёртвой руке, не меняла своей природы, каково бы ни было состояние лица, которое её занимало, и что лицо, подвластное мёртвой руке, не переставало быть таковым, на какой бы земле оно ни поселилось. Смешанная мёртвая рука не составляла, собственно говоря, особого вида, поскольку была лишь соединением двух других и не налагала никакого иного условия.

Существенная разница между личной мёртвой рукой и реальной была, следовательно, в том, что подвластный мёртвой руке второго рода, оставляя землю, которая одна его обязывала, тотчас освобождался от всех своих повинностей и возвращал себе свою свободу с правом идти жить куда ему заблагорассудится; тогда как подвластный мёртвой руке первого рода, называемый также сервом тела (serf de corps), был подымным и человеком преследования по отношению к своему сеньору, хотя бы и оставил свою землю и куда бы ни удалился; ибо в случае его принятия в коммуну или в буржуазию его сеньор всегда имел право его востребовать и требовать от него обычные подати и службы.

Подвластные мёртвой руке обычно подчинялись большей части феодальных обязанностей, наложенных древле на сервов, то есть они обязаны были обрабатывать виноградники и поля, косить луга, хлеба и леса своего сеньора, платить ему талью, когда она требовалась, или только в определённых случаях, например, когда сеньор выдавал замуж дочь, когда он попадал в плен на войне, когда его посвящали в рыцари, когда он отправлялся в Святую землю, когда он покупал земли для расширения своего домена. Они были, кроме того, обязаны к разным домашним службам; и те, кто занимался ремёслами или промыслами, как каменщики, плотники и другие ремесленники, должны были работать по своей профессии в пользу своего сеньора в течение определённого времени и без получения платы.

Но, повторяю, что характеризовало их состояние, было право их сеньора завладевать всем их движимым и недвижимым имуществом, когда они умирали без детей или когда их дети, отказавшись жить с ними, держали отдельное хозяйство. В нескольких менее суровых кутюмах наследство подвластного мёртвой руке, умершего без потомства, переходило к его ближайшим родственникам, которые жили с ним сообща и, обитая под одной крышей, пользовались, как тогда говорили, его хлебом и солью. Напротив, если родственники и даже дети подвластного мёртвой руке оказывались отделившимися, то есть если они не жили вместе (en celle, cella), согласно принятому выражению, или, иначе, если они не жили сообща в одном доме и не держали совместного хозяйства, они лишались своего права на наследство, и сеньор завладевал частью, причитавшейся отделившимся. Ни в коем случае люди мёртвой руки, как некогда сервы, не могли распоряжаться по завещанию или иным образом сверх определённой стоимости.

Другой отличительный признак мёртвой руки, но который надо, я думаю, рассматривать лишь как побочный, хотя он был, быть может, и неотделим от неё, был неравный брак (formariage), о котором мы уже говорили. Так, лицо, подвластное мёртвой руке, которое без согласия своего сеньора женилось на свободном лице или выходило замуж вне своей сеньории или даже вступало в духовный сан, наказывалось штрафом, часто очень большим, в пользу своего сеньора. Но неравный брак, будучи, по моему мнению, скорее необходимым следствием, чем конституирующим принципом мёртвой руки, сам по себе недостаточен для констатации её существования; и если едва ли возможно встретить мёртвую руку без неравного брака, я полагаю, допустимо предположить неравный брак без мёртвой руки.

Подвластным мёртвой руке становились тремя разными способами, а именно: по рождению, по ясно выраженному соглашению и по молчаливому соглашению. 1) Ребёнок, рождённый от людей мёртвой руки, следовал состоянию своих родителей; и если родители были разного состояния, он следовал, как сказано, то состоянию отца, то состоянию матери, то худшему из двух, согласно кутюме страны. 2) Свободный человек или женщина всегда могли, в силу ясно выраженного соглашения, заключённого с сеньором, отказаться от свободы, чтобы войти в мёртвую руку. Они оставались в ней обязаны всю жизнь и, более того, обязывали своих детей, которые родятся, за исключением случаев, изложенных выше. 3) Становились подвластными мёртвой руке по молчаливому соглашению, когда шли жить в место мёртвой руки и брали или получали там поселение. В некоторых провинциях, по крайней мере в графстве Бургундия, свободный человек, живший в усадьбе или доме мёртвой руки своей жены, сам считался подвластным мёртвой руке, если умирал там. Вот почему в этой стране, когда такой человек опасно заболевал и даже когда был при смерти, часто спешили перенести его на свободную землю или в свободный дом, чтобы избавить его наследство от власти мёртвой руки.

Сеньор, освобождавший подвластных мёртвой руке, почти всегда налагал на них обременительные условия. Одни сохраняли по отношению к ним старые феодальные права, другие их видоизменяли, третьи учреждали новые, совсем иные. Так, то сеньор сохранял за собой баналитеты и барщины, то требовал чиншей, то ставил условием, что освобождённые не смогут наследовать своим родителям, подвластным мёртвой руке, поселившимся в его сеньории.

Но недостаточно было для того, чтобы стать свободным, быть освобождённым своим непосредственным сеньором; надлежало быть освобождённым ещё всеми вышестоящими сеньорами вплоть до сюзерена; ибо если один из этих сеньоров даровал освобождение без согласия своего вышестоящего, он сам подлежал, в пользу этого последнего, штрафу, установленному в 60 ливров, потому что освобождение человека мёртвой руки рассматривалось как уменьшение и, в некотором роде, расчленение феода. Эти положения, которые вписаны в Установления святого Людовика, в книге Бомануара и в кутюме Витри-ле-Франсуа, неизбежно задержали бы прогресс свободы, если бы могли сохраниться; но уже с конца XIV века они вышли из употребления в большинстве провинций.

Свободные, или вольные, люди, как их называли, независимо от того, принадлежали ли они к классу буржуа или составляли часть класса вилланов, не были оттого менее вообще подчинены по отношению к сеньорам податям и обязанностям сервильного характера: так что иногда возникало искушение считать их подвластными мёртвой руке. Но что помешает смешать их с этими последними, так это то, что никогда не будут наблюдать на их лицах или владениях двух отличительных черт, которые мы признали в мёртвой руке.

Следует также остерегаться считать людей по власти (hommes de pôté) всех подвластными мёртвой руке. Все подвластные мёртвой руке были, правда, людьми по власти, но эти последние не были все, ни даже большинство, подвластными мёртвой руке. В самом деле, свободные или несвободные люди, зависевшие от сеньории, назывались вообще людьми по власти, то есть людьми, поставленными под власть (sub potestate) сеньора.

Таким образом, не было сервов ниже или выше мёртвой руки, в которой укрылись остатки античного рабства и средневекового серважа. Как бы ни было унижено это состояние, закон, которому оно подчинялось, налагался также и на дворянина; ибо вассал, лишённый детей, также не мог распоряжаться своим феодом, который в этом случае возвращался его сеньору. И даже когда он оставлял детей в момент своей смерти, те обязаны были, чтобы быть утверждёнными во владении отцовским феодом, платить сеньору право выкупа, или рельеф. Последний дофин Вьеннский, Умберт, который выжимал своих подданных, пока жил, освободил всех баронов и других сеньоров своих вассалов с условием, что они сделают то же по отношению к своим собственным людям. Однако случилось, что несколько этих сеньоров, продолжая осуществлять право мёртвой руки над людьми своих сеньорий и умерших без потомства, наши короли, как преемники дофина, обращались с ними как с подвластными мёртвой руке и завладевали их феодами в ущерб их боковым родственникам и их легатариям. В самом деле, в Дофине особенно было почти полное уподобление между феодами и мёртвой рукой.

Мёртвая рука более не признавалась во Франции в XVIII веке, кроме как в небольшом числе провинций. Она была отменена не позитивными законами, но юриспруденцией парламентов и других верховных судов, которые, вообще в этом вопросе, толковали кутюмы и выносили свои приговоры в смысле, наиболее благоприятном для свободы. Впрочем, если верить Мемуарам, опубликованным капитулом Сен-Клу, который сохранял мёртвую руку в своих владениях вплоть до кануна Революции, участь большинства их подвластных мёртвой руке была предпочтительнее участи других крестьян, и деревни, населённые ими, были более процветающими, чем многие другие той же страны.

Наконец, Людовик XVI своим эдиктом августа 1779 года отменил мёртвую руку, как реальную, так и личную, во всех землях королевского домена, и право преследования, то есть личную мёртвую руку, на всём протяжении королевства.

Десять лет спустя, Учредительное собрание, в знаменитую ночь 4 августа 1789 года, отменило без возмещения все права и обязанности, связанные с реальной или личной мёртвой рукой.

Его декрет был подтверждён и развит законом от 15 марта следующего года, который, однако, продолжал подчинять все земли, держимые на условиях реальной или смешанной мёртвой руки, прочим повинностям, податям, тальям или реальным барщинам, которыми они были обременены, и который, более того, применил это положение к держаниям en bordelage в Ниверне и к держаниям en motte и en quevaise в Бретани. Таким образом, хотя мёртвая рука и была отменена, сеньориальные права, которые из неё происходили или её сопровождали, не были оттого менее уважены. Но их уважали недолго; законы 17 июля и 2 октября 1793 года и закон 7 вандемьера II года уничтожили их навсегда.

Имперский декрет от 9 декабря 1811 года отменил в ганзейских департаментах все обычаи, аналогичные мёртвой руке, и в настоящий час они унесены революционной бурей во всех государствах Европы, за исключением одной России.

Magnus ab integro sæclorum nascitur ordo. [«Великий ряд веков рождается снова» (лат.). Вергилий, «Буколики», IV эклога.]

СУЕВЕРИЯ, НАРОДНЫЕ ПОВЕРЬЯ.

Суеверие, смешанное с религиозными верованиями и привычками частной жизни народов, встречается не только в Средние века, не только во Франции и в Европе, но и во всем мире и во все эпохи. Можно сказать по этому поводу, что Суеверие является паразитарным, но неизбежным следствием всякой религии и что в некоторых простых, чувствительных и слабых душах оно естественным образом становится могущественнее самой религии. Так, христианская религия с её мистицизмом, сердечными порывами и торжественным характером располагала к этой мечтательной и меланхолической склонности человеческой души более, чем какая-либо другая, и особенно более, чем язычество. Так и Средневековье, эта эпоха наивного невежества и пламенной веры, дало простор любви к чудесному, которая часто терзает и умы высшего порядка и, кажется, является настоятельной потребностью человека, опечаленного и угнетённого суровой необходимостью материального мира. Религия и Суеверие были в некотором роде двумя сестрами-близнецами, одинаково любимыми и почитаемыми в те времена благочестивого и легковерного рвения; иногда даже эти две сестры, столь отличные друг от друга по своему происхождению, как и по своим действиям, сливались в одну, которая господствовала в мыслях населения и царила нераздельно как во внутренней жизни семьи, так и во внешнем отправлении культа. Суеверие, возникшее из католицизма и под влиянием всех древних религий, образовало, так сказать, атмосферу Средневековья и проникло повсюду в идеи, чувства, нравы, обычаи и учреждения.