Художник фанора

Вангмир открыл было рот, чтобы ответить, но из-за кресла раздался нежный голосок Лумрин. Она прожигала Кастамара взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Новая игрушка хозяина, которую ты зачем-то сюда приволок, — неотёсанная тварь. Она не умеет ничего, Лоренцо, и ты это знаешь. Она недостойна даже дышать с хозяином одним воздухом. — Она помолчала, переводя дух. — А клятвы этого Нарышкина не имеют цены, потому что он совершенно лишён понятия чести.

Она приблизила губы к уху вана и произнесла шёпотом, полным нарочитого страдания:

— Хозяин, ваш шут только что променял прибыльный актив на какую-то шлюху. И делает вид, что сделал вам одолжение. Надеюсь, он так… пошутил.

Впрочем, графа не смутила её отповедь. Он лишь улыбнулся вану, который, судя по всему, наслаждался пикировкой собственных слуг, и заметил:

— Драгоценная наложница Лумрин, кажется, комплексует из-за своего преклонного возраста и потому боится конкуренции с неотёсанной малолеткой. Её ведь так забавно дрессировать с чистого листа, не так ли, мой ван?

Леон предупреждающе поднял ладонь, и спор моментально стих. Кастамар склонился ещё ниже, а узкие ладони Лумрин вновь скользнули под ворот рубахи и принялись поглаживать напряжённые плечи.

— Кастамар, распорядись, чтобы её привели. Хочу посмотреть.

— Конечно, мой ван, — проговорил Кастамар и так же неслышно растворился в тенях.

-

Яра, кажется, немного переоценила свой порыв. Да, она сама всё это предложила. Сама выбрала платье и даже придумала эту дурацкую ленту, чтобы казаться немного менее опасной и больше походить на жертву. Всё для того, чтобы подобраться к этому «ужину» поближе. Разрезы на юбке достаточные, чтобы заинтриговать. Вырез достаточный, чтобы хотелось потрогать. Никакого оружия — когтей будет достаточно, чтобы свернуть ему шею. Яра мечтала об этом моменте, но это была лишь одна сторона медали.

Теперь, когда её заставляли стоять в холле в ожидании, пока соизволят принять, Ярой попеременно овладевали унижение, страх и дикий гнев, с которым она боялась не справиться. Унижала сама ситуация. Её, мыслящее существо, дарят кому-то словно животное или машину, предварительно обвязав широкой лентой и прицепив к ней записку «с наилучшими пожеланиями моему сюзерену». Яра снова вскипела и принялась дышать медленно, чтобы успокоить нервишки.

Она бы ещё поняла, подари её отец самому графу. Он хоть что-то из себя представляет, не зазорно быть под таким, как граф, и — видит ночь — она могла бы быть ему и верной, и полезной фавориткой. Даже мысль о дарении тогда не задевала бы так. Но какой-то смертный щенок? Смертный, чёрт возьми!

Яра стояла всё так же неподвижно, уставившись в пол перед собой. Она видела начищенный паркет, персидский ковёр, ажурный чугун перил и ноги вампира-охранника, который, подпирая стену плечом и сложив руки на груди, бесцеремонно на неё пялился. Да сколько же здесь старшей крови… Яра нахмурилась. Сам Кастамар, наложница, которая только выглядит слабой, а сама даже старше папеньки, да ещё этот. Она скользнула взглядом по литой мускулатуре торса, крутым плечам и дерзким глазам, которые рассматривали её с лёгким оттенком насмешки и пренебрежения.

Дурацкий бант затрясся от стыда и гнева, и Яра снова взяла себя в руки. «А сам-то, — подумалось ей. — Сам работаешь на этого “ужина”, а меня осуждаешь? Подстилка кастамарская».

Яра показательно отвернулась, но охранник внезапно отклеился от стены и шагнул к ней.

— Эй, руки убрал, — прошипела Яра. — Я здесь по делу.

— Хозяин зовёт, — сообщил ей охранник. — Давай, помогу.

Он попытался взять Яру на руки, потому что передвигаться с ногами, перевязанными лентой, да ещё на таких каблуках, было действительно не айс.

— Я сама! — рявкнула Яра, и парень тотчас убрал руки.

— Как скажешь.

Он кивнул в сторону лестницы, и Яра посеменила к ней, стараясь не упасть — как-то перестарались отцовские стилисты с изображением беспомощности.

Внезапно каблук подвернулся, и Яра почувствовала, что падает. Но сильная рука схватила её за ленту в районе лопаток и бесцеремонно дёрнула обратно, ставя на ноги.

Теперь он вёл её, придерживая за ленту на спине, словно за ходунки у младенца, и явно забавлялся этой ситуацией.

У самой лестницы охранник насмешливо уточнил:

— Дальше тоже сама вознесёшься?

Яра фыркнула, и парень перекинул её через плечо и поднялся наверх, придерживая девушку за ноги. Взойдя по лестнице, он не отпустил Яру, а прошёл по коридору и остановился перед дверью из светлого дуба. Там, аккуратно придерживая, сгрузил свою ношу на пол.

Из-за двери слышался едкий девичий голосок.

— Зачем вам эта дрянь упрямая, господин, она не стоит вашего фана. У неё личико симпатичное, но характер — дрянь, и никаких манер. — Голос стал мурлыкающим. — Какой износ вашей плетке её учить, мой ван.

Хозяин ей что-то тихо ответил, и она продолжила:

— Вышибить ей зубы и пусть машины моет в гараже топлесс, словно брукса, или стоит навытяжку с подносом для визиток, с зашитым ртом. — Голос стал ещё более медовым. — Разрешите я ею займусь, мой господин. Сделаю из неё нечто полезное, молчаливое, исполнительное. А в наложницы… В наложницы к вану идут по велению души, это ещё надо заслужить.

Яра задрожала от гнева и шагнула вперёд, но рука стража тут же одёрнула её, как следует встряхнув.

В следующую секунду дверь открылась, и на пороге показалась миниатюрная улыбчивая девушка со взглядом старой убийцы, глубину которого она предпочитала прятать в тени ресниц. Она приподняла бровь, презрительно скривила губы и окинула Яру с таким выражением, словно перед ней предстала гора мусора. Яра ответила ей злобным взглядом, тихим рычанием и демонстрацией отросших клыков.

— Рот закрой, — посоветовала ей Лумрин. — Зубы вышибу. Плебейка.

Всё это она прошипела на пределе слышимости, лишь для них двоих, а затем прошла в гостиную и произнесла своим обычным голосом:

— А вот и ваш подарок, мой ван, правда, она чудо? И эта ленточка — ну не прелесть ли.

Лумрин развязала узлы, и шёлковая лента медленно развернулась, упав на пол под собственным весом. Яра потерла запястья и наконец подняла глаза на мужчину, которого эта старая стерва называла «мой ван».

Он, кажется, совсем её не опасался — даже позы не сменил. Яра скользнула по нему взглядом: томик Достоевского, винишко в бокале, пижонская чёрная рубашка с небрежно закатанными рукавами. Лицо не вызывало отторжения, но вот глаза — взгляд прямой и властный, словно он смотрит не на девушку, а отбирает скот перед убоем. Волосы тёмные, слегка вьются, падая на высокий лоб.

Наконец он поднялся с кресла и подошёл поближе. Яра напряглась, как пантера перед прыжком.

— А ты хороша, — наконец сказал он после долгого беззастенчивого разглядывания. — Кастамар, я принимаю их дар. Отправь Нарышкиным вежливое письмо о том, что мы будем с ними щедры, вместе с документами об аннексии. Хочу полного отторжения этой девы у её семьи. Пусть будет вписана в реестр.

Лумрин досадливо закатила глаза, но смолчала. Кастамар вышел из теней и поклонился:

— Будет исполнено.

Яра не знала, как реагировать. Кончики пальцев жгло, когти готовы были выйти наружу от гнева и унижения. Этот смертный щенок отдавал распоряжения, стоя к Яре боком — беззащитным боком, чёрт возьми.

Внезапно он развернулся и обратился к ней:

— Что умеешь?

Яра опешила.

— Училась на журналиста, если вы об этом. Вожу мотоцикл, машину, танк водила пару раз. — Она постаралась улыбнуться. — Могу возглавить пиар или что-то в этом роде…

— А… нет. Забудь, — сказал смертный тоном, не терпящим возражений. — Ты мне нравишься, так что станешь наложницей и будешь хорошей девочкой уже сегодня. Так что иди готовься.

И тут мера Яриного терпения кончилась. Она смиряла себя, стоя у входных дверей, позволяла носить себя, словно куклу, была хорошей девочкой, молча снося это унизительное обсуждение. Но если этот зарвавшийся «ужин» думает, что она по щелчку пальцев раздвинет перед ним ноги, он крупно просчитался.

Взгляд заволокло яростной пеленой. Когти наконец выдвинулись на всю длину, и Яра, распластавшись, взвилась в воздух, пытаясь дотянуться, рвануть, вспороть ему брюхо и свернуть шею.

Но внезапный рывок за волосы — и Яра с разворотом полетела на пол, едва успев подставить ладони, чтобы не рассечь лицо. Её тут же вздёрнули на ноги, снова протащив за волосы. Запястье правой руки оказалось выкручено, а под колени прилетела пара пинков. Яра нечленораздельно взвыла.

— Я предупреждала — у этой сучки никаких манер, мой ван, — пропела Лумрин и довернула захват запястья, заставив Яру зарычать от боли и показать клыки. — Ни манер, ни мозгов, ни навыков. Разрешите, я дам ей пару уроков перед этой ночью.

Яра в ужасе рванулась и заслужила новую взбучку. Хватка у Лумрин была железной. Вангмир кивнул, и Яра услышала медовый шёпот на ушко:

— Ты слышала хозяина, бестолочь? Он сказал, что ты будешь сегодня хорошей девочкой, — в её голосе послышалось рычание. — И значит, ты будешь хорошей ласковой девочкой, уж поверь.

Лумрин выкрутила запястье ещё сильнее и толкнула девушку к двери.

-

ночь без порки

поклонение

порка кастамара

вдвоем с лумрин

Глава 3

Лумрин втолкнула Яру в помещение для тренировок и разжала хватку, дав девушке отдышаться.

Яра помассировала запястье и с ненавистью смерила взглядом субтильную наложницу, которая застыла, перегораживая проход.

Лумрин смотрела на нее без злости и без наигранного садистского наслаждения, которое разыгрывала перед своим хозяином. Она разглядывала Яру с легким любопытством, как энтомолог разглядывал бы особо редкую бабочку. Наконец она улыбнулась и спросила:

— Будем выяснять отношения или поговорим?

Яра сквозь зубы сказала:

— А что изменится от разговоров со шлюхой, которая спит с этим ужином? Я уже сказала — я не позволю себя даже пальцем тронуть. Я — не ты, я не Кастамар. Я просто убью его.

Она прошлась по залу, пытаясь сбросить напряжение и успокоиться, но клыки всё равно удлинились от гнева. Показывать клыки другому вампиру было прямым вызовом, а жизнь показала, что драться с Лумрин бесполезно, и бросать ей вызов было неосмотрительно.

Лумрин пережила эту тираду спокойно, как взрослый пережидает истерику ребенка.

— А что будет, если хозяин тебя отпустит? Вспомнит, что ты совершенно не заслуживаешь быть его наложницей, и скажет: «Яра, дверь не заперта», — спросила Лумрин и отошла от двери, чтобы сесть на бортик бассейна.

Яра задумалась. Её отец принёс вассальную клятву. Он не примет дочь обратно, потому что Яра не выполнила свою миссию. Она не убила источник проблем, более того, она разозлила этого смертного своим поведением. Если она уйдёт, она окажется девушкой без семьи, без охотничьих угодий. Все районы Москвы поделены. В самом лучшем случае её возьмёт себе кто-то из высших. Вот только войдёт она в его дом не как жена, с соответствующим приданым и договором, а как приживалка, которую берут не спрашивая, а кормят через раз. Перед её глазами промелькнули самодовольные морды бывших, которых она когда-то послала за их недостаточную родовитость — все эти Павловы да Суворовы, — и она поморщилась.

Яра бросила на Лумрин короткий взгляд.Красивая, — отметила она про себя. Но красота у их расы была врождённым оружием охотника. Чтобы питаться людьми, нужно им нравиться. Дело было не в красоте. Лумрин была стара, опытна и невероятно сильна — это ощущалось каждой клеткой. Она могла разорвать Яру, но вместо этого тратила время на разговоры. Могла бы одним движением уничтожить того человеческого щенка, но притворялась, будто он её господин. Зачем?

Яра не выдержала и спросила:

— Почему всё так?

— Как?

— Почему так примитивно? Он увидел, он меня захотел и ждёт послушания.

— А зачем усложнять? — удивилась Лумрин.

— Я не шлюха, — вскипела Яра снова, — я не дешёвка.

— Ты — трофей графа Кастамара, — холодно напомнила наложница. — Не придавай себе больше смысла, чем есть на самом деле.

— Но я могу быть полезна сотней других способов! Почему надо всё сводить к такой пошлости? Ты что, плохо его удовлетворяешь?

Взгляд Лумрин стал холоднее.

— Из всей сотни способов хозяин выбрал один. И знаешь почему? Потому что так будет проще всем. Тебе, ему… всем. Секс и боль — это инициация, это полное принятие. Если бы он был жесток, он бы тебя и пальцем не тронул. Но наш ван добрый и щедрый, даже к таким, как ты.

Яра прошла мимо груши и ткнула в неё кулаком, чтобы почувствовать что-то кроме ярости и уныния. Наконец она подошла ближе и сказала:

— Мне будет легче, если я пойму, что здесь происходит. Расскажи мне. До ночи ведь ещё несколько часов.

Лумрин какое-то время разглядывала девушку, пытаясь прикинуть, что с ней делать. Просто избить, связать и заставить? Вряд ли её господин захочет связанную и лежащую словно куль тряпья девушку. Он привык к более насыщенным ночам. Пригрозить смертью и запугать? Бесполезно. Яра достаточно безрассудна, чтобы рискнуть своей шкурой.

И тогда Лумрин сказала:

— Садись. Только учти — рассказ может выйти долгим.

Она протянула Яре фляжку с кровью, в которую была подмешана изрядная доля алкоголя, и начала.

********

— Как ты понимаешь, моя история начинается гораздо раньше. В своё время я была таким же трофеем, как и ты. Семья Цепешей отдала меня в качестве дани много лет назад. И поверь, я могу понять, что ты испытываешь сейчас. Но тогда время было другое, и место было другое, и правила игры были куда жёстче.

Мой хозяин был… избирательным.

— Он тоже был смертным, как этот?

Лумрин изогнула бровь и переспросила:

— Смертным? Он был Вангмиром. Как и он. — Она чуть заметно кивнула в сторону личных покоев.

— Вангмир?

— Ш-ш… слушай, не перебивай.

Хозяин жил в землях, где вампиров было много — так же много, как людей. Мы не тратили силы на то, чтобы прятаться. Мы покупали кровь, платили налоги, развивали наши высокие искусства. Соблюдали законы, которые установили Вангмиры. И да, меня подарили хозяину как трофей. Но мне не так везло, как тебе, детка. Хозяин мог выбирать. И выбирал лучших.

— И ты?

— И мне пришлось стать лучшей, чтобы он однажды сказал: «Лумрин, ты будешь служить мне в спальне этой ночью». Но это неважно. В отличие от тебя, я хотя бы знала, зачем я это делаю. Вернее — была наслышана.

Лумрин отпила из фляжки и продолжила.

— Моя жизнь — это вечный выбор. Бунтовать или стать жертвой. Быть жертвой или начать нести ответственность за своё существование. Но небо любит пошутить, и чтобы почувствовать себя живой, мне пришлось стать рабыней, наложницей, собственностью своего вана.

Наш нынешний хозяин — живой, смертный человек. Его прадед, который владел мной до него, тоже был живым, смертным. Правда, не таким впечатлительным, не таким… ярким.

Чтобы дать вампиру почувствовать жизнь, надо самому быть живым. Всё, что отличает вангмира от обычного человека, — этот обмен. Его присутствие, его внимание, его прикосновение делает тебя живой. Всё остальное — как он посмотрел, что сказал и каким тоном — белый шум. Он заполняет пустоты в твоей душе, заставляет отступить эту голодную вампирскую не-жизнь, когда ты либо жрёшь людей, либо точишь саму себя. А ты взамен даёшь ему всё, что он прикажет, и немного сверху. Вот что такое Вангмир, детка.

— В нашу первую ночь я почувствовалафанор прежде, чем мой господин вошёл в спальню. Это была чистая жизнь — без эмоций, без примесей. В то время считалось хорошим тоном, когда слуги не видят в фаноре лишних красок. Но чем ближе он подходил, тем сами ощущения становились полнее. Я стала чувствовать прохладный ароматный воздух из окна, ведущего в сад, кровь, бьющую в висках от волнения, мурашки…

Мы хищники, детка. Идеальные хищники. Природа убрала всё лишнее — мы можем чувствовать страх жертвы, вкус крови, азарт, гнев. Но аромат магнолий природой не был учтён, и я дрожала от новых впечатлений и от ожидания чего-то большего.

— И каким он был, тот… — спросила Яра.

— Ты спрашиваешь, каким он был с виду? Насколько красив? Ты не поверишь, насколько это неважно. Важно то, что он был моим хозяином, и от его энергии дрожали колени и пропадал голос. Эта внутренняя сила, за которую прощаешь всё.

Яра скептически поджала губы и снова приложилась к фляжке.

— Я стояла у его княжеского ложа, ощущая себя имуществом. Столик ему, чтобы поставить бокал, а я — как симпатичная игрушка. Он прошёл мимо, и шаги его были тяжёлыми. Он сказал: «Разденься». И егофанор на долю секунды окрасился лазоревым любопытством, но он тут же увёл эмоцию в глубины своей души. Я развернулась к нему, заставила себя поднять взгляд и стала расстёгивать пуговицы на платье одну за другой. Медленно, потому что дрожащие пальцы не попадали в петли. Его внимание стало гуще, волнение усилилось. Хозяин ждал молча. Я возилась с застрявшей пуговицей, мне казалось — ещё немного, и его терпение кончится. Паника, не свойственная нам, душила меня. Я хотела сказать «простите», но не смогла выдавить ни слова. Потом в его фаноре что-то сдвинулось — холодное серебристое сияние жизни окрасилось графитовыми иглами раздражения, и снова лишь на долю секунды. Момент — и всё спокойно. Но мне этого хватило, чтобы сорвать платье, помогая себе когтями, и оказаться перед ним на коленях, пригнув голову, вытянув руки вперёд и разглядывая узор на ковре, предлагая себя для всего, что он сочтёт нужным.

— Как тупая, беспомощная брукса.

— Как брукса, да, — подхватила Лумрин. — Но знаешь, один миг, наполненный этим сиянием жизни, ты не променяешь на своё пустое существование без него.

Он сказал: «Поднимись, Лумрин. Я хочу тебя рассмотреть». И он рассматривал меня обнажённую, и, видимо, то, что увидел, пришлось ему по душе, потому что он шагнул навстречу. Одной рукой он расстёгивал пряжку ремня, а второй — не грубо, но уверенно — взял меня за горло, не давая опустить голову, глядя прямо в глаза. И в тот момент я поняла, что всё, что я чувствовала до сих пор, всё ещё не жизнь. Это было далёкое воспоминание о том, чего никогда не испытывала. Он взял меня за горло, и я с ним стала единым целым. Я была так же жива, как и он сам. Это прикосновение — инициация жизнью. Не разбавленный в воздухефанор, а плотный и густой, сосредоточенный в той точке, где его пальцы легли на мою шею. И я забыла, как дышать.

Инициация что-то меняет в твоей природе. Яркое биение жизни наполняет тебя, но в то же время подсвечивает ту пустоту, в которой проходят дни. Раньше пустота не-жизни была неприятной, но терпимой — потому что альтернативы не было. А теперь будет вечный голод по его вниманию, жажда прикосновения и насыщения. Его воля встраивается в душу, как ключ в замочную скважину, и ощущается более естественной, чем твоя гордыня. Инициация делает тебя наложницей.Его наложницей.

Яра содрогнулась, и её желание уйти стало нестерпимым. Инициация, которая делает тебя тряпкой, потерявшим себя ничтожеством, вечно голодной сукой. Она смолчала, но Лумрин всё поняла по выражению её лица.

— Инициация, которая выводит тебя за границы хищного самодовольства, гонит вперёд, заставляет становиться сложнее, чтобы хозяину было интересно исправлять твои несовершенства. Это не любовь. Мы не способны любить. Это — его печать, татуированная в твоей душе, его имя на устах, вдохновенное восприятие его воли. Сложно тебе объяснить. Ты почувствуешь это сама.

— А этих… вангмиров, — спросила Яра, — сколько их вообще? Ну, там, откуда ты родом?

— Вангмиры рождаются в одной семье. Наследие идёт по мужской ветке. Мой хозяин был ваном. Один из его сыновей, один из внуков… а вот Леон — тоже наследовал этот дар. Но после инициации остальные вангмиры перестают иметь значение. Жизнь даёт лишь один ключ.

— Да, но получается, этот мальчишка — твой второй, — заметила Яра.

Лумрин тяжело вздохнула — тема была неприятна.

******

— В наших землях наложница — это не тряпка и не грязь из-под ногтей, — продолжила она свой рассказ. — Господин приближал к себе тех, кто из себя что-то представлял. Он часто давал нам поручения, и наложницы справлялись с ними ничуть не хуже, чем его кабинет министров.

Время текло незаметно, и хозяин старел. Он дал мне поручение, связанное с Москвой, и отправил меня сюда. Он не пускался в долгие объяснения. Он был правителем, он думал о династии. И если он считал, что сейчас наложница ему нужнее не в постели, а на этой дикой территории — значит, так тому и быть.

Лумрин сглотнула, вспоминая о чём-то кошмарном. Помолчав, она продолжила.

— Голод. Он пришёл не сразу. Он опускался на меня медленно, как подброшенная в воздух шёлковая вуаль, и всякий раз, когда тебе казалось, что ты уже всё знаешь о голоде, добавлялся новый слой. Ты вспоминаешь его руки, тоскуешь по его взгляду. Ты вспоминаешь плеть и тугой ошейник, и в этот момент жалеешь, что не умеешь плакать как влюблённая студентка. Хозяин поручил тебе работу, и ты прячешь за этой работой внутреннюю пустоту и тишину. Голод. Ты по привычке выполняешь всё чуть лучше, чем идеал, потому что это — для него.

Я собирала информацию про ваши семьи. На этих улицах шли бои, свергали царя. А я жила в немой агонии, с обнажёнными нервами, и видела, как точно так же прячет свой голод в работе Лоренцо Кастамар — его анкред, который тоже работал в Москве на благо династии.

Она помолчала, нервно перебирая подол платья.

— Вангмиры в наших землях живут долго. Здесь отгремел НЭП, прошли сталинские чистки. Хозяин словно забыл о нас. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это было правильно. Если бы он позвал меня, а потом вновь обрёк на голод, я бы не выдержала. Я бы теряла силы, как тонущий человек, который всплывает, а потом погружается на дно. А так… голод не точил меня. Голод меня вытачивал, словно клинок.

Изредка от него приходили посыльные. Они приносили нам новости и забирали наши отчёты. Здесь отгремела Великая война, отстроились знаменитые высотки. И один из его курьеров сказал: «Хозяин совсем стар, но он готовит себе преемника из числа своих потомков. И нам следует ждать его».

— Ожидание и голод — это одно и то же. В тот момент, когда я думала, что хуже ничего быть не может, оно случилось. Смерть хозяина я почувствовала так, словно душу вывернули, и теперь она болит там, где у тебя пустота. — Она не слишком мягко ткнула пальцем в грудь собеседницы и отобрала у неё фляжку с остатками хмельной крови. — С души сорвали господскую печать и наложили другую — пустую и тяжёлую. У нас, вангмирских наложниц, это состояние называется «ментальный целибат».

Как тебе это объяснить? Смысла твоего существования не стало. Дать тебе этот холодный, неподражаемый свет не может никто — если он, конечно, не вангмир. Но в Москве не было вангмиров. А полумеры в виде этих ваших самоутверждений над бруксами и холодных сношений с кровососами, которые сами носят в себе знакомую пустоту, отвергались столь яростно, что я бы себе не простила. Этот целибат в ожидании хозяина, чейфанор даст тебе новый смысл, был прочнее железа на бёдрах.

Оценивающие взгляды мужчин были отвратительны. Прикосновения безфанора не имели смысла.

И поневоле закрадывалась мысль: а что если наследнику старого князя не понадобится наложница и он отвергнет меня со свойственным его годам примитивным пренебрежением? И вся моя… вся моя сложность, вся готовность, вся красота — всё это будет бесполезным и пустым.

Рука Лумрин невольно дёрнулась, дыхание перехватило.

Посланник старого хозяина назначил место, где должен будет появиться наш господин, и я каждый вечер проверяла, открывала ключом дверь и убеждалась, что эти апартаменты ещё более пусты, чем вчера. И так день за днём, каждый день. Лоренцо был лишён таких сантиментов. Он поставил там камеру и не тратил время на поездки. Он держал в руках казну, предназначенную для нового господина, и был уверен, что его инициируют. А я… Да кому нужна наложница прадеда? Это же смешно.

Яра слушала, не перебивая. Не потому, что её захватил сам рассказ — если честно, он её пугал. Но тон, сам тон этого рассказа — живой, горячий, глубокий, словно слова шли из таких тайников, где у Яры была лишь знакомая, уютная пустота. Вот что было странно, смущало и завораживало. Яра привыкла к тому, что вампирские старики жестоки, циничны, рациональны, но они никогда не выворачивали душу, потому что сказать бы им было нечего, как, впрочем, и ей самой.