Художник фанора

Елена Адамонис

Художник фанора

Глава 1

Лумрин наблюдала за молодым ваном сквозь стенку бокала. Игристое вино искрилось, искажая его черты. Он полулежал в кресле, болтал по телефону и временами бросал на нее взгляд — холодный, оценивающий, как будто проверял товар. Лумрин отвечала тем же: рассматривала его без тени стеснения. Молодой. Самоуверенный. Вкусный. Ее взгляд задержался на шее, на пульсации под кожей. Она не позволила себе ни одного лишнего движения. Только кончик языка скользнул по зубам. Хозяин думает, она — украшение для его спальни? Чтож, сегодня ночью она познакомит его с новой игрой. Понравится ему — хорошо. Нет — Лумрин не позавидуешь. Но знакомство надо с чего-то начинать.

Наконец он бросил трубку на стол, поднялся и направился к ней — небрежной походкой человека, уверенного в своих правах. Темные наглые глаза. Красивые руки с длинными пальцами. Чувственный, чуть надменный рот. Лумрин сглотнула и нервно провела пальцем по тонкому кожаному ошейнику. Символ покорности. Тюрьма для ее истинной природы, превращающая древнего хищника в хрупкую юную девицу, вчерашнюю школьницу на вид. Этот ошейник был специально придуман для того, чтобы не смущать господ.

Он подошел почти вплотную, нахмурился и спросил:

— Что ты делаешь, Лу? Давай повторим вчерашнюю игру в изнасилование бруксы.

В его руке мелькнул серебряный выкидной нож. Лумрин затаила дыхание.

— Вчера мне понравилось, — продолжил ван и по-хозяйски подцепил пальцем ее ошейник, чтобы притянуть к себе, чтобы заставить подняться на цыпочки и заглянуть в глаза, полные ужаса и мольбы.

Он действительно потянул за ошейник, вот только тонкий ремешок соскользнул и остался в его руке.

Господин потрясенно уставился на ошейник, а потом поднял глаза на свою наложницу. Она повела плечом, хрустнула шейными позвонками, готовясь к будущей игре, смерила юнца взглядом, в котором не было теперь ни страха, ни мольбы, а был лишь древний, выдержанный в железной дисциплине голод. Она недобро сузила глаза.

— В изнасилование говоришь, мой господин?

Ван инстинктивно отпрыгнул — длинные когти Лумрин прошли в миллиметре от его запястья. Нож, ставший внезапно бесполезным, со звоном отлетел в угол. Когти второй руки вспороли ткань рубашки, не коснувшись, впрочем, тела.

Голос драгоценной наложницы изменился, обогатился низкими, рычащими обертонами:

— Отчего не поиграть?

Ван рванулся к двери. Но куда ему? Новый взмах — и рубаха на спине превратилась в бахрому. Лумрин бросилась на него, впилась когтями в плечи и взмыла в воздух, отшвырнув оба тела в сторону, в пространство между стеной и огромным ложем. В полете она обвила его ногами, прижала к себе — для его же безопасности — и приняла удар на свое плечо, жестко проехавшись спиной по полу. У смертного лязгнули зубы. По комнате поплыл густой, сладковато-горький запах — адреналин и страх. Ни царапины на нем, но ощущения он запомнит. *Игра в изнасилование*. Лумрин мысленно усмехнулась, уже регенерируя содранную кожу на лопатке. Она на мгновение прикрыла глаза, сосредоточившись, — и тут же вернулась в игру.

Молодой ван инстинктивно отшатнулся, увидев отросшие клыки в сантиметрах от яремной вены, попробовал вырваться, но когти, которыми Лумрин ласково пощекотала яйца сквозь тонкую ткань, намекнули ему: лучше не дергаться.

Лумрин всмотрелась в его лицо. Господину нравится? Господину интересно, чем дело кончится? В любом случае он сдерживается, а значит, стоит продолжать. Лумрин опустила глаза чуть ниже, в район жилки на шее, и облизнула длинные клыки. Ох, зря он полагается на ее выдержку.

Коротко рыкнув, она снова отправила свою жертву в полет. Господин шлепнулся на кровать, и колено Лумрин тут же придавило его лопатки, вдавливая лицом в постель. Когти прошлись по ткани штанов, и вот уже на свет божий явилась крепкая упругая задница. *Словно персик*, — умилилась Лумрин, пощекотав ее когтями. Наложница наклонилась к уху юноши и прошептала:

— В изнасилование, говорите, мой ван?

Впечатанный в покрывало хозяин прошипел сквозь зубы:

— Хорош…

И Лумрин наконец получила то, ради чего все затевала. Момент расплаты.

Ван перестал сдерживаться.

Фанор

Он хлынул из него — алые вихри ярости, королевский пурпур абсолютного превосходства и угольные, тяжелые шлейфы, обещающие неминуемую, мучительную кару. Фанор — энергия, эмоциональный нектар, единственное, что позволяло вампиру почувствовать себя на миг живым. Но сейчас эта заемная жизнь Лумрин осветилась не живительным светом, а ослепляющей вспышкой ужаса. Она втянула когти и попятилась, пока лопатки не уперлись в холодную стену.

Ван медленно поднялся, сбросил с себя лохмотья одежды. Его взгляд наконец сфокусировался на девушке, вжавшейся в холодный камень.

Так прошло несколько томительных секунд. Лумрин дрожала, не в силах отвести глаз от меняющейся палитры его фанора. Обещание кары никуда не делось, но сквозь ярость пробились лазоревые нотки насмешливого любопытства, а пурпур превосходства сменился теплым, золотистым сиянием… одобрения.

Ван осмотрел себя — ни царапины — и подмигнул ей. А это было... неплохо! Он поднял с пола ошейник, серебряную финку и, совершенно не смущаясь своей наготы, двинулся к Лумрин.

Девушка, тающая в теплых волнах одобрения, прошептала:

— Простите, господин. Я заигралась.

Она покорно подставила шею. Щелчок застежки снова замкнул ошейник на ее горле, отсекая древнюю силу, запирая хищницу в хрупкой оболочке.

Его пальцы вплелись в длинные тяжелые волосы, он заставил девушку приподняться на цыпочки и принялся методично, не спеша, срезать ножом платье и белье. Каждый раз, когда тыльная часть серебряного клинка касалась бедра или спины, там расцветал узкий жгучий ожог. Вампиры плохо переносят серебро. Лумрин морщилась, шипела сквозь зубы, впивалась ногтями в ладони, но не смела протестовать. Ожоги — преходящи. Их можно перетерпеть. А фанор, пронизанный его интересом, восхищением, *вниманием*, — дороже всего. И дать его может только ван.

Он небрежно подтолкнул обнаженную наложницу к кровати. Но рука, все еще сжимавшая ее волосы, резко дернула назад, к себе. Лумрин, оказавшись перед ним, приоткрыла губы для поцелуя. Снова рывок — в этот раз властный, беспрекословный, — швырнул ее на край ложа, на колени. Время игр прошло. Он заставил наложницу прогнуться в спине и взял ее в этой унизительной животной позе.

И если разлитый в воздухе и окрашенный эмоциями фанор приносил старой вампирше лишь смутные, но от того не менее пугающие и сладостные фантомные воспоминания о том, как это — быть живой, то каждое прикосновение приносило новую порцию неразбавленного наркотика жизни, каждая фрикция приносила Лумрин саму жизнь. Именно сейчас она была абсолютно живой, счастливой, влюбленной в хозяина тварью, которую с королевской небрежностью трахают в задницу.

А когда он натешится и закончит, свернет потоки фанора в тугой ком, решив, что хватит с нее сладкого, серое марево ее не-жизни вернется снова, и голод — бесконечный голод по его вниманию — станет точить ее, заставляя продумывать игры для следующей ночи, чтобы не повториться и не разочаровать своего повелителя.

За окном была глубокая ночь. Хозяин вернулся из душа, рухнул на кровать, натянул одеяло и пробормотал сквозь сон:

— Место, Лу.

Наложница без слов устроилась на дальнем краю, обняла его ступни и принялась целовать, чувствуя, как краски покидают фанор. Господин засыпал. Во сне он не творил эмоциональных полотен. Когда его дыхание выровнялось, Лумрин отодвинулась, поджала колени к груди, свернулась калачиком, словно кошка, и сладко зажмурилась.

Молодому вану сейчас двадцать пять. При должной охране, заботе, уходе, сбалансированном питании он протянет еще лет шестьдесят, и все это время при нем будет не стареющая, не меркнущая красота бессмертной наложницы. Сначала ее будут принимать за девушку. Потом, когда ему стукнет лет пятьдесят, — за дочь. Или решат, что у богатого мужчины кризис среднего возраста: спортивное авто и юная любовница. А годам к восьмидесяти, прогуливаясь с ней по чистым прудам, он будет выглядеть как почтенный старец в компании внучки.

И все эти годы Лумрин будет делать каждую его ночь незабвенной, ни разу не повторившись. А он будет дарить ей саму жизнь. Такую, какую она заслужила, с его точки зрения, своими причудами.

Глава 2

Московские вампиры имели привычку жить большими патриархальными семьями со своим, несколько бесчеловечным, укладом. Так было проще отбиваться от сородичей и защищать свои интересы. Семейственность, конечно, была довольно умозрительной. Вампиры по своей природе не могли испытывать любовь, эмпатию, нежность и прочие человеческие рудименты. Но старшие относились к своему молодняку как к ресурсу, а ресурсы тоже бывают ценными. И их тоже бывает жалко.

Московские вампиры бедными не были. Вернее, бедный вампир в Москве — это тупой вампир, а тупые в их тесном сплочённом сообществе шли на мясо быстрее, чем могли это осознать. Москва — город богатый, поэтому городские вампиры, считавшие себя вершиной пищевой цепи и развившие в себе исключительную особенность присасываться не только к чужим шеям, но и к бюджету, также были зажиточными. При царе они были мануфактурщиками, в Советском Союзе — номенклатурой, а в девяностые присвоили себе не только народное достояние и «золото партии», но и благородные дворянские фамилии для пущей важности.

Вот только активы, сколоченные наспех, не давали покоя даже в гробу, внося в серую не-жизнь московского кровососа тревожные ноты страха и фрустрации. Именно потому Аркадий Христофорович Нарышкин, глава эталонной вампирской семьи, нервно покусывал губу, лихорадочно перебирая бумаги. Прямо сейчас у его большого клана агрессивно отжимали Михеевский ГОК, а это грозило полным разорением и стремительным падением на дно пищевой цепочки — к простолюдинам, с их пошлыми ипотеками, жидкой кровью и вечными долгами.

Серией недружественных поглощений как выяснилось занимался один старый упырь, прибывший в Москву еще при батюшке-царе. Но так и не примкнувший ни к одному из вампирских кланов, ни к Оболенским, ни к Шереметьевым, ни прости господи к Трубецким.

Был он холоден как арктическая ночь, прекрасен как греческий бог и богат как Крез. Дела свои вёл так жёстко, что даже среди не отличающихся милосердием сородичей заслужил славу чёрного рейдера и удачливого бретера. Звали его Лоренцо Кастамар. Кажется, он был графом — по крайней мере, на его матовой визитной карточке так и значилось:Граф Лоренцо Кастамар.

Переговоры по ГОКу были назначены на полночь, и Аркадий Христофорович отчаянно пытался найти хоть какую-то зацепку, чтобы говорить с этим типом достаточно убедительно.

******

В кабинет без стука вошла Яра, младшенькая, любимица. Как и положено вампиру, она блистала холодной, неувядающей красотой, а характером пошла в мать — стерву. На ней был мотоциклетный комбинезон: сразу видно, снова за кем-то охотилась, оседлав свой любимый «Кавасаки». Она сразу перешла к сути.

— У меня есть кое-что на этого твоего Кастамара.

Аркадий Христофорович выпрямился. Помощь пришла очень к месту и очень вовремя.

— Смотри.

Перед ним легла серия снимков, сделанных с крыши какого-то дома с изрядным зумом. Угадывалась абсолютно нескромная резиденция Кастамара, занимавшая старинный особняк на Чистых прудах. Камера выхватывала сквозь окно фрагмент интерьера уютной библиотеки. В кожаном кресле сидел молодой парень лет двадцати пяти на вид. Аркадий сузил глаза, присмотрелся.

Смертный? Это что, очередной графский ужин?

На следующем снимке появился сам граф. Видок у него был какой-то… Ну, разумеется, можно разгуливать по дому в хлопковых штанах и незастёгнутой на торсе рубахе из жатого шёлка. Но вот шея…

Аркадий присмотрелся. Видно было плохо, и дочь приблизила на экране смартфона интересующую деталь. На шее графа красовался кожаный шнурок, а на нём — инвентарная бирка из белого металла. Такие ещё носили солдаты.

Аркадий хмыкнул. Впрочем, какая разница, в чём ты разгуливаешь перед ужином? Может, граф планировал не только пить, но и… Продолжать он не стал, потому что принялся разглядывать следующий снимок.

Там Кастамар был уже на коленях перед креслом и прижимался щекой к колену человека. Аркадий отложил снимок и потрясённо уставился на дочь. Та ядовито покивала.

— Как котик трётся.

Аркадий снова задумался. Ужины с ценной кровью попадались нечасто, ценились дорого и пахли вкусно. Может, всесильный граф где-то раздобыл себе особый деликатес и теперь наслаждается, обнюхивая его со всех сторон. Но как это поможет в переговорах?

— А как это поможет?..

— Когда мы впервые узнали об атаке на наши активы? — спросила Яра.

— Месяц назад, может, — буркнул Аркадий. — Нас и раньше пощипывали, но мы держались. А сейчас как-то совсем серьёзно напрыгнули: бабки, силовики, админресурс, экологов приплели, медиа...

— Папа, этот «ужин» появился у него пять недель назад. Я проверяла. И после его появления твой граф как с ума сошёл — его методы стали откровенно живодёрскими, он сейчас кошмарит Строгановых, Загряжских. А мы… мы были первыми, он почему-то решил начать с нас. И весь этот ад начался с того момента, как он откуда-то притащил этого «ужина». И знаешь, что самое необычное? Кастамар его даже не пьёт.

— Не пьёт? — удивился Аркадий, вглядываясь в следующую фотографию. Поза графа стала откровенно рабской: он застыл на коленях, рубаха сползла с плеча, обнажив спину, на которой, пониже шестого шейного позвонка, красовался какой-то знак. — А это что у него? — ткнул Аркадий пальцем в снимок. — Тату, что ли, набил?

— Больше на шрам похоже. Или на клеймо, — поморщившись, ответила Яра. — Не отвлекайся. Ты вдумайся. Он этого «ужина» не пьёт и даже не «шпилит». Он с него пылинки сдувает и пресмыкается перед ним при каждом удобном случае. И я уверена, корень поведения Кастамара лежит в этом человеке, — сказала Яра, ткнув пальцем в фото. — Узнать о нём ничего не удалось, прислуга особняка молчит. Но вроде бы Кастамар называет его «господин». И…

Нарышкин нахмурился.

— У всех свои предпочтения. То, что граф извращенец, играет с едой и с головой не дружит, никак не поможет нам сегодня, душа моя.

— Если бы ты дал мне немного времени! — Голос Яры дрогнул от неприкрытой ненависти к врагу семьи.

— У нас нет этого времени, дорогая, — вздохнул Аркадий Христофорович и принялся готовиться к переговорам.

*****

Без пятнадцати полночь в холл башни «Набережная» гуськом вошла целая делегация. Аркадий Христофорович и Яра следили за ними из окна переговорной. Первым из машины вышел телохранитель, за ним показался граф, у входа их уже ждали юристы и помощники. Вся группа, подобно чёрным жукам, скользнула в просторное фойе. Аркадий покосился на собственную свиту, раскладывающую бумаги на столе. Тоже юристы, безопасники, «решалы»…

Через пятнадцать минут Аркадий смотрел в глаза Лоренцо Кастамару, нервно перебирая документы. В его безмятежной улыбке Нарышкин, словно гадалка, прозревал собственное скорое разорение. Против воли в памяти всплывал недавний фотосет: граф на коленях, на шее рабский шнурок с биркой, клеймо на загривке. Теперь, разглядывая тварь напротив — его безупречную осанку и хищный оскал, — Аркадий уже не был так уверен в подлинности снимков. Он просто не мог представить никого, перед кем бы это создание склонило голову.

Выдержав долгую паузу, стоившую Аркадию Христофоровичу изрядного количества нервных клеток, Лоренцо заговорил.

— Я ценю ваше время, уважаемый Аркадий Христофорович, поэтому давайте обойдёмся без предварительных ласк, — граф кивнул в сторону юристов. — Ваш ГОК теперь не совсем ваш. Мы завершаем выкуп долговых обязательств через офшорные цепочки. Контрольный пакет голосующих акций уже у нас на руках, и ваши запоздалые попытки консолидировать активы были… весьма трогательны.

Он сделал паузу.

— Надеюсь, вы уже прошли хотя бы часть стадий смирения, чтобы завтра просто подписать документы о передаче пакета моей структуре — без лишних движений.

Его улыбка стала ещё менее дружелюбной.

Нарышкин тоже натянуто улыбнулся.

— Вы забываете, граф, что Михеевский ГОК — это своего рода фамильное предприятие. Думаете, деньги решают хоть что-то в нашем небольшом, но сплоченном сообществе? Я предлагаю… — Аркадий откашлялся, — реструктуризацию. Я выкуплю долги в течение…

Граф сложил ладони домиком и риторически спросил:

— А зачем мне давать вам время? Мне не нужны ваши деньги. Мне нужен этот ресурс — и, кажется, я его уже забрал. Остались формальности… Впрочем, для вас есть и менее болезненный выход. — Кастамар покосился на свиту Нарышкина. — Продолжим беседу с глазу на глаз? Я не займу много времени.

Вот оно, промелькнуло у Нарышкина. Наконец-то переходим к настоящим переговорам.

Он кивнул, и люди потянулись к выходу. В кабинете осталось лишь трое: Кастамар, так и не сменивший позы, Аркадий Нарышкин и его дочь.

— Итак… — осторожно начал Аркадий.

— Предложение такое, — оживился Лоренцо. — Я дам вам время на реструктуризацию. ГОК останется за вами. Более того, я смогу предложить совместные действия, которые укрепят финансовое положение семьи Нарышкиных.

Аркадий напрягся ещё сильнее. Такая покладистость не была свойственна графу. Он, опытный делец, с нарастающим беспокойством ждал продолжения, предчувствуя, что сейчас из него станут вынимать душу без вазелина и после всех болезненных процедур предложат выбрать между плохим и очень плохим вариантом. Аркадий сделал покерфейс, поднял глаза на своего визави. Граф, словно уловив сигнал, принялся загибать свои длинные пальцы.

— Итак. Я буду благороден и терпелив в отношении ваших финансовых обязательств: оставлю вам ваш актив, не полностью конечно, но контроль вы не утратите. А вы взамен будете аккуратно проводить мои интересы в Московском дворянском собрании. — Он сделал едва заметную паузу, давая слушателям мысленно добавить:в неформальном правительстве местных вампиров.

Нарышкин пожевал губу и кивнул.

— Это возможно.

Граф продолжил:

— Кроме того, ваша семья принесёт моему принципалу, стенорскому вангмиру Леону Валинту, оммаж.

Нарышкин от неожиданности поперхнулся. Яра полезла в телефон искать, что такое «оммаж». Её глаза округлились.

— Да я знать не знаю, кто такой этот ваш… — начал Нарышкин едва оправившись от шока.

— Ужин, — шепнула ему на ухо Яра. — Это тот самый «ужин», помнишь?

— А вам и не надо ничего знать, — усмехнулся граф. — Я же много не требую. Формальная процедура оммажа, ежемесячная выплата посильной дани — суммы мы утвердим, поверьте, они будут меньше ваших процентов по долгам. И… — Взгляд Кастамара скользнул по фигуре девушки, в его глазах зажглись золотые искры. — …представительница молодого поколения семьи — в виде приветственного дара моему Вангмиру. Госпожа Яра ему понравится, я уверен.

В переговорной повисло молчание. Нарышкины приходили в себя. Предложение графа было нелепым, немыслимым, оскорбительным и архаичным. Оммаж? Стать вассалом в двадцать первом веке? Преклонить колено перед смертным? Платить ему дань? Подарить ему Яру?

Нарышкин зарычал. Зубы его удлинились против воли, когти заскребли по столешнице. Он впился в безмятежного графа свирепым взглядом и прошипел:

— Кастамар, как ты смеешь! Это неприемлемо!

Граф улыбнулся сначала Аркадию, потом Яре и лениво заметил:

— Что ж, жаль, что вам не понравилось моё предложение. Мне оно казалось щедрым, но я не стану вас неволить. На нет и суда нет. — Он пожал плечами. — В таком случае мы просто вернёмся к плану «А». Мои юристы пришлют вам документы. Впрочем, до подписания у вас ещё есть время передумать.

Граф откланялся и направился к выходу. А Яра, справившись с собой, уже нашептывала на ухо отцу:

— Папа, не рискуй нашими деньгами из-за меня. Просто отдай меня этому «ужину». Я подберусь к нему поближе и вот этими самыми когтями выпущу ему кишки. И тогда клятвы, которые ты принёс, не будут стоить ничего, а бумаги о реструктуризации уже будут подписаны.

Нарышкин сидел, опустив голову, пытаясь справиться с собой. С одной стороны — ГОК, который кормил весь клан, с другой — отдать Кастамару девчонку. Одну-единственную молодую девчонку. Всё это и вправду могло сойти за акт филантропии со стороны этой пугающей твари. Вот только граф ни черта не филантроп.

*****

В назначенный вечер граф неслышно вошёл в небольшую овальную гостиную с панорамным окном — любимую комнату в личных апартаментах его хозяина. Рассеянный свет выгодно оттенял детали: неподражаемую аристократичную осанку графа, точеную линию подбородка и платиновую бирку с выбитым инвентарным номером из реестра личного имущества его вана. Номер, под которым значился анкред Лоренцо Кастамар. Эту бирку граф сам заказал ювелиру и носил словно фамильное украшение.

Ван, без сомнения, заметил Кастамара, но даже не поднял взгляд от книги, которую пытался читать. Русская классика с её тоскливым страданием не ложилась на душу, привыкшую к страданию весёлому, разухабистому, пронизанному фанором, унижением и болью.

Кастамар терпеливо ждал, не сводя глаз с хозяина, пока тот не отложил книгу и не бросил ему:

— Отчитывайся.

Граф сделал лёгкий, почтительный поклон и начал:

— Переговоры с Нарышкиными прошли успешно, господин, в атмосфере взаимопонимания.

Лумрин, облачённая в облегающее бежевое платье и с волосами, забранными в филигранно-небрежную причёску, стояла за креслом хозяина и нежно массировала ему плечи. Она любовалась его безмятежным фанором с лёгким серебристым вкраплением удовольствия — оно появлялось, когда пальцы наложницы находили особенно чувствительную точку.

Её голос был глубоким и нежным, как струящийся шёлк. Она наклонилась к уху юноши и прошептала:

— Перевожу с языка нашего графа. Он чуть не открутил старшему Нарышкину яйца, принуждая его к неестественному поведению, хозяин.

Лоренцо улыбнулся и продолжил:

— Нарышкины — семья финансово незначительная, но старая и уважаемая. Их голоса в дворянском собрании нам пригодятся.

— Дворянское собрание? — удивился ван.

— Да, господин. В конце девяностых московские вампиры приватизировали собрание и устроили там своё теневое правительство.

— Вы бы это видели, — прокомментировала Лумрин, — они там такие важные.

— В ходе переговоров, — продолжил Кастамар, — Нарышкин поцеловал кольцо и поклялся в верности. Я не стал беспокоить вас ради этой процедуры. Так что переговоры прошли лучше, чем я предполагал.

— Переговоры? — переспросила Лумрин. — Граф переговорами называет небольшую драку. Уверена, этот Нарышкин целовал кольцо, обливаясь слезами от ужаса.

— И не только слезами, — подтвердил Кастамар, чувствуя, как фанор хозяина наливается глубоким садистским удовлетворением.

Граф позволил себе подойти ближе на полшага. Всё это одобрение, вся эта радость от маленького московского триумфа и требовательное ожидание новых побед окрашивали фанор в невообразимые оттенки, невидимые людям, но отчётливо различимые вампирами. И весь этот фанор принадлежал сейчас Лоренцо. Поняв, что пауза затянулась, граф продолжил, и голос его наливался глубиной и убеждённостью.

— Нарышкин — всего лишь первая ласточка. С каждым оммажем мы будем сильнее, и рано или поздно я заставлю кланяться моему хозяину всю вампирскую Москву. — Он ненадолго замолчал и мечтательно прикрыл глаза, потому что цвет фанора окрасился лёгким одобрением. Впрочем, вспышка одобрения пропала быстро. Слишком быстро.

Кастамар испытал короткий, почти незаметный приступ гнева — словно наркоман, лишённый дозы, — но тут же взял себя в руки, позволив обязывающей шутовской руне «Легкость», вырезанной вдоль позвоночника, смирить его тяжёлый нрав. Он нервным движением поправил бирку на шнурке, лёгкой походкой подошёл к креслу хозяина, подлил в его бокал вина и выложил свой главный козырь.

— А ещё я заставил Нарышкина отдать свою дочь в качестве развлечения для вашего сиятельства.

Вангмир поднял на графа глаза, и тот затаил дыхание, купаясь в его внимании, наблюдая, как фанор стремительно теплеет, становится более осязаемым, даря обоим вампирам ощущение жизни, наполненной тёплым одобрением, острыми бирюзовыми оттенками любопытства и затаённой тёмно-пурпурной сердцевиной возбуждения и предвкушения собственной власти. Когда Кастамар пережил этот шквал эмоций и сумел выдохнуть, голос его приобрёл глубину. Он склонился к уху господина, и его шёпот прозвучал как обещание:

— Эта Яра Нарышкина… Та самая папарацци, на которую вы указали мне недавно. Вы сами можете её оценить. Сейчас она, перевязанная ленточкой, ждёт внизу, с запиской от вашего нового вассала. Впрочем, ожидание юной Нарышкиной лишь на пользу, мой господин. — Лоренцо поднял глаза, в которых мелькнули золотистые искорки. — Вы — тонкий ценитель красоты нашей расы. И, надеюсь, ваша новая игрушка не разочарует всех нас. Но не стоит полагаться, что она так быстро смирится со своей ролью.