Художник фанора

Елена Адамонис

Художник фанора

Глава 1

Лумрин наблюдала за молодым ваном сквозь стенку бокала. Игристое вино искрилось, искажая его черты. Он полулежал в кресле, болтал по телефону и временами бросал на нее взгляд – холодный, оценивающий, как будто проверял товар. Лумрин отвечала тем же: рассматривала его без тени стеснения. Молодой. Самоуверенный. Вкусный. Ее взгляд задержался на шее, на пульсации под кожей. Она не позволила себе ни одного лишнего движения. Только кончик языка скользнул по зубам. Хозяин думает, она – украшение для его спальни? Чтож, сегодня ночью она познакомит его с новой игрой. Понравится ему – хорошо. Нет – Лумрин не позавидуешь. Но знакомство надо с чего-то начинать.

Наконец он бросил трубку на стол, поднялся и направился к ней – небрежной походкой человека, уверенного в своих правах. Темные наглые глаза. Красивые руки с длинными пальцами. Чувственный, чуть надменный рот. Лумрин сглотнула и нервно провела пальцем по тонкому кожаному ошейнику. Символ покорности. Тюрьма для ее истинной природы, превращающая древнего хищника в хрупкую юную девицу, вчерашнюю школьницу на вид. Этот ошейник был специально придуман для того, чтобы не смущать господ.

Он подошел почти вплотную, нахмурился и спросил:

– Что ты делаешь, Лу? Давай повторим вчерашнюю игру в изнасилование бруксы.

В его руке мелькнул серебряный выкидной нож. Лумрин затаила дыхание.

– Вчера мне понравилось, – продолжил ван и по-хозяйски подцепил пальцем ее ошейник, чтобы притянуть к себе, чтобы заставить подняться на цыпочки и заглянуть в глаза, полные ужаса и мольбы.

Он действительно потянул за ошейник, вот только тонкий ремешок соскользнул и остался в его руке.

Господин потрясенно уставился на ошейник, а потом поднял глаза на свою наложницу. Она повела плечом, хрустнула шейными позвонками, готовясь к будущей игре, смерила юнца взглядом, в котором не было теперь ни страха, ни мольбы, а был лишь древний, выдержанный в железной дисциплине голод. Она недобро сузила глаза.

– В изнасилование говоришь, мой господин?

Ван инстинктивно отпрыгнул – длинные когти Лумрин прошли в миллиметре от его запястья. Нож, ставший внезапно бесполезным, со звоном отлетел в угол. Когти второй руки вспороли ткань рубашки, не коснувшись, впрочем, тела.

Голос драгоценной наложницы изменился, обогатился низкими, рычащими обертонами:

– Отчего не поиграть?

Ван рванулся к двери. Но куда ему? Новый взмах – и рубаха на спине превратилась в бахрому. Лумрин бросилась на него, впилась когтями в плечи и взмыла в воздух, отшвырнув оба тела в сторону, в пространство между стеной и огромным ложем. В полете она обвила его ногами, прижала к себе – для его же безопасности – и приняла удар на свое плечо, жестко проехавшись спиной по полу. У смертного лязгнули зубы. По комнате поплыл густой, сладковато-горький запах – адреналин и страх. Ни царапины на нем, но ощущения он запомнит. *Игра в изнасилование*. Лумрин мысленно усмехнулась, уже регенерируя содранную кожу на лопатке. Она на мгновение прикрыла глаза, сосредоточившись, – и тут же вернулась в игру.

Молодой ван инстинктивно отшатнулся, увидев отросшие клыки в сантиметрах от яремной вены, попробовал вырваться, но когти, которыми Лумрин ласково пощекотала яйца сквозь тонкую ткань, намекнули ему: лучше не дергаться.

Лумрин всмотрелась в его лицо. Господину нравится? Господину интересно, чем дело кончится? В любом случае он сдерживается, а значит, стоит продолжать. Лумрин опустила глаза чуть ниже, в район жилки на шее, и облизнула длинные клыки. Ох, зря он полагается на ее выдержку.

Коротко рыкнув, она снова отправила свою жертву в полет. Господин шлепнулся на кровать, и колено Лумрин тут же придавило его лопатки, вдавливая лицом в постель. Когти прошлись по ткани штанов, и вот уже на свет божий явилась крепкая упругая задница. *Словно персик*, – умилилась Лумрин, пощекотав ее когтями. Наложница наклонилась к уху юноши и прошептала:

– В изнасилование, говорите, мой ван?

Впечатанный в покрывало хозяин прошипел сквозь зубы:

– Хорош…

И Лумрин наконец получила то, ради чего все затевала. Момент расплаты.

Ван перестал сдерживаться.

Фанор

Он хлынул из него – алые вихри ярости, королевский пурпур абсолютного превосходства и угольные, тяжелые шлейфы, обещающие неминуемую, мучительную кару. Фанор – энергия, эмоциональный нектар, единственное, что позволяло вампиру почувствовать себя на миг живым. Но сейчас эта заемная жизнь Лумрин осветилась не живительным светом, а ослепляющей вспышкой ужаса. Она втянула когти и попятилась, пока лопатки не уперлись в холодную стену.

Ван медленно поднялся, сбросил с себя лохмотья одежды. Его взгляд наконец сфокусировался на девушке, вжавшейся в холодный камень.

Так прошло несколько томительных секунд. Лумрин дрожала, не в силах отвести глаз от меняющейся палитры его фанора. Обещание кары никуда не делось, но сквозь ярость пробились лазоревые нотки насмешливого любопытства, а пурпур превосходства сменился теплым, золотистым сиянием… одобрения.

Ван осмотрел себя – ни царапины – и подмигнул ей. А это было… неплохо! Он поднял с пола ошейник, серебряную финку и, совершенно не смущаясь своей наготы, двинулся к Лумрин.

Девушка, тающая в теплых волнах одобрения, прошептала:

– Простите, господин. Я заигралась.

Она покорно подставила шею. Щелчок застежки снова замкнул ошейник на ее горле, отсекая древнюю силу, запирая хищницу в хрупкой оболочке.

Его пальцы вплелись в длинные тяжелые волосы, он заставил девушку приподняться на цыпочки и принялся методично, не спеша, срезать ножом платье и белье. Каждый раз, когда тыльная часть серебряного клинка касалась бедра или спины, там расцветал узкий жгучий ожог. Вампиры плохо переносят серебро. Лумрин морщилась, шипела сквозь зубы, впивалась ногтями в ладони, но не смела протестовать. Ожоги – преходящи. Их можно перетерпеть. А фанор, пронизанный его интересом, восхищением, *вниманием*, – дороже всего. И дать его может только ван.

Он небрежно подтолкнул обнаженную наложницу к кровати. Но рука, все еще сжимавшая ее волосы, резко дернула назад, к себе. Лумрин, оказавшись перед ним, приоткрыла губы для поцелуя. Снова рывок – в этот раз властный, беспрекословный, – швырнул ее на край ложа, на колени. Время игр прошло. Он заставил наложницу прогнуться в спине и взял ее в этой унизительной животной позе.

И если разлитый в воздухе и окрашенный эмоциями фанор приносил старой вампирше лишь смутные, но от того не менее пугающие и сладостные фантомные воспоминания о том, как это – быть живой, то каждое прикосновение приносило новую порцию неразбавленного наркотика жизни, каждая фрикция приносила Лумрин саму жизнь. Именно сейчас она была абсолютно живой, счастливой, влюбленной в хозяина тварью, которую с королевской небрежностью трахают в задницу.

А когда он натешится и закончит, свернет потоки фанора в тугой ком, решив, что хватит с нее сладкого, серое марево ее не-жизни вернется снова, и голод – бесконечный голод по его вниманию – станет точить ее, заставляя продумывать игры для следующей ночи, чтобы не повториться и не разочаровать своего повелителя.

За окном была глубокая ночь. Хозяин вернулся из душа, рухнул на кровать, натянул одеяло и пробормотал сквозь сон:

– Место, Лу.

Наложница без слов устроилась на дальнем краю, обняла его ступни и принялась целовать, чувствуя, как краски покидают фанор. Господин засыпал. Во сне он не творил эмоциональных полотен. Когда его дыхание выровнялось, Лумрин отодвинулась, поджала колени к груди, свернулась калачиком, словно кошка, и сладко зажмурилась.

Молодому вану сейчас двадцать пять. При должной охране, заботе, уходе, сбалансированном питании он протянет еще лет шестьдесят, и все это время при нем будет не стареющая, не меркнущая красота бессмертной наложницы. Сначала ее будут принимать за девушку. Потом, когда ему стукнет лет пятьдесят, – за дочь. Или решат, что у богатого мужчины кризис среднего возраста: спортивное авто и юная любовница. А годам к восьмидесяти, прогуливаясь с ней по чистым прудам, он будет выглядеть как почтенный старец в компании внучки.

И все эти годы Лумрин будет делать каждую его ночь незабвенной, ни разу не повторившись. А он будет дарить ей саму жизнь. Такую, какую она заслужила, с его точки зрения, своими причудами.