Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь

Миша смотрел на Дамиана. Он переводил взгляд с меня на него и обратно. В его детском мозгу происходила титаническая работа. Он сверял картинку с образом, который я рисовала ему в сказках перед сном.

Дамиан не шевелился. Он ждал вердикта.

– Папа? – тихо спросил Миша.

– Да, – хрипло ответил Дамиан. Он опустился на одно колено прямо на больничный пол, чтобы быть на одном уровне с глазами сына. – Привет, сын. Я вернулся.

Миша склонил голову набок, разглядывая его. – Ты большой, – констатировал он. – Как гора.

Дамиан усмехнулся. Искренне. – Я сильный, Миша. Чтобы защищать тебя.

– А ты привез мне подарок? – с детской непосредственностью спросил сын. – Мама говорила, папа привезет ракушку.

– Лучше, – Дамиан потянулся к пакету. – Ракушки – это для туристов. А для сына капитана…

Он достал коробку. Это был не плюшевый медведь. И не машинка. Это был точный, коллекционный макет парусника. С черными парусами, сложной оснасткой и маленькими пушками на борту. Игрушка не для трехлетки. Игрушка для мужчины. Дорогая, хрупкая, великолепная.

Но глаза Миши загорелись так, словно ему подарили настоящую звезду. – Корабль! – выдохнул он, забыв про швы на животе, и потянулся к коробке. – "Черная Жемчужина"?

– Почти, – Дамиан поставил корабль на столик, чтобы Миша мог его потрогать. – Это фрегат. Самый быстрый в мире. Мы соберем его вместе, когда ты поправишься.

Миша провел пальчиком по мачте. Потом посмотрел на Дамиана. В его глазах больше не было страха или недоверия. Он был куплен. С потрохами. Кораблем и сказкой о секретном задании.

– Папа, – сказал он уверенно. – А ты умеешь стрелять из пушки?

Дамиан засмеялся. Глубоким, грудным смехом, который преобразил его лицо, сделав его моложе лет на десять. – Умею, боец. Я научу тебя. Всему научу.

Он посмотрел на меня поверх головы сына. В его взгляде было торжество. "Видишь? – говорили его глаза. – Это было несложно. Он мой".

Я стояла в стороне, чувствуя себя лишней на этом празднике мужского единения. Мой сын только что принял чужака. Мой сын предал меня за красивый фрегат. Нет. Я одернула себя. Это ревность. Глупая, материнская ревность. Мише нужен отец. И Дамиан… он старается. По-своему, неуклюже, покупая любовь, но старается.

– Когда меня выпишут? – спросил Миша, не сводя глаз с корабля. – Я хочу домой. К маме в кроватку.

Дамиан и я переглянулись. Вот он. Второй момент истины.

– Мы не поедем в ту квартиру, Миша, – мягко сказал Дамиан. – Пока меня не было, я построил нам новый дом. Большой. Как замок. Там ты будешь жить с мамой и со мной.

– Замок? – глаза Миши округлились. – На горе?

– На небе, – серьезно ответил Дамиан. – Выше облаков. Тебе понравится.

Миша зевнул. Лекарства и эмоции брали свое. – Ладно, – пробормотал он, прижимаясь щекой к подушке, но не выпуская руку Дамиана, которую тот положил на одеяло. – Если с мамой… то ладно.

Через минуту он спал.

Дамиан осторожно убрал руку. Выпрямился. Лицо его снова стало жестким, но в уголках глаз остались лучики тепла. – Он принял меня, – констатировал он шепотом.

– Он ребенок, Дамиан, – так же тихо ответила я. – Он верит в чудо. Не разочаруй его. Если ты наиграешься в отца и бросишь его… я тебя убью. Я найду способ.

Он шагнул ко мне, взяв за локоть. – Я не бросаю то, что принадлежит мне, Лена. Никогда.

В этот момент дверь палаты открылась без стука. На пороге стояла женщина. Высокая, в безупречном бежевом костюме, с укладкой, которая стоила как моя почка. Карина. Его бывшая невеста. Та самая, которая унижала меня на корпоративе.

Она окинула взглядом палату: спящего ребенка, Дамиана, стоящего слишком близко ко мне, и меня – в моих убогих штанах и свитере.

Ее губы скривились в улыбке, полной яда. – Дамиан, дорогой. Мне сказали в приемной, что ты здесь. Я волновалась. Кто это? Твой новый благотворительный проект?

Запах её духов – резкий, сладкий, удушающий аромат туберозы и денег – ворвался в палату раньше, чем она закончила фразу. Он заполнил собой стерильное пространство, вытесняя запах лекарств и детской присыпки.

Миша завозился во сне, поморщился, словно почувствовал угрозу на инстинктивном уровне.

Дамиан среагировал мгновенно. Он не обернулся к Карине. Он сделал шаг в сторону, закрывая собой кровать сына, словно стальной щит. Его лицо, которое секунду назад светилось теплом, превратилось в каменную маску.

– Вон, – произнес он. Тихо. Голос прозвучал как щелчок затвора пистолета с глушителем.

Карина замерла. Её идеальная улыбка дрогнула, но не исчезла. Она привыкла к тому, что мир вращается вокруг её желаний, и отказ воспринимала как временную техническую ошибку.

– Дамиан, милый, ты слишком напряжен, – она сделала шаг вперед, цокая каблуками-шпильками по полу. – Я понимаю, ты занят… спасением сирот? Или это дочь твоей уборщицы?

Её взгляд – холодный, оценивающий, пустой – скользнул по мне. Она осмотрела мой растянутый бежевый свитер, мои старые брюки, мои растрепанные волосы. Я увидела в её глазах не просто презрение. Я увидела брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Сжаться в атом. Исчезнуть. В этот момент я ненавидела свою одежду, свою бедность, свою беспомощность так остро, что к горлу подступила желчь.

– Карина, – Дамиан повернулся к ней всем корпусом. Он не повысил голос ни на децибел, но температура в комнате упала ниже нуля. – Ты оглохла? Или мне вызвать охрану, чтобы тебя вывели, как бродячую собаку?

Её глаза округлились. Краска отхлынула от лица, оставив два ярких пятна румян на скулах. – Как ты смеешь так со мной разговаривать? Из-за этой… этой оборванки?

Она ткнула в меня пальцем с идеальным маникюром. – Кто она, Дамиан? Твоя новая подстилка? Ты опустился до уровня обслуживающего персонала?

Я вздрогнула, словно получила пощечину. Дамиан шагнул к ней. Он двигался быстро, плавно, угрожающе. Карина инстинктивно попятилась, наткнувшись спиной на дверной косяк.

– Закрой рот, – прошипел он, нависая над ней. – И слушай внимательно, потому что я повторю это только один раз.

Он протянул руку и, не глядя, схватил меня за запястье. Рывком притянул к себе. Я ударилась о его бок, но его рука тут же обняла меня за плечи, фиксируя, прижимая, присваивая. Это было собственническое объятие. Железное. Так держат то, что готовы защищать насмерть.

– Это Елена, – произнес он, глядя Карине прямо в глаза. – И она не персонал. Она мать моего сына.

Тишина. Оглушительная, звенящая тишина. Карина моргнула. Один раз. Второй. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. – Твоего… кого?

Дамиан кивнул на кровать, где спал Миша. – Моего сына. Михаила Дамиановича Барского. Наследника империи, которую ты так хотела получить через постель.

Взгляд Карины метнулся к ребенку. Она увидела черные волосы, разбросанные по подушке. Увидела профиль. Увидела тот самый макет корабля, стоящий на тумбочке – подарок, который стоит больше, чем её сумочка "Birkin".

Её лицо исказилось. Маска светской львицы треснула, обнажая уродливую гримасу ярости и шока. – Ты врешь… – прошептала она. – У тебя нет детей. Мы были вместе два года! Ты говорил, что чайлдфри!

– Я не хотел детей от тебя, Карина, – добил её Дамиан. Каждое слово – как гвоздь в крышку гроба. – Чувствуешь разницу?

Она задохнулась от возмущения. Перевела взгляд на меня. Теперь в её глазах была не брезгливость. В них была ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть женщины, у которой увели приз.

– Ты… – прошипела она, глядя на меня. – Ты, дешевая дрянь… Ты его окрутила? Залетела и шантажировала?

– Охрана! – голос Дамиана, усиленный интеркомом на стене, заставил её вздрогнуть.

В коридоре послышался топот тяжелых ботинок. Через секунду в дверях выросли двое амбалов в форме клиники.

– Выведите эту женщину, – скомандовал Барский, не разжимая объятий. – И аннулируйте её пропуск. Если я увижу её ближе чем на сто метров к этой палате или к моему дому – вы все будете уволены.

– Дамиан! – взвизгнула Карина, когда охранник взял её под локоть. – Ты пожалеешь! Мой отец… пресса… я всех подниму! Я расскажу, что ты притащил в клинику какую-то нищенку и выдаешь бастарда за наследника!

– Попробуй, – Дамиан улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. – И я опубликую счета твоего "благотворительного фонда". И видео с той вечеринки на Ибице. Рискни, Карина.

Она побелела. Охранники поволокли её к выходу. Стук её каблуков затих в конце коридора.

Дверь закрылась.

Дамиан медленно выдохнул и разжал руку, державшую мое плечо. Я пошатнулась, лишившись опоры. Ноги дрожали так, что я едва стояла.

– Ты… – я посмотрела на него. – Зачем ты это сделал? Ты объявил войну.

– Война началась три года назад, когда ты решила поиграть в прятки с судьбой, – он поправил манжет рубашки, возвращая себе невозмутимый вид, хотя я видела, как на шее бьется жилка. – Я просто сделал первый выстрел.

Он подошел к кровати Миши, поправил одеяло. Мальчик спал крепко, ничего не слыша. Счастливый в своем неведении.

– Она расскажет всем, – прошептала я. – Журналистам. Партнерам. Завтра мое лицо будет во всех таблоидах. В этом свитере!

Дамиан повернулся ко мне. В его взгляде больше не было той мягкости, с которой он смотрел на сына. Там снова был расчетливый холод.

– Именно поэтому мы едем к стилисту. Прямо сейчас. Пока Карина добежит до журналистов, ты должна выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло сомнений: ты – королева, а не пешка.

– Я не могу оставить Мишу! – я шагнула к кровати.

– С ним останется охрана. И моя мать, – он достал телефон. – Она уже едет сюда.

– Твоя мать?! – я чуть не упала. – Та самая, которая…

– Та самая, которая мечтает о внуках больше жизни. Она будет сидеть здесь как цербер и порвет любого, кто косо посмотрит на Мишу. Включая Карину.

Он схватил меня за руку. – Идем. У нас мало времени. К вечеру ты должна превратиться из Елены Смирновой в женщину Дамиана Барского. И поверь мне, это превращение будет больнее, чем любая операция.

Мы вышли из палаты. Я оглянулась на спящего сына. Мой маленький мальчик в безопасности, но какой ценой? Я бросила себя в топку амбиций и войн этого страшного человека.

В лифте Дамиан не смотрел на меня. Он строчил сообщения, раздавал приказы, запускал механизмы. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Уставшая, серая, в старой одежде. Это был последний раз, когда я видела эту женщину. Дамиан собирался убить её и создать новую.

Лифт дзынькнул на первом этаже. – Готова? – спросил он, протягивая руку, чтобы вывести меня к машине, где уже, возможно, дежурили первые папарацци.

Я подняла подбородок. Вспомнила глаза Карины. Вспомнила её "благотворительный проект". Злость – хорошее топливо. Лучше, чем страх.

– Я готова, – сказала я. – Сделай из меня оружие, Барский. И я уничтожу эту суку.

Дамиан усмехнулся. Впервые с уважением. – Вот это разговор. Пошли.

Глава 5. Огранка

– Ты понимаешь, что произойдет через час? – голос Дамиана нарушил вакуумную тишину салона.

Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Ногти коротко острижены, без лака, кутикула сухая. На правом запястье – след от его хватки, медленно наливающийся синевой. След собственности.

– Карина сольет информацию, – ответила я, не поднимая головы. – Скорее всего, через анонимные телеграм-каналы. "Миллиардер Барский скрывал внебрачного сына от нищей любовницы". Или что-то в этом духе.

– Хуже, – он достал планшет и открыл график котировок. – Она ударит по репутации холдинга. Она попытается выставить меня безответственным бабником, а тебя – охотницей за деньгами, которая использовала ребенка как рычаг. Акции качнутся. Совет директоров начнет задавать вопросы.

Он повернулся ко мне. В полумраке машины его лицо казалось высеченным из гранита. Ни грамма жалости. Ни капли сочувствия. Только холодный расчет полководца, оценивающего потери перед битвой.

– Чтобы выиграть эту войну, Смирнова, одной правды мало. Людям плевать на правду. Им нужна картинка.

– И какую картинку ты хочешь им продать? – я наконец посмотрела на него. Внутри меня все еще клокотала ярость после слов Карины. Эта ярость была хорошим топливом. Она выжигала страх.

– Картинку "Истинной Женщины", – отчеканил он. – Не жертвы. Не бедной родственницы. А женщины, ради которой мужчина вроде меня мог потерять голову. Ты должна выглядеть так, чтобы, глядя на тебя, ни у кого не возникло вопроса "почему она?". Чтобы вопрос был только один: "как мне стать ею?".

Машина свернула с проспекта в тихий переулок в районе "Золотого треугольника". Здесь не было кричащих вывесок. Только тяжелые дубовые двери, латунные таблички и витрины, в которых стоял один-единственный манекен, одетый в платье стоимостью в годовой бюджет небольшой африканской страны.

– Мы приехали, – Дамиан убрал планшет.

– Это магазин? – я с сомнением посмотрела на вывеску "Artur B. Private Lounge".

– Это цех, – усмехнулся он, открывая дверь. – Где из алмазного сырья делают бриллианты. Или крошку. Зависит от качества камня.

Мы вышли под дождь, но не успели промокнуть – швейцар уже держал зонт. Внутри пахло лилиями, свежесваренным кофе и химией – лаком для волос и краской. Свет был ярким, бестеневым, беспощадным. Он высвечивал каждую пору на моем лице, каждую пылинку на моем старом свитере.

Нас встретил мужчина. Высокий, худой как жердь, одетый во все черное. Его волосы были собраны в идеальный хвост, а на пальцах сверкало больше колец, чем у меня было за всю жизнь. Артур. Легенда питерского стайлинга. Человек, к которому записываются за полгода.

– Дамиан! – он раскинул руки, но обнимать Барского не решился, ограничившись легким поклоном. – Mon cher, ты сказал "срочно", и я отменил запись жены вице-губернатора. Надеюсь, причина того стоит.

Дамиан не ответил. Он просто шагнул в сторону, открывая меня. – Вот причина.

Артур замер. Его взгляд – цепкий, профессиональный, лишенный всякой деликатности – прошелся по мне как лазерный сканер. Сверху вниз. И обратно. Он обошел меня вокруг, цокая языком. Взял прядь моих волос двумя пальцами, словно это была дохлая крыса, и брезгливо отпустил.

Я стояла, сжав кулаки, и чувствовала себя лошадью на ярмарке. Мне хотелось ударить его. Или убежать. Но я вспомнила взгляд Карины. "Благотворительный проект". "Терпи, Лена. Терпи".

– Боже мой, – наконец выдохнул Артур, поворачиваясь к Дамиану. – Это что? Шутка? Пари? Ты проиграл в карты дьяволу?

– Это мать моего сына, – спокойно ответил Дамиан, садясь в кожаное кресло и закидывая ногу на ногу. – И лицо моего бренда на ближайший месяц. У тебя есть три часа, Артур. Сделай так, чтобы вечером она могла войти в Букингемский дворец, и королева попросила бы у неё автограф.

Артур застонал, театрально прижав руки к вискам. – Три часа! Да тут работы на три недели! Кожа обезвожена, волосы – солома, форма бровей – "привет из девяностых". А этот свитер… его нужно сжечь и пепел развеять над Финским заливом, чтобы не осквернять землю!

– Меньше драмы, больше дела, – Дамиан достал телефон. – Я плачу тройной тариф. За молчание – пятерной.

Артур мгновенно подобрался. Глаза хищно блеснули. – Девочки! – хлопнул он в ладоши. – Раздевайте её! В ноль! Сжигаем всё!

Ко мне подлетели три ассистентки. Меня потащили в глубину зала, за ширмы. Начался ад.

С меня стянули одежду. Всю. Оставив только в одноразовых трусиках, в которых я чувствовала себя еще более голой. Меня усадили в кресло перед огромным зеркалом. – Цвет – холодный шоколад, – командовал Артур, смешивая краску в миске. – Убираем этот дешевый рыжий пигмент. Длину – резать. Каре. Жесткое, графичное. Ей нужна шея. У неё, оказывается, есть шея, если снять этот мешок!

– Ай! – я дернулась, когда он больно дернул меня за волосы, разделяя на проборы.

– Не вертеться! – рявкнул он. – Красота требует жертв, милочка. А статус требует дисциплины.

Холодная субстанция шлепнулась на кожу головы. Запах аммиака ударил в нос. Параллельно кто-то возился с моими ногами (педикюр), кто-то – с руками. Я была похожа на машину на пит-стопе, которую разбирают механики.

Дамиан не ушел. Я видела его отражение в зеркале. Он сидел поодаль, пил эспрессо и наблюдал. Он не смотрел в телефон. Он смотрел на меня. На мое полуобнаженное тело, завернутое в пеньюар. На то, как меня "перекраивают". В его взгляде не было вожделения. Это был взгляд скульптора, который следит, как из куска глины отсекают лишнее. Контроль. Тотальный контроль над каждой стадией процесса.

– Маникюр – нюд, – бросил он, не повышая голоса, но маникюрша тут же вздрогнула и убрала красный лак. – Никаких когтей. Форма – мягкий квадрат.

– Слушаюсь, Дамиан Александрович.

– Брови, – продолжал он. – Не делайте из неё клоуна. Естественная форма.

– Ты разбираешься в бровях? – не выдержала я, глядя на него через зеркало.

– Я разбираюсь в стандартах, – ответил он. – Ты должна выглядеть дорого. А "дорого" – это когда не видно, сколько усилий потрачено.

Время тянулось, как резина. Моя голова гудела от фена. Кожу щипало от пилинга. – Теперь лицо, – Артур взял кисти. – У тебя хорошие скулы, детка. Но эти синяки под глазами… Ты что, не спишь вообще?

– У меня болел сын, – огрызнулась я.

– Горе красит только вдову на похоронах миллионера, – парировал стилист, нанося консилер. – В остальных случаях оно старит.

Через два часа я перестала чувствовать свое тело. Я была просто манекеном. – Вставай, – скомандовал Артур. – Теперь одежда.

В зал вкатили вешалку. На ней не было ничего бежевого. И ничего "уютного". Шелк. Кашемир. Кожа. Цвета: глубокий синий, изумруд, черный, белый.

– Примерь это, – Дамиан указал на брючный костюм цвета ночного неба. – И туфли.

Я взяла вешалку. Ткань была прохладной и тяжелой. Зашла в примерочную. Брюки сели идеально, словно сшитые по мне. Высокая талия, стрелки, о которые можно порезаться. Жакет – приталенный, с глубоким вырезом, который предполагал отсутствие белья или кружевной топ. Я надела его на голое тело, застегнув одну пуговицу.

Вышла. Встала на каблуки. Двенадцать сантиметров. Мой рост изменился. Моя осанка изменилась – я просто не могла сутулиться в этом костюме.

Я подошла к большому зеркалу. И замерла. Оттуда на меня смотрела… не Лена Смирнова из хрущевки. Это была хищница. Темные блестящие волосы до плеч, идеально ровные. Глаза, ставшие огромными и яркими благодаря правильному макияжу. Скулы, о которые можно порезаться. Костюм сидел как вторая кожа, подчеркивая хрупкость фигуры и одновременно придавая ей жесткость.

Я выглядела опасной. Я выглядела так, словно могла купить этот салон вместе с Артуром.

– Повернись, – голос Дамиана прозвучал хрипло.

Я медленно развернулась. Он стоял в шаге от меня. Он тоже рассматривал новую Лену. И в его глазах я увидела то, чего не было раньше. Это был не контроль. Это был голод.

– Ну как? – спросила я, чувствуя, как внутри зарождается странное, пьянящее чувство силы.

Дамиан подошел вплотную. Взял меня за лацканы жакета, чуть потянул на себя. – Ты готова, – произнес он тихо. – Карина захлебнется собственной желчью.

– А ты? – вырвалось у меня. – Ты доволен своей инвестицией?

Он скользнул взглядом по вырезу жакета, где виднелась ложбинка груди. Поднял глаза к моим губам. – Инвестиция оправдала ожидания, – он убрал прядь моих новых, шелковых волос за ухо. – Теперь осталось проверить тебя в полевых условиях.

– Куда мы едем? – спросила я, чувствуя, как его близость снова включает во мне режим "кролика перед удавом", но теперь у кролика были клыки.

– К моей матери, – ответил он, и улыбка исчезла с его лица. – И поверь мне, Лена, по сравнению с ней Карина – это безобидный котенок. Если ты пройдешь этот уровень, ты пройдешь всё.

Пока "Майбах" рассекал пробки, пробиваясь к клинике, Дамиан проводил инструктаж. Он говорил сухо, рублено, словно зачитывал тактико-технические характеристики вражеского танка.

– Элеонора Андреевна Барская. Шестьдесят два года. Вдова. Держит контрольный пакет акций нашего медиа-холдинга. Не повышает голос. Никогда. Если она начинает говорить шепотом – беги.

Я нервно поправила манжет жакета, который стоил дороже, чем вся мебель в моей квартире. Ткань холодила кожу, напоминая, что это не одежда, а сценический костюм. – Она знает про меня? – спросила я, глядя на свое отражение в темном стекле. Оттуда на меня смотрела незнакомая, красивая и очень жесткая женщина.

– Она знает факты. Я скинул ей результаты ДНК-теста. Для неё кровь – это религия. Миша для неё – святыня, потому что он Барский. А ты… – он сделал паузу, оценивающе скользнув взглядом по моему профилю. – Ты для неё пока что "биологический контейнер", который посмел скрыть актив семьи.

– Очаровательно, – фыркнула я. – Звучит как начало прекрасной дружбы.

– Мне не нужна ваша дружба, Лена. Мне нужен нейтралитет. Она сожрала Карину за полгода, хотя у той был папа-министр. Тебя она попробует на зуб в первые пять минут. Твоя задача – не сломаться. Не оправдываться. И не пытаться ей понравиться. Просто будь матерью наследника. Этот статус в её системе координат неприкосновенен.

Машина остановилась у входа в клинику. На этот раз швейцар открыл мне дверь с поклоном на пять сантиметров ниже, чем утром. "Armor works", – подумала я. Одежда меняет не только тебя, она меняет гравитацию вокруг.

Стук моих новых шпилек по мрамору холла звучал как автоматная очередь. Я шла рядом с Дамианом, стараясь копировать его походку – уверенную, размашистую, хозяйскую. – Спину, – шепнул он мне, не поворачивая головы. – Выше подбородок. Ты несешь корону, а не ведро с водой.

Мы поднялись на этаж VIP-отделения. Охранники у двери палаты №1 вытянулись в струнку. – Элеонора Андреевна внутри? – спросил Дамиан. – Да, босс. Читает сказки.

Дамиан положил руку мне на талию. Это был жест поддержки и одновременно предупреждения: "Не отступать". Он толкнул дверь.

Палата изменилась. Исчез запах лекарств. Теперь здесь пахло французскими духами "Chanel No. 5" – тяжелый, альдегидный аромат старых денег. На тумбочке стояла огромная ваза со свежими белыми розами (откуда они взялись?). А в кресле у кровати сидела Она.

Элеонора Андреевна Барская выглядела так, словно сошла с обложки журнала "Vogue" для тех, кому за шестьдесят и у кого есть личный остров. Идеальная укладка "холодная волна", жемчужное ожерелье на строгом твидовом костюме, прямая, как струна, спина. В руках она держала книгу. Миша слушал её, открыв рот.

При нашем появлении она медленно закрыла книгу и отложила её на столик. Повернула голову. Её глаза были такими же серыми, как у Дамиана и Миши. Фамильная сталь.

– Дамиан, – произнесла она. Голос был низким, глубоким, с едва заметной хрипотцой курильщицы. – Ты опоздал на семь минут.

– Дела, мама, – Дамиан подошел и поцеловал воздух рядом с её щекой. – Знакомься. Это Елена.

Она не встала. Она просто перевела взгляд на меня. Это был рентген. Она просветила мой новый костюм от Артура, мою идеальную укладку, мой макияж. Я физически почувствовала, как она сдирает с меня эту дорогую шелуху, добираясь до сути. До девочки из хрущевки.

Я выдержала взгляд. Не опустила глаза. Вспомнила слова Дамиана: "Ты мать наследника". – Добрый вечер, Элеонора Андреевна, – произнесла я ровно.

– Елена… – она покатала мое имя на языке, словно проверяя на вкус, нет ли яда. – Смирнова, если не ошибаюсь?

– Скоро Барская, – вмешался Дамиан, кладя руку мне на плечо. – Мы подали документы. Миша получит мою фамилию, а Лена переезжает к нам.

Бровь Элеоноры Андреевны взлетела вверх на миллиметр. Это было максимальное проявление эмоций, которое она себе позволила. – Вот как. Стремительно.

Она наконец перевела взгляд на Мишу, который смотрел на нас с радостной улыбкой. – Мама! – крикнул он. – Смотри, бабушка читает про рыцарей!

Слово "бабушка" из его уст прозвучало сюрреалистично. Железная Леди и "бабушка". Но лицо Элеоноры Андреевны смягчилось. Лед в глазах подтаял. Она протянула руку в перчатке (она была в перчатках в помещении!) и поправила одеяло внуку. – Он чудесный, Дамиан. Умный. Развитый. И копия твоего отца.

Затем она снова посмотрела на меня. Лед вернулся. – Вы хорошо за ним ухаживали, милочка. Вопреки… обстоятельствам. СБ доложила мне, в каких условиях рос мальчик. Грибок на стенах. Сквозняки.

Удар под дых. Она знала всё. Я сжала зубы. – Я любила его, – ответила я тихо, но твердо. – Любовь не зависит от квадратных метров. И он жив, здоров и счастлив. Это моя заслуга.

Тишина повисла в палате. Дамиан напрягся рядом со мной, готовый вмешаться. Но Элеонора Андреевна вдруг… улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.

– У вас есть зубы, – констатировала она. – Это хорошо. В нашей семье беззубых съедают до десерта. Костюм вам идет, кстати. Работа Артура? Узнаю почерк. Немного агрессивно, но для вашего типажа – сойдет.