Вакцины не будет: Новый мир. Книга 2

Марк сел. Движения были медленными, скупыми — не столько от холода, сколько от привычки. Каждое действие обдумано, каждый жест необходим. Резкость была роскошью, а роскошь убивала. Он поднялся, обулся, не развязывая шнурков — с вечера оставил их затянутыми, чтобы утром не возиться окоченевшими пальцами.

Карты всё ещё лежали на столе. Марк скользнул по ним взглядом, затем перевёл его на блокнот, на последнюю запись: «Завтра — последний шанс. Проверить резиденцию президента». Он взял карандаш, дважды подчеркнул строку и захлопнул блокнот.

Резиденция. Он проходил мимо неё много раз — видел издалека, когда спускался в город в первые дни, а потом, когда месяц искал запчасти. Массивное здание на окраине, окружённое забором, с воротами, которые теперь наверняка распахнуты настежь. Место, где когда-то отдыхали важные люди, где решались важные вопросы. Если где-то и мог сохраниться след — карты, документы, хоть что-то, что укажет путь к бункеру, — то только там.

Марк подошёл к окну и посмотрел вниз. Город спал. Или притворялся. Он достал бинокль, навёл на знакомые точки: стадион, библиотеку, госпиталь. Вертолёт на крыше был неподвижен, брезент трепетал на ветру. Стадион безмолвствовал. Тишина настораживала.

Тишина в городе всегда что-то означала. Либо реверсанты ушли, либо затаились в брошенных зданиях, поджидая. Марк не знал, что хуже, но молился не нарваться на их логово. Он вернулся к столу и начал собираться.

Маршрут выстроился в голове сам собой. Снегоход — до туристических домиков внизу склона, там можно было оставить его под навесом. Дальше пешком. Звук мотора слышен дальше выстрела, и Марк не хотел привлекать внимание раньше времени. От домиков до резиденции — три километра. Не близко, но и не так далеко, чтобы не дойти за полтора часа.

Оружие. Винтовка лежала на столе, рядом — два запасных магазина. Марк проверил их, как делал каждое утро, хотя знал, что всё в порядке. Патроны на месте, пружины не ослабли, металл не тронут ржавчиной. Он вставил магазин в винтовку, остальные сунул в карманы куртки.

Одежда — как всегда, слоями. Термобельё, затем шерстяной свитер, куртка поверх. Шарф — плотный, закрывающий шею и нижнюю часть лица. Шапка до бровей. Перчатки — две пары, как обычно. В этот раз он решил взять солнцезащитные очки на шнурке — против снежной слепоты. Если солнце пробьётся сквозь облака, белизна снега станет нестерпимой, и без защиты можно ослепнуть за час.

Рюкзак. Марк перебирал содержимое в уме, сверяясь с мысленным списком. Туристическая плитка — маленькая, складная, но исправная. Два газовых баллона: один почти полный, второй наполовину. Консервы — три банки мясных, тушёнка и паштет. Растворимый кофе в пакетике. Фляга с водой, полная, тяжёлая. Он взвесил рюкзак в руке, затем накинул на плечо. Тяжело, но терпимо.

Марк подошёл к окну в последний раз. Взял бинокль, медленно провёл им по городу. Улицы пустовали. Стадион безмолвствовал. Библиотека стояла как памятник мёртвому знанию. Бизнес-центр с выбитыми окнами смотрел на него пустыми глазницами.

Ничего не изменилось, но что-то было не так. Марк не мог объяснить, что именно. Просто ощущение — лёгкое, как прикосновение паутины к лицу, — что город затаился. Он опустил бинокль и вышел.

Снегоход стоял под навесом, укрытый брезентом. Марк стянул его, сложил, засунул в багажник. Сел, повернул ключ. Мотор завёлся не сразу — чихнул, закашлялся, потом схватился, и гул разнёсся по парковке, по склону, по деревьям. Слишком громко. Слишком живо.

Марк сидел, слушая, как мотор прогревается, и смотрел на город внизу. Серые крыши, белые улицы, тени меж домов. Всё то же, что вчера, что позавчера, что месяц назад, но чувство недоброго не отпускало. Он глубоко вдохнул свежий обжигающий воздух и тронулся.

Снегоход пересёк парковку перед отелем, оставляя за собой глубокую колею. Марк выехал на дорогу и начал спуск. Серпантин петлял меж деревьев, и снег под полозьями хрустел, словно кости. Ветер усилился, когда Марк спустился ниже, и он прищурился, вглядываясь вперёд — в дорогу, в здание кафе, медленно приближавшееся.

Туристические домики появились через двадцать минут. Они выстроились в ряд у подножия склона, как солдаты на параде — деревянные, одноэтажные, с покосившимися крыльцами и верандами, заваленными снегом. Когда-то здесь останавливались туристы: приезжали покататься на лыжах или просто подышать горным воздухом. Теперь окна были выбиты, двери сорваны с петель, и внутри, сквозь провалы в стенах, виднелись обломки мебели и чьи-то вещи — куртки, рюкзаки, ботинки, брошенные в спешке.

Марк остановился у последнего домика, того, что стоял ближе к лесу и в котором он когда-то провёл ночь. Гараж был приоткрыт, но внутри пусто — подходящее место, чтобы спрятать снегоход. Он завёл машину внутрь, заглушил мотор, слез и осмотрелся. Следы от полозьев тянулись от дороги до гаража — слишком заметные, слишком свежие.

Марк вышел наружу, подобрал ветку и принялся заметать колею. Работал быстро, но аккуратно, стирая следы там, где они прорезали снег особенно глубоко. Когда закончил, дорога выглядела почти нетронутой — только лёгкие неровности, какие мог оставить ветер.

Он вернулся в гараж, прикрыл дверь изнутри, оставив узкую щель, и посмотрел наружу. Ничего подозрительного. Никакого движения. Марк накинул винтовку на плечо, затянул лямки рюкзака и вышел через заднюю дверь — ту, что вела в лес.

Снег лежал глубоким слоем. Марк шёл медленно, ставя ногу осторожно, вслушиваясь в каждый звук. Винтовка в руках, палец у спусковой скобы, дуло вперёд. Каждый шаг требовал внимания — под снегом могли быть корни, камни, провалы в земле. Он не мог позволить себе упасть, подвернуть ногу, сломать что-то. Здесь, в одиночку, даже растяжение становилось приговором.

Марк вышел на дорогу, постоянно оглядываясь, и затаился у ближайшей брошенной машины. Он вертел головой: назад, в стороны, наверх, туда, где меж деревьев виднелось небо. Ничего. Ни движения, ни звука. Лес был мёртв.

Это было странно. Обычно даже зимой можно было уловить хоть что-то — треск веток под копытами оленя, далёкий лай лисы, шорох совиных крыльев. Теперь ничего. Волки исчезли недавно — может, ушли дальше в горы, а может, просто вымерли от голода, как люди. Птиц не было. Даже вороны, всегда находившие падаль, куда-то пропали.

Тишина давила сильнее любого шума. Она была неправильной, чужой, словно мир вокруг затаил дыхание и ждал, когда Марк совершит ошибку. Он достал флягу, отпил немного и двинулся дальше, сжимая винтовку крепче.

Через полчаса он миновал госпиталь и вышел к перекрёстку. Марк с грустью посмотрел влево, вспомнил про старика и повернул направо. В тот же миг его накрыл порыв ветра.

Резкий. Холодный. Он ударил в лицо, как пощёчина, и Марк зажмурился, опустив голову. Снег поднялся с земли, закружился в воздухе, и видимость мгновенно упала. Марк остановился, поднял воротник куртки, натянул шарф выше, закрывая лицо. Ветер усиливался. То, что началось как порыв, превратилось в постоянный поток, воющий меж домов, сбивающий с ног.

Метель.

Марк не ожидал её так быстро. Утром небо было серым, но спокойным, и ничто не предвещало бури. Теперь облака сгустились, опустились так низко, что казалось — можно дотянуться до них рукой. Снег валил густо, плотными хлопьями, залепляя очки, забиваясь в складки одежды.

Температура падала. Марк чувствовал, как холод просачивается сквозь слои ткани, добирается до кожи, до костей. Пальцы в перчатках начали неметь, и он сжал их в кулаки, пытаясь разогнать кровь.

Идти стало труднее. Ветер бил в спину, толкал вперёд, потом разворачивался и бил в лицо, заставляя останавливаться и прикрываться руками. Видимость упала до нескольких метров — Марк различал лишь здания вокруг, размытые силуэты в белой пелене, и дорогу под ногами, медленно исчезающую под свежим снегом.

Он шёл, считая шаги, чтобы не сбиться с пути. Сто шагов вперёд. Остановка. Осмотреться. Убедиться, что дорога всё ещё здесь, а знаки на столбах верные. Потом снова сто шагов. Ветер выл, как живой, и в нём слышалось что-то почти человеческое — крики, стоны, голоса, зовущие из темноты.

Марк не слушал их. Знал, что это просто ветер, просто звуки, которые мозг превращает в слова, когда слишком долго один. Но иногда, когда порыв был особенно силён, ему казалось, что кто-то зовёт его по имени.

Он остановился, прислонился к дереву, переводя дыхание. Лёгкие горели от холодного воздуха, каждый вдох был как глоток ледяной воды. Марк снял перчатку, достал флягу, сделал глоток. Вода оказалась холодной, почти замёрзшей, но она помогла. Он закрыл флягу, сунул обратно в рюкзак, надел перчатку.

Погода менялась слишком быстро без воздействия человека, а мир возвращался к первобытному состоянию — к тому времени, когда его населяли только хищники и стада животных. Марк представил, как внезапно из-за угла появляется давно вымерший мамонт, и усмехнулся.

Усмешка быстро сменилась страхом. Температура продолжала падать, и одежда уже не спасала. Холод заполнил пространство между слоями, добрался до тела и впился сотней игл в кожу. Марк понял, что нужно укрыться и переждать метель.

Здание появилось внезапно, как мираж в белой пустыне. Марк едва не налетел на него — серая стена, разбитая витрина, осколки стекла под снегом. Он остановился, вглядываясь сквозь метель. Магазин. Небольшой, одноэтажный, с вывеской, которую уже невозможно было прочесть.

Марк не колебался. Он направился к разбитой витрине, перешагнул через раму и ввалился внутрь.

Внутри было темно и тихо. Ветер гулял по помещению, но не так яростно, как снаружи — скорее, как призрак, скользящий меж стеллажей и полок. Марк остановился, переводя дыхание, и огляделся.

Магазин тканей.

Стеллажи тянулись вдоль стен, забитые рулонами — ситец, шёлк, бархат, всё покрыто толстым слоем пыли. Некоторые рулоны упали, раскатились по полу, ткань волочилась по грязному линолеуму. Манекены стояли в углах, безголовые, в недошитых платьях, и смотрели в никуда пустыми торсами.

Марк прошёл дальше, подальше от витрины, туда, где ветер не доставал. Нашёл угол за прилавком, где стеллаж закрывал от сквозняка. Снял рюкзак, поставил винтовку рядом, опустился на пол, прислонившись спиной к стене.

Тишина мгновенно обрушилась на него, окутала, как одеяло. Только ветер снаружи, далёкий вой да собственное дыхание — тяжёлое, хриплое. Марк закрыл глаза на несколько секунд, позволяя себе расслабиться. Не до конца. Никогда до конца. Но достаточно, чтобы пальцы разжались, чтобы плечи опустились, чтобы напряжение последнего часа чуть ослабло.

Он открыл рюкзак, достал туристическую плитку, газовый баллон. Прикрутил баллон, поставил плитку на пол, зажёг. Синее пламя вспыхнуло — маленькое, но живое. Марк смотрел на него несколько секунд, завороженный. Огонь был редкостью. Огонь был жизнью.

Он достал котелок, вышел к витрине, набрал снега, вернулся. Поставил котелок на плитку и принялся ждать. Снег таял медленно, превращаясь в воду, вода начала нагреваться, и над котелком пошёл пар. Марк достал из кармана куртки пакетик растворимого кофе, высыпал его в воду, размешал ложкой.

Запах ударил сразу — горький, тёплый, знакомый. Марк вдохнул и почувствовал, как что-то внутри сжалось, а потом отпустило. Кофе. Он не пил его неделю, экономил, растягивал запасы, но сейчас, в этом холодном магазине, посреди метели, кофе был не роскошью, а необходимостью.

Он налил половину в кружку, половину перелил в термос. Закрутил крышку, сунул термос обратно в рюкзак. Взял кружку в руки, чувствуя, как тепло медленно проникает сквозь перчатки. Сделал глоток.

Горячо. Горько. Почти обжигающе. Но хорошо.

Марк закрыл глаза и сделал ещё один глоток. Тепло растекалось по телу, добиралось до желудка, расходилось оттуда по венам, по мышцам. Пальцы начали оттаивать, покалывая, словно иголками. Он сжал кружку крепче, грея руки.

Иногда, чтобы выжить, достаточно чашки кофе.

Марк думал об этом часто. О том, как мало на самом деле нужно, чтобы продолжать. Не города, не цивилизация, не комфорт. Просто тепло. Просто еда. Просто момент, когда можно остановиться и не бежать.

Он допил кофе, поставил кружку на пол, схватил один из рулонов ткани с полки — толстый бархат, тёмно-синий, пыльный, но сухой. Закутался в него, как в одеяло. Ткань пахла старостью, плесенью, но была тёплой, и Марк чувствовал, как холод медленно отступает.

Он сидел, прислонившись к стене, укутанный в бархат, и смотрел на плитку. Синее пламя подрагивало, отбрасывая слабый свет на стены, на стеллажи, на манекены в углах. Тени двигались, словно живые, и в этом движении было что-то почти успокаивающее.

Марк позволил себе закрыть глаза. Не спать. Просто отдохнуть. Несколько минут. Может, десять. Ровно столько, сколько нужно, чтобы тело восстановилось, чтобы холод ушёл окончательно, чтобы пальцы снова могли держать винтовку.

Ветер снаружи продолжал выть, но Марк почти не слышал его. Он слушал тишину внутри — тишину магазина, тишину собственного дыхания, тишину мира, который остановился, и вдруг эта тишина изменилась.

Марк открыл глаза. Ветер стих. Вой, сопровождавший его последние полчаса, исчез так же внезапно, как и начался. Марк выпрямился, прислушиваясь. Ничего. Только тихое потрескивание плитки да далёкий скрип металла где-то на улице.

Метель закончилась.

Марк встал, сбросив ткань с плеч, подошёл к витрине. Снег перестал падать. Облака начали расходиться, и сквозь разрывы пробивался слабый свет — не солнце, но что-то близкое к нему. Видимость вернулась.

Он вернулся к углу, погасил плитку, убрал её в рюкзак. Накинул лямки на плечи, взял винтовку, проверил магазин. Всё на месте. Всё работает.

Марк посмотрел на рулон бархата, который согрел его. Он мог бы взять ткань с собой, но рюкзак был уже тяжёлым, и каждый лишний килограмм имел значение. С тяжёлым сердцем Марк оставил ткань там, где она лежала.

Он вышел из магазина, перешагнул через раму витрины и выбрался на дорогу. Воздух был холодным, резким, как лезвие. Марк вдохнул полной грудью — лёгкие обожгло. Город после метели выглядел иначе, чище, что ли. Снег засыпал грязь, мусор, следы крови на асфальте. Всё стало белым, ровным, почти невинным. Почти.

Марк шёл по дороге, ведущей к резиденции, и видел, как город медленно просыпается после метели. Не живёт — просто шевелится, как труп, в котором завелись черви. Где-то вдалеке скрипнула дверь. Где-то упал кусок льда с крыши. Звуки были редкими, но они были, и это значило, что город не совсем мёртв.

Библиотека появилась слева, когда Марк свернул на центральную улицу. Он замедлился, инстинктивно прижавшись к стене ближайшего дома. Достал бинокль, навёл на вход и выдохнул с облегчением — там было пусто.

Двери распахнуты настежь, снег намело внутрь сугробами, но никакого движения. Реверсанты, заполнившие библиотеку вчера, исчезли. Марк опустил бинокль, нахмурившись. Это было странно. Реверсанты не уходили просто так. Они оставались там, где находили добычу, или там, где был звук, движение, что-то, привлекавшее их внимание. А библиотека вчера кишела ими.

Интуиция, та самая, что держала его в живых всё это время, подсказывала одно: главная дорога — ловушка. Идти мимо библиотеки было опасно. Возможно, реверсанты просто затаились в тёмных недрах здания и появятся, услышав его шаги по свежему снегу.

Марк прислушался к интуиции, развернулся и пошёл в обход, свернув в переулок. Переулки были узкими, забитыми снегом. Машины стояли у обочин, погребённые под белым покрывалом. Окна домов зияли чёрными провалами, и Марк старался не смотреть внутрь. Знал, что там может быть. Знал, что иногда незнание лучше.

Он обходил сугробы, особенно те, где виднелся чёрный полиэтилен. Мешки. Большие, тяжёлые, сваленные в кучи на углах улиц, у подъездов, в парках. Марк знал, что внутри. Знал, не заглядывая. Тела. В первые дни, когда люди ещё пытались соблюдать порядок, их складывали в мешки, надеясь, что кто-то заберёт, похоронит, сожжёт. Никто не забрал. Мешки остались, и теперь они были частью пейзажа — как памятники, скамейки, фонари.

Жёлтая лента вирусного заражения колыхалась на ветру, натянутая между столбами. “Карантинная зона. Вход запрещён”. Буквы выцвели, лента порвалась во многих местах, но она всё ещё держалась — бессмысленная, никому не нужная.

Резиденция появилась через полчаса. Марк остановился на краю площади, глядя на неё.

Белый дом. Так его называли в городе — за цвет стен, за колонны, за то, что там отдыхали важные люди. Теперь белый стал чёрным. Стены почернели от огня, окна разбиты, балконы обвалились. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось небо. Дом был мёртв, как всё остальное.

Ворота были заблокированы. Машина скорой помощи врезалась в них — белая, с красным крестом на боку, теперь почти невидимым под слоем грязи и снега. Передняя часть смята, капот вздыблен, радиатор разорван. Машина застряла наполовину внутри, наполовину снаружи, и ворота, согнутые от удара, зажали её, как тиски.

Марк медленно подошёл ближе. Винтовка в руках, палец на спусковой скобе. Он обошёл машину, заглянул в салон через разбитое окно — там было пусто.

Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Только пустые сиденья, разбросанное оборудование — капельницы, бинты, пустые ампулы на полу. Марк нахмурился. Парамедики должны были быть здесь. Машина врезалась, значит, кто-то её вёл. Но тел не было.

Может, они ушли. Может, их забрали. Или может, они сами стали реверсантами и бродят где-то по городу в белых халатах, со стетоскопами на шее.

Марк отогнал мысль и полез в салон.

Внутри пахло плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Марк зажал дыхание, пробираясь меж сидений. Перелез в заднюю часть, где стояли носилки, потом к задним дверям. Они были заклинены, но Марк упёрся ногой в раму и толкнул. Двери поддались со скрежетом, распахнулись.

Марк выпрыгнул наружу и оказался на территории резиденции.

Двор был большим, вымощенным плиткой, теперь скрытой под снегом. Фонтан в центре замёрз — вода превратилась в ледяную скульптуру. Статуи стояли вдоль дорожек: ангелы, нимфы, какие-то абстрактные фигуры, все покрыты снегом, как саваном.

Марк осмотрелся. Здание резиденции возвышалось перед ним — чёрное, обугленное, мёртвое. Но структура держалась. Стены стояли, лестница, ведущая к главному входу, была цела. Может быть, внутри что-то сохранилось. Может быть, архив. Или карта.

Внутри было темно. Марк вошёл через главный вход — двери были сорваны с петель, валялись в стороне, обугленные, искорёженные. Холл встретил его тишиной, давящей, как толща воды. Стены были чёрными от копоти, потолок провалился в нескольких местах, и сквозь дыры проникал тусклый свет. Люстра, когда-то, наверное, роскошная, лежала на полу разбитая — хрустальные осколки разбросаны по мрамору.

Марк осторожно ступал, обходя обломки. Винтовка в одной руке, фонарик в другой. Луч света скользил по стенам, по полу, выхватывая из темноты детали — перевёрнутый стол, сгоревший диван, портрет в золочёной раме, лицо на котором почернело до неузнаваемости.

Пахло гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Марк узнал этот запах. Смерть. Она была здесь, пропитала стены, пол, воздух.

Он двинулся дальше.

Первый этаж был лабиринтом коридоров и комнат. Марк заглядывал в каждую — быстро, методично. Кабинеты были пустыми: столы перевёрнуты, шкафы распахнуты, бумаги разбросаны по полу. Он поднимал некоторые, просматривал. Приказы. Отчёты. Письма. Всё это когда-то имело значение. Теперь просто мусор.

Ничего нужного.

Марк поднялся на второй этаж. Лестница скрипела под ногами, и каждый звук отдавался эхом. Наверху было тише. Огонь не добрался сюда так сильно — стены были почти целыми, окна не все разбиты. Коридор тянулся вперёд, двери по обе стороны. Марк проверил первую, вторую, третью. Спальни. Пустые.

Последняя дверь в конце коридора была массивной, дубовой, с бронзовой табличкой. Марк поднёс фонарик. «Кабинет Президента».

Он толкнул дверь. Она поддалась легко, будто ждала.

Кабинет уцелел. Не полностью, но почти. Окно было разбито, снег намело на подоконник, но мебель стояла на местах. Большой письменный стол, кожаное кресло за ним, книжные шкафы вдоль стен. Портрет на стене — мужчина средних лет в костюме, с улыбкой, которая теперь казалась насмешкой.

Марк обошёл стол и опустился в кресло. Кожа была холодной, потрескавшейся, но кресло держало. Он откинулся назад, глядя на комнату с этой точки — с точки человека, который когда-то принимал здесь решения. Важные решения. О деньгах, о законах, о судьбах людей.

Горькая ирония.

Все эти решения не имели значения теперь. Мир, который этот человек пытался контролировать, рухнул, и кресло, в котором сидел Марк, было единственным, что осталось от его власти.

Марк наклонился вперёд и принялся перебирать бумаги на столе. Письма. Доклады. Планы развития города. Он бросал их на пол одну за другой. Прошлая власть была мусором. Ему нужны карты. Документы. Что-то, указывающее на бункер.

Ничего.

Марк выдвинул ящики стола. Пустые. Кто-то уже был здесь, обыскивал, забирал всё ценное. Или то, что казалось ценным в те последние дни.

Он встал, обошёл стол, посмотрел на стену. Портрет висел криво. Марк подошёл ближе, сдвинул раму.

За портретом был сейф.

Стальная дверца, кодовый замок. Но дверца была приоткрыта. Марк потянул её на себя — сейф распахнулся со скрипом.

Внутри лежала одна папка.

Марк достал её. Руки дрожали. Не от холода. От предчувствия. Он открыл папку, направил фонарик на первую страницу.

Планы полёта.

Координаты. Маршруты. Точки дозаправки. Марк пробежал глазами по строчкам, переворачивал страницы, ища конечную точку. Нашёл.

“Каньон Либерти. Финальная посадка”.

Марк замер. Смотрел на слова, не веря. Каньон Либерти. Он знал это место. Читал о нём, видел фотографии. Гранд-Каньон, но меньше, на западе страны. Далеко. Очень далеко.

Он перевернул страницу. Карта. Маршрут, отмеченный красной линией. От города, где он находился сейчас, через десять штатов, через пустыни, горы, реки. Тысячи километров.

Марк опустился обратно в кресло, держа папку в руках. Смотрел на карту, на красную линию, тянущуюся через всю страну. Теперь всё стало ясно. Почему карты, найденные в библиотеке, не совпадали. Почему он не мог найти бункер здесь, в области, в городе. Потому что бункера здесь не было. Он был там. На другом конце страны.

Мария улетела туда. На том вертолёте. По этому маршруту. И если она жива, то она там.

Марк закрыл папку, положил её на стол. Посмотрел в окно — на город внизу, на серые крыши, на белые улицы. Отсюда до каньона было дальше, чем он мог себе представить. Пешком — месяцы. Может, год. Если дороги проходимы. Если реверсантов можно обойти. Если зима не убьёт его раньше.

Но вертолёт.

Марк посмотрел на госпиталь, видимый в разрыве меж зданий. Вертолёт на крыше. Почти целый. Нужна только деталь. Одна чёртова деталь. Если он найдёт её, если починит вертолёт, то сможет полететь. Может, не до каньона. Может, хватит топлива только на половину пути. Но это будет больше, чем пешком. Это будет шансом.

Марк встал, взял папку, сунул её в рюкзак. Обошёл кабинет последний раз, проверяя, не пропустил ли чего. Ничего. Только мусор прошлого.

Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, вышел из резиденции. Пересёк двор, пролез обратно через скорую помощь и оказался снаружи.

Глава 3

Обратный путь казался легче. Марк шёл теми же переулками, пересекал те же дворы, огибал те же заснеженные машины, но что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Папка с планами полёта лежала в рюкзаке, и её вес был почти неощутимым, но значимым, как талисман. Цель появилась. Не расплывчатая, не абстрактная — конкретная. Каньон Либерти. Мария.

Его шаги были увереннее. Плечи не так сутулились под тяжестью рюкзака. Даже холод, который всё ещё пробирался сквозь слои одежды, казался не таким жестоким. Марк поймал себя на мысли, что почти улыбается — странное, забытое ощущение, которое тут же вызвало у него подозрение. Радость была опасной роскошью. Она притупляла бдительность.

Он прошёл мимо магазина тканей, где останавливался во время метели. Окно было таким же разбитым, рулоны ткани лежали там же. Марк не стал заходить — времени на остановку не было. Нужно было вернуться к домикам, забрать снегоход и подняться в отель до темноты. А потом планировать.

Вертолёт.

Мысль о нём не отпускала Марка с самого момента, как он нашёл планы полёта. Вертолёт перестал быть просто символом надежды, чем-то далёким и недостижимым. Теперь он был инструментом. Средством. Единственным способом преодолеть тысячи километров, которые отделяли его от Марии.

Но вертолёт был неисправен. Марк помнил, как осматривал его месяц назад, когда только прибыл в город. Двигатель цел, корпус не повреждён, топлива хватит на несколько часов полёта. Но лопасть. Одна из лопастей была сломана — треснута посередине, согнута под неестественным углом. Без замены вертолёт был просто грудой металла.