Офицерский романс. Из огня да в полымя

Есаул заразительно засмеялся.

– Мне бабка моя нагадала, что буду воевать всю свою жизнь, до самой старости. А погибну в бою на четвертой войне. Как видишь, еще не все войны прошел. И до старости далеко, хотя усы вон седые. Я ведь поручик, потомственный казак. Прадед мой Новочеркасск строил. У деда три турецких войны за плечами. Отец. Тот вышел в офицеры, дослужился до подъесаула. Определил меня в казачий кадетский корпус. Ростовское военное училище я окончил в девятьсот третьем, аккурат к войне подгадал. Крест за Ляонян имею. Батю моего в четырнадцатом убили в Восточной Пруссии. Мать осталась да сестры. Не знаю, живы ли?

Есаул погрустнел, но грусти его хватило ненадолго. Он вновь наполнил стаканы, тряхнул своим чёрным чубом.

– Ничего, брат! Глядишь, повезет мне на Дон вернуться. Поживу еще, не сразу же к стенке поставят. А война? Раз бабушка предрекла, так и будет. Поживем! И ты смотри, парень, я за тебя перед Богом поручился. Не подведи. Помни, ты не самурай какой, а русский офицер!

Последние слова Арапов выкрикнул так, что за забором залаяли проснувшиеся собаки.

В июне пришла очередь Антона покидать госпиталь. Он был полон решимости воевать до конца, а там – как Бог пошлет. И так сложилось, что погибнуть ему время еще не пришло.

Дед выслушал внука, не перебивая, а затем сказал:

– Хороший человек этот твой есаул. Все правильно рассудил. Я ведь почти всю жизнь прожил при старом режиме, как сейчас говорят. Видел, как неповоротлива и косна наша власть. Потому и принял новую, как неизбежность. Надо жить, внучек, надо. Назло всему! Дядьку своего слушай. Возможно, он прав и другого пути нет. Ты у нас один остался, с тебя и спрос.

Из двух двоюродных братьев Антона младший, Константин, погиб на фронте в шестнадцатом, а старший, Анатолий, оказывается, призванный как военспец, служил в Красной армии с осени восемнадцатого, командовал пехотным полком и был смертельно ранен во время войны с Польшей под Львовом. Антон был для Изломиных единственным продолжателем рода. И все желали ему поскорее жениться и завести детей. Уезжая в Москву, он легко пообещал старикам скорых правнуков, а вот выполнить свое обещание смог гораздо позже, уже после смерти деда.

Третья глава. Разговор на Лубянке

С тех пор, как в дом № 2 на Лубянке, принадлежавший ранее страховому обществу «Россия», вселилась ВЧК, позднее переименованная в ОГПУ, он стал пользоваться среди москвичей дурной славой. По городу ходили слухи о расстрелах во дворе дома, издевательствах и измывательствах над узниками внутренней тюрьмы. Что из этого было правдой, а что вымыслом, проверке не подлежало. Среди тех, кто побывал внутри, одни уже не вернулись, а другие предпочитали помалкивать. В любом случае московские обыватели стали обходить здание стороной. Антон однажды напрямую спросил дядю Митю о том, что на самом деле происходит внутри. И тот лишь заметил, что всякие слухи бывают чаще преувеличены, но основа для них имеется.

– Наше ведомство создано для борьбы с врагами Советской власти. Они вряд ли могут рассчитывать на пощаду, если, разумеется, не раскаются. А честным гражданам бояться нас не надо. Мы же не черти рогатые.

– Что же, у вас и ошибок не случается? – скептически спросил Антон.

– Ошибки бывают в любом деле. Этого не избежать. И все же мы стараемся соблюдать революционную законность.

– Общие слова, – усмехнулся Антон.

– Иных я тебе не скажу.

Дмитрий Сергеевич Столяров вспомнил этот разговор, когда шел в кабинет заместителя начальника Контрразведывательного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ Романа Александровича Пиляра. Он достаточно хорошо знал своего племянника, чтобы полностью осознавать опасность, которой тот будет подвергаться. Нет, у Дмитрия Сергеевича не было сомнений в лояльности Антона. Или в том, что тот не сможет выполнить возлагаемое на него поручение. С виду открытый и даже кажущийся немного наивным, племянник прошел хорошую школу выживания и при необходимости мог скрывать свои истинные мысли и чувства достаточно успешно. Знал дядя Митя и то, что Антон во время своего нахождения у белых служил в Крымском кавалерийском полку и занимался полевой разведкой. Так что у него был опыт, который сейчас мог пригодиться. Боялся Дмитрий Сергеевич совсем иного. Антон не был жесток в той мере, какая требовалось от сотрудников его ведомства. Приказ, требующий нарушения его морального табу, он просто отказался бы выполнять. Как за все годы войны и смуты племянник смог сохранить в себе подобную нравственную чистоту, дядя представить себе не мог. Но факт остается фактом, даже если предпочитать его не замечать. В двадцать первом году комэск Изломин, находясь в рейде, арестовал заведующего продовольственным отделом местного совета, который при исчислении продналога вымогал взятки, чем вызывал недовольство населения подвластных тому кишлаков. Дело вышло серьезным. Антона посадили под арест, и спасло его лишь то, что уездное Чека давно подозревало заведующего не только во взятках, но и в тайной помощи басмачам. При обыске в его доме нашли доказательства и первого, и второго. Поэтому Антона тогда выпустили из-под стражи.

Когда встал вопрос о привлечении племянника к проводимой ОГПУ операции, все эти данные были рассмотрены руководством. И утвердительное решение принял сам начальник Контрразведывательного отдела Артузов.

– Нам не нужны покорные исполнители, боящиеся ответственности, – веско сказал он. – Если этот товарищ подходит нам, мы привлечем его к работе.

Окончательный вердикт о пригодности выносил Пиляр. Это к нему должен был явиться вызванный повесткой Антон. Роман Александрович сам предложил присутствовать при этом разговоре Столярову. Пусть чувствует поддержку со стороны дяди. Значит, будет менее зажат. Сейчас, за несколько минут до появления Антона, Дмитрий Сергеевич зашел в кабинет и поприветствовал Пиляра, поднявшегося из-за стола и пожавшего ему руку. Столяров служил в Иностранном отделе и напрямую хозяину кабинета не подчинялся, но они были хорошо знакомы и раньше сотрудничали по разным вопросам. Дмитрий Сергеевич успел заметить, что на столе Пиляра лежало личное дело его племянника.

– Ты посиди, Дмитрий, вот здесь, на диване. Пожелаешь, что сказать – не молчи. Я не хочу вести разговор с нашим соискателем формалистски. Излишняя субординация не позволит открыть нюансы поведения.

Пиляр сдул с рукава приставшую пушинку. Он был одет в серый костюм-тройку, пошитый из тонкого твида, сидевший на нем безукоризненно. В вырез жилета был виден тщательно завязанный галстук из темно-фиолетового шелка. Столяров уселся на диван, пряча улыбку. Видный чекист умел и любил хорошо одеваться. Они едва успели выкурить по папиросе, когда дверь открылась, и секретарь, молодой человек в военной форме, доложил о приходе Изломина.

– Зови, – кратко бросил Пиляр и откинулся на спинку стула.

Антон вошел без излишней робости, быстро обежал глазами кабинет и остановился ровно на середине комнаты. Дмитрий Сергеевич едва поборол смех, рвущийся изнутри. Из уважения к ведомству дяди племянник лишь тщательно причесал волосы. Длинная челка волной падала на лоб до самых бровей и округло уходила на правый висок. Волосы также лежали на ушах, закручиваясь на затылке в завитки. Совсем не по моде, но Антону шло. Хорошо еще, что племянник, демобилизовавшись, сбрил усы, не то и правда был бы похож на знаменитого гасконца. В остальном, если не считать прически, перед ними стоял скромно и аккуратно одетый молодой человек. Темно-синий короткий пиджак с комсомольским значком на лацкане, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговичкой, те же льняные брюки и на ногах бежевые парусиновые туфли.

– Здравствуйте, – сказал он, выжидающе глядя на хозяина кабинета.

– Здравствуйте, товарищ Изломин. Проходите и присаживайтесь.

Пиляр радушно показал Антону на стул.

– Позвольте представиться: Пиляр Роман Александрович. А Дмитрия Сергеевича вам называть не надо. Не скрою, мне хотелось составить о вас мнение с вашей же помощью. Расскажите мне о себе. Знаю, знаю! Вы много раз заполняли всяческие анкеты и писали автобиографии. Бюрократизм, увы, никуда не делся. Вы просто поведайте нам о себе в свободной форме, простыми словами, без канцеляризмов. Кратко и по существу. Мне было бы интересно узнать, что вы сами считаете для себя важным. Хорошо? Тогда приступайте.

Антон пожал плечами. Этот жест означал, что если вам нужна моя биография, то, пожалуйста, я расскажу правду. На противоречиях не поймаете. Он стал говорить спокойно, даже отстраненно, позволяя себе и легкую иронию. Слушая его, Дмитрий Сергеевич был полностью удовлетворен. Мало того, что у парня хорошо подвешен язык, так еще и акценты ставит в нужных местах. Молодец, одним словом.

– Сейчас работаю в Единой трудовой школе имени Льва Толстого учителем немецкого языка. Вот, собственно, и все, – закончил свой рассказ Антон.

– Ну, кое-что Вы пропустили, – заметил, улыбаясь, Пиляр. – Обошли, так сказать, свои заслуги и награды.

Антон сделал удивленное лицо:

– Вы же сами попросили говорить о том, что считаю важным.

– Понятно, понятно, молодой человек, – веселым тоном продолжил Роман Александрович.

– И все же, объективности ради стоит заметить, что во время войны на Кавказском фронте в 1917 году Вы были награждены орденом Святой Анны четвертой степени и произведены в следующий чин. Да и во время службы у белых ваши товарищи по подполью в Крыму тоже отзываются о Вас хорошо. Вы много сделали для их безопасности, работая в контрразведке. Это дорого стоит. Про награждение именными часами в Туркестане Вы тоже умолчали. Но это я так, к слову. Мне импонирует, что Вы не кичитесь своими заслугами. И сегодня честно трудитесь на благо нашего народа, просвещаете юное поколение. Это достойно и вызывает уважение. Но порой мало просто честно выполнять свою работу. Приходит час, когда требуется отдать все свои силы для решения важного и трудного дела. Сейчас революционная необходимость требует привлечь вас, Антон Юрьевич, в наши ряды. Вы нам нужны.

Пиляр изучающе посмотрел на Изломина.

– Я понимаю, – сказал Антон. – Что от меня требуется?

– Начнем издалека, – скупо улыбнулся Пиляр. – Вы знаете, что часть наших бывших соотечественников добровольно или под давлением обстоятельств выбрали эмиграцию. Это дело их совести. Но они не все успокоились, угомонились, так сказать. Есть и те, кто и в изгнании продолжает клеветать и вредить, кто спит и видит, как залить Советские республики кровью. Они готовы устраивать террор и диверсии, вызвать повсеместный коллапс. В этом стремлении навредить нашему пролетарскому государству им помогают капиталистические страны, в окружении которых мы находимся. Вспомните международную конференцию в Генуе, когда Советская Россия практически оказалась в изоляции. Всё это делает современную внешнеполитическую ситуацию очень сложной. Против нас постоянно организовывают заговоры и терракты. Так, в мае в Швейцарии был убит полпред Воровский, ранены два других дипломатических сотрудника. Против наших торговых представительств в ряде стран Европы совершаются провокации. И мы вынуждены принимать ответные меры. Вот в связи с одной из операций по противодействию внешним и внутренним врагам нам и потребовалась ваша помощь. Согласны ли вы ее оказать, Антон Юрьевич? Скажите нам откровенно, как на духу. Если есть сомнения, то поделитесь ими. Поверьте, здесь сидят ваши друзья, которые готовы выслушать ваши сомнения.

Антон поднялся со стула:

– Я готов оказать всю возможную помощь, товарищ Пиляр. А сомнений особых нет. Кроме одного. Боюсь, подойду ли я вам?

– Подойдете, Антон Юрьевич, подойдете! Не сомневайтесь.

Пиляр вышел из-за стола и крепко пожал Изломину руку.

– Садитесь, продолжим наш разговор. Преамбула завершилась. Переходим к вопросу по существу. Вам должно быть предельно ясно: все, что вы сейчас услышите в этом кабинете, является государственной тайной. За ее разглашение вы не просто подвергнетесь уголовной ответственности. К вам будет применена высшая мера пролетарской защиты – расстрел. Уяснили?

– Я все понял.

– Вот и отлично! Итак, Антон Юрьевич. Ранее нашими тайными врагами в Москве была создана подпольная контрреволюционная организация. Мы очень быстро вышли на ее след, раскрыли, но не стали ликвидировать, а решили сохранить под нашим контролем. Эта организация называется МОЦР, то есть «Монархическое объединение Центральной России», и она имеет связи с белой эмиграцией. Наша цель – блокировать по возможности деятельность врагов из числа белоэмигрантов, а также поползновения иностранных разведок, воздействуя на них как раз с помощью данной организации. Если говорить кратко, то часть ее членов мы перевербовали, а другие же считают, что они действительно борются против Советской власти. И потому нам приходится создавать имитацию подпольной деятельности. Вам ясно?

– Да, конечно.

Пиляр удовлетворенно кивнул.

– Такая опасная контрразведывательная игра требует крайней осторожности и продуманности действий. Руководители МОЦР должны поддерживать видимость большой и разветвленной организации, обладающей большими возможностями. Иначе в чем ее ценность для наших врагов? Так вот, время от времени белоэмигрантские круги, решившие сотрудничать с МОЦР, направляют к нам своих людей. Можно назвать их проверяющими.

Были они в прошлом году. Ждем их и в этом.

Теперь поговорим о том, что будете делать лично вы. Мы введем вас в организацию. Как рядового члена. Познакомим со структурой и видами деятельности. За период адаптации Вы, Антон Юрьевич, сможете примелькаться среди членов МОЦР, стать своим. Затем военный руководитель организации, бывший генерал Потапов, сознательно участвующий в нашей игре, сделает вас своим личным порученцем. И ни у кого в МОЦР не должно возникнуть сомнений в том, что вы по праву заслужили такое высокое положение. Предположительно, к осени приедет гость, от мнения которого очень многое зависит. Это бывший офицер, белогвардеец, опытный и умелый враг. Вы будете рядом с ним. И очень возможно, что он станет вас проверять. Поэтому для нас очень важно, что в вашей биографии ничего не надо прятать или менять. Вы, Антон Юрьевич, должны будете отвечать на все его вопросы правдиво. И обманывать лишь в одном: вам придется стать убежденным врагом большевизма.

– Значит, у меня должна быть своя политическая платформа? Монархическая, полагаю?

Пиляр обменялся взглядом со Столяровым и широко улыбнулся:

– Вопрос Вы, Андрей Юрьевич, задали по существу. Чувствуется хватка. Нет, далеко не все члены организации отъявленные монархисты. Однако Вам придется, если понадобится, излагать свои взгляды. Причем последовательно. Не путаясь и не противореча самому себе.

Это и будет Вашим первым заданием. Попробуйте подобрать себе так называемое кредо. Главное – будьте убедительны в этой роли. Еще вопросы?

– Пока нет.

– Хорошо, зададите их после, если понадобится. Итак, я ввел Вас в курс дела. Работать же Вы будете под руководством другого человека, товарища Демиденко. Также у Вас будет свой куратор. Он и познакомит Вас во всех нужных подробностях с МОЦР. В своих действиях Вы будете отчитываться перед ним. Ваш дядя, как Вы, наверное, поняли, тоже находится в курсе всего происходящего. И в случае чего-то экстраординарного можете обращаться к нему. Вот, пожалуй, и все. В это здание Вы больше без нужды не ходите. Не нужно привлекать к себе внимание.

– Простите, а что будет с моей работой в школе?

– Давайте сделаем так. Пока лето, Вы будете в отпуске. А после него из школы вам придется уйти. Мы устроим ваш переход на работу, которую можно будет совмещать с Вашей основной деятельностью. Кстати, когда Вы уходите в отпуск?

– Послезавтра.

– Тогда спокойно работайте. В первый же день отпуска утром отправляйтесь вот по этому адресу.

Пиляр протянул Антону листок.

– Не потеряйте его! Он будет Вашим рекомендательным письмом.

Когда Антон вышел из кабинета, Пиляр сказал:

– Я думаю, товарищ Артузов прав. Твой племянник нам подойдет. Он тот, кто нам нужен в случае необходимости отправки кого-то за границу. Сдержан и себе на уме. Но что особенно ценно: настоящая военная косточка! Без дураков. Такому просто невозможно не поверить. Дмитрий Сергеевич, ты первое время присматривай за ним со своей стороны. Помогай, если нужно. Времени-то для подготовки у нас немного, и раскачиваться некогда.

– Конечно, я буду присматривать, – согласился Столяров. – Роман Александрович, почему ты не сказал Антону, кто его куратор?

– О, я сделал так совершенно сознательно. Хотел устроить твоему племяннику сюрприз. А заодно и маленькую проверку. Дмитрий, ты, пожалуйста, молчи. Посмотрим, как они будут взаимодействовать. Хорошо?

Столяров задумчиво кивнул.

– Хорошо, посмотрим.

Может, для Антона было бы лучше, не подойди он им? Эта мысль не оставляла Дмитрия Сергеевича, даже когда он вернулся к своей работе. Чувство, что на его глазах и при его попустительстве Антон вступил на канат, натянутый над пропастью, откуда очень легко упасть, еще долго не отпускало его. И Столяров, наверное, очень удивился бы, узнай он, о чем думал его племянник, возвращаясь на трамвае в школу.

Антон висел на поручне в середине вагона, стиснутый с боков так, что не мог пошевелиться, и широко улыбался, как человек, неожиданно вспомнивший что-то смешное. Эту реакцию вызвало воспоминание, связанное с хозяином кабинета, ведшего с ним беседу. Когда-то уже давно, дядя Митя рассказал ему байку времен Гражданской войны, очень похожую на правду. Якобы однажды Пиляр вел допрос одного австрийского подданного, обвиняемого в контрреволюционной деятельности. Тот утверждал, что ни в чем не виноват и его с кем-то перепутали.

– Но ведь вы граф? – спросил Пиляр.

– Да, граф. Австрийский граф. Однако какое это имеет значение? – удивился иностранец.

– Раз вы граф, то уже враг Советской власти. В этом и состоит ваше преступление. А иностранец вы или нет, значения не имеет, – отрезал тогда Пиляр. Ирония ситуации заключалась в том, что уважаемый чекист сам был по происхождению прибалтийским бароном.

«Как же все перемешалось», – подумал Антон. – «Лучше, чем гоголь-моголь. Что ж, товарищ будущий чекист, держи хвост пистолетом!».

Глава четвертая. Куратор

Куратор Антона жил в одном из доходных домов на Машковой улице, построенных относительно недавно: в самом начале века. Он был четырехэтажным и предназначался для людей со средним достатком. Поэтому украшений на фасаде дома не наблюдалось. Но сами стены в свое время оштукатурили и покрасили. Не ремонтировался он давно, в некоторых местах штукатурка отвалилась, и был виден красный кирпич. Дом стоял вплотную к другому такому же, и задний двор у них был общий. После революции, когда все доходные дома стали собственностью государства, начался период уплотнения жильцов. Хотя квартиры в этом доме не были большими и имели, кроме кухни, по три-четыре комнаты, а на четвертом этаже и вовсе по две, тем не менее подселение прошло и здесь.

Когда солнечным июльским утром Антон подошел к дому, то смог убедиться, что парадный вход был закрыт наглухо. Очевидно, еще со времен военного коммунизма. Жильцы и их гости пользовались запасным выходом, расположенным с другой стороны дома. Поэтому Антону пришлось обойти дом справа и через открытые решетчатые ворота войти во двор. Он прошел мимо развешенных повсюду веревок с бельем, миновал угольный подвал, рядом с которым играла стайка мальчишек, и добрался до двери. Снабженная пружиной, она была всегда закрыта, но это удобство приводило к тому, что внутри было темно. Лампочка в подъезде не горела, и тусклый свет проникал лишь из полукруглого окна над парадной дверью. К сожалению, окно давно не мылось, и стекла были серыми от пыли. По лестнице Антон взбежал на последний, четвертый этаж и перевел дух, осматриваясь. На лестничную клетку выходили двери четырех двухкомнатных квартир, тогда как на других этажах дверей было по три. Нужная ему квартира под номером 12 находилась как раз на четвертом. Все это Антон узнал у дворника во дворе, угостив того папиросой. Именно благодаря общительности дворника и не получилось сюрприза, задуманного Пиляром.

– В двенадцатой подселенных нет, – по собственной инициативе поведал ему дворник. – Там одна жилица проживает. Уж не знаю, по какой-такой причине, но одна и живет. Вот так.

Теперь Антон стоял перед дверью квартиры и крутил ручку механического звонка. Ему было слышно, как внутри зазвенел колокольчик. Через минуту-полторы послышался звук открываемого замка. За дверью стояла высокая красивая девушка, на вид лет двадцати-двадцати двух.

– Здравствуйте, – сказал Антон и улыбнулся как можно шире.

– Доброе утро! – откликнулась девушка. Серьезно и без улыбки.

Она выжидающе посмотрела на него. И Антон протянул ей листок.

– Товарищ Изломин? – уточнила она.

– Собственной персоной, – галантно склонил голову Антон.

– Проходите, пожалуйста!

Хозяйка посторонилась, пропуская гостя внутрь квартиры. Повесив кепку на вешалку в прихожей, Антон проследовал за девушкой в гостиную. Комната была просторной, с тремя окнами и, как стало модно говорить, знавала лучшие дни. Старые, местами выцветшие от солнца обои, скрипящий паркет, массивный посудный шкаф с царапинами на дверцах, узкий диванчик, обитый тканью «жаккард» в китайском стиле, этажерка с книгами, круглый столик на одной ножке, кожаное вольтеровское кресло с потрескавшимся истёртым сидением. Еще у среднего окна стоял обеденный стол с двумя стульями. Все это Антон ухватил беглым взглядом, сосредоточив свое внимание на хозяйке квартиры.

Барышня из Чека больше походила на модницу-студентку, чем на представительницу грозного ведомства. Ее черные волосы были коротко подстрижены и завиты в мелкие локоны, контрастно обрамлявшие бледное белое лицо. На нем выделялись большие и глубокие, цвета спелой вишни, глаза, безукоризненно прямой нос и строго сомкнутые, полные алые губы. Довершало ее облик светлое прямое платье с отложным воротником и низкой талией. На ногах телесного цвета чулки и узкие светло-коричневые туфли с ремешками, обвивающими тонкие щиколотки.

– Садитесь, – показала девушка рукой на кресло.

И Антон послушно устроился в нем.

Хозяйка села на диванчик напротив него и сказала:

– Давайте знакомиться. Меня зовут Елизавета Викентьевна Воронова. Я ваш куратор.

Она сделала паузу и эффектно закинула ногу за ногу, выставив на обозрение Антону открывшееся колено.

– Курите, – разрешила она, отметив, что Антон взялся было за коробку папирос, лежащих в кармане брюк, и тут же отдернул руку. – Не стесняйтесь. Пепельница на столе.

Антон раскрыл коробку и предложил Вороновой, но она отказалась. Когда он закурил, девушка сказала:

– Нам с вами предстоит работать вместе. И, конечно, я расскажу все, что необходимо, но чуть позже. А сначала давайте проясним наши будущие отношения. Про вас, Антон Юрьевич, я знаю то, что мне нужно для работы. И про происхождение, и про вашего дядю, и про ваши подвиги на фронте. А вот что вы должны знать обо мне. Это чтобы не заблуждаться на мой счет. Я из буржуазной семьи и жила в полном достатке. Потом революция. Хватила всякого по самое горло. С пятнадцати лет на улице. Нищенствовала, воровала, мошенничала. Прошла, как говорят, «Крым и рым9». Сытым и чистеньким не понять. Так что людей я ценю исключительно с точки зрения их полезности делу. Ваша полезность, извините, пока нулевая, а там видно будет. Фактура у вас подходящая. Думаю, справитесь.

– Спасибо!

– И еще! Вам придется забыть, что я женщина. Мы с вами будем только коллегами.

– Простите, – удивился Антон. – Я не собирался за вами ухаживать! С чего вы это взяли?

– Потому что все мужчины одинаковы. Собственники и эгоисты. Исключения только подчеркивают правило.

– Да уж, припечатали! Нечего сказать! Вы, часом, мизандрией10 не страдаете?

– Нет, не страдаю. Давайте-ка с вами договоримся отбросить все лишнее, что будет вредить нашему заданию, – продолжала она серьезным тоном. – Вам также придется привыкнуть к тому, что на людях я могу быть разной: приветливой, веселой, влюбленной, доброй, злой или вообще мегерой. Но это просто образ, фикция. Наедине у нас не будет никаких отношений, кроме деловых. Вы, верно, сейчас подумали, что не понравились мне? Так?

– Примерно.

– Вздор! У меня нет к вам никаких чувств. Это лишнее. Ненависть, любовь – все это чепуха. Чтобы взять какую-либо вещь на верхней полке шкафа, я поставлю стул. Он мне будет нужен на время. Затем я верну его на место и забуду о нем. Вам ясно, милейший Антон Юрьевич?

– Более чем, Елизавета Викентьевна. Я для вас как тот стул. Ценю вашу откровенность. Что же касается наших отношений, то я человек подневольный. Стул, так стул. И раз уж мы объяснились, давайте приступать к делу.