Вечная ночь

Эти ночные визиты – её тайная пытка и тайное утешение. Она не может прикасаться к ним так, как хотела бы, не может обнять их, не может целовать, не причиняя им боли. Её прикосновение – это ледяной приговор, её объятия – смертельные сети. И это понимание, это осознание своей неспособности быть настоящей матерью, становится ещё одной каплей яда в её уже и без того отравленной чаше бессмертия. Её любовь к ним – это призрачная тень, вечная мука, постоянное напоминание о цене, которую она заплатила за вечную жизнь.

Елизавета стоит над спящими детьми, её дыхание едва шевелит пряди волос Бена. Свет луны рисует на её лице призрачные тени, усиливая и без того неестественную бледность.

– Мои ангелы… мои невинные, спящие ангелы… Как же вы сладко спите… Не знаете вы, что скрывается за этими стенами, что таится в темноте, что пожирает меня изнутри. Вы не чувствуете моего холода, не ощущаете ледяного дыхания смерти, которое окружает вас. Адель… моя Адель… – Её голос срывается, в нём слышится боль, пронзительная и невыносимая. – Я отдаю вам всё, что у меня осталось… Или почти всё… Часть меня, самую светлую, самую чистую часть… уже никогда не вернётся. Я отдала её… за вас… за вас двоих… за возможность увидеть ваши лица, услышать ваш смех… И всё это – ложь. Пустая оболочка, красивый фантом, который не способен на настоящую любовь.

– Бен… мой Бен… – Её взгляд останавливается на спящем сыне, в нём – отчаяние и страх. – Ты так похож на Виктора… на того Виктора, которого я любила… которого я потеряла… Ты не должен узнать правды… не должен почувствовать моего холода, не должен увидеть монстра, который прячется под маской матери. Твой взгляд… иногда в нём мелькает что-то… что-то похожее на страх… Ты чувствуешь… Ты чувствуешь что-то неладное… И я… я боюсь этого момента, боюсь того дня, когда ты всё поймёшь… когда ты увидишь меня такой, какая я есть на самом деле… пустую… холодную… мертвую…

– Восемь лет… ещё восемь лет до твоего совершеннолетия… восемь лет, которые я проведу, дрожа от страха… от страха, что ты отвернёшься от меня… что ты возненавидишь меня… что ты… – Её голос затихает, слёзы, или что-то похожее на слёзы, проступают на её фарфоровой коже. – Что ты узнаешь, кто я… кто я на самом деле… и что я сделала… чтобы сохранить вас… чтобы сохранить эту ложь… эту ужасную, леденящую душу ложь… Адель… прости меня… прости… – Она выпрямляется, её взгляд вновь становится пустым, ледяным, и она медленно, бесшумно удаляется, оставляя детей в своей вечной, холодной тени.

Елизавета стоит, подобная призраку, у изголовья спящих детей. Луна, пробиваясь сквозь витражи, окутывает её фигуру в бледный, почти неземной свет, подчёркивая её нечеловеческую красоту и усиливая жутковатое впечатление от её бледной, как фарфор, кожи. Тёмные круги под глазами – глубокие впадины, словно высеченные в мраморе, говорят о бессонных ночах, проведённых в борьбе с вампирской сущностью. Её губы, когда-то яркие и соблазнительные, теперь сжаты в тонкую линию, а на них прилипла тонкая плёнка чего-то похожего на слёзы – холодные, как капли застывшей воды, блестящие, как кристаллы льда. Её взгляд, застывший в немом отчаянии, то и дело скашивается с Бена на Адель и обратно.

Бен, свернувшись калачиком под тонким шерстяным одеялом, спит беспокойно. Его рыжеватые волосы, светлее, чем у отца, почти медно-рыжие, рассыпаны по подушке, как рассыпанные солнечные лучи. Веснушки, словно золотистые пылинки, покрывают его нос и щёки. Его губы слегка приоткрыты, выдыхая ровный, спокойный вздох. Длинные ресницы отбрасывают тень на его ярко-голубые глаза, похожие на летний день. Руки сжаты в кулачки, но пальцы немного расслаблены, свидетельствуя о глубоком, хотя и не спокойном, сне. Даже во сне на его лице проступает некоторая задумчивость, не по годам взрослая грусть, скрытая за беспечным лицом десятилетнего мальчика.

Адель спит рядом, её темно-русые волосы распущены и свободно рассыпаны по подушке, как ручей золотистого шёлка. Её лицо, тонкое и изящное, похоже на фарфоровую маску, такое же бледное, но с нежным, едва заметным румянцем на щёках. Длинные ресницы отбрасывают тень на её светло-голубые глаза, в которых отражается спокойствие глубокого сна. Её руки спокойно лежит вдоль тела, пальцы слегка сжаты. В её позе есть что-то ангельское, хрупкое, неземное. Но если присмотреться повнимательнее, можно заметить небольшое смятение в её бровей, небольшой намек на беспокойство, скрытый в глубине её сна.

Елизавета, словно зачарованная, наблюдает за ними. В её серых глазах смешались любовь и страх, отчаяние и надежда. Она видит в них отражение своей утраченной жизни, своей утраченной человечности. Каждая минута, проведённая рядом с ними, – это и мука, и утешение одновременно. Она знает, что не может оставаться с ними навсегда, что её вампирская сущность постепенно берёт верх, но пока она может, она будет охранять их сон, будет наблюдать за ними, словно ангел-хранитель, обречённый на вечную муку. Её слёзы, холодные и блестящие, падают на подушку, не оставляя следов, подобные призрачным каплям росы на лепестках увядающего цветка.

Глава 3 "Сделка с дьяволом"

Тронный зал погрузился в густую тьму. Единственным источником света были несколько мерцающих свечей на огромном, пыльном столе, их пламя дрожало, отражаясь в пустых глазницах портретов предков на стенах. Виктор, король, сидел на своём троне, погружённый в тяжёлое молчание. Его одежда, когда-то богатая и блестящая, теперь помята и поношена, точно отражая его упадок. Его лицо, истощённое и бледное, было замаскировано тенью, словно он сам старался спрятаться от собственного отражения. Он был один, окружённый тишиной и пустотой, только эхо его собственных мыслей отдавалось в обширном зале.

Внезапно, из глубокой тени, выступающей из углов и затенённых нишах, вышла фигура. Высокий, стройный мужчина с длинными, словно серебряные струи, волосами, медленно прошёл через зал. Его движения были плавными, грациозными, почти кошачьими. Его лицо, бледное и красивое, было безжизненно спокойно, но в глубине его тёмных, как черный обсидиан, глазах плясали искры холодного удовольствия.

– Король Виктор, – прозвучал голос, низкий и мелодичный, словно звуки старинной флейты. – Результат нашей сделки интересует меня не менее, чем вас.

Виктор медленно поднял голову, его взгляд встретился с взглядом мужчины. Его губы сжались в тонкой линии.

– Ты, – прошипел он, его голос был слабым, и в нём слышалась смесь ужаса и отчаяния. – Ты смел явиться сюда.

Мужчина улыбнулся, и его улыбка была холодной и пренебрежительной.

– Джаспер, – представился он, слегка наклонив голову. – Я пришёл, чтобы увидеть свой трофей. Его взгляд остановился на портрете Адель, и в его глазах зажглись холодные искры охотничьего удовольствия. – Моя будущая невеста… Она прекрасна, не правда ли?

Виктор сжал кулаки, его тело дрожало от злости и бессилия. Он понял, что стал пешкой в чужой игре, и плата за его сделку была намного выше, чем он представлял себе. Он оказался в ловушке, из которой ему уже не выбраться. Он был разбит, унижен, и все его надежды растаяли, как дым. А Джаспер, улыбаясь, наслаждался своей победой.

Джаспер сделал шаг к трону, его длинная, светлая коса скользнула по плечу. Свет свечей играл на его бледном, почти прозрачном лице, подчёркивая резкость скул и глубину тёмных глаз.

– Приятно видеть, что ты ещё жив, Виктор. Хотя, признаюсь, я ожидал худшего. Твоя сделка… немного затянулась.

– Я выполнил свою часть договора. Адель… она вырастает… – Его голос – хриплый шёпот.

– Растёт? Прекрасно. Скоро она станет достаточно… зрелой. Ты представлял себе это иначе? Думал, я просто заберу её и всё? Нет, мой дорогой Виктор, это искусство, целое действо. Наблюдать за её взрослением, чувствовать, как она расцветает… это куда приятнее. – Улыбка растягивается, обнажая острые, как лезвия, зубы.

– Ты… ты наслаждаешься этим? Её невинностью?

– Невинность – это всего лишь иллюзия, Виктор. Она скоро исчезнет. А вот её красота, её жизненная сила… вот это настоящее искусство. И ты, мой дорогой король, помог мне его создать.

– Я не знал… я не представлял… – Сжимая кулаки.

– Незнание не освобождает от ответственности. Ты заключил договор с тем, кого не смог понять. Теперь, пожинай плоды. Хотя… – Джаспер приблизился, его голос стал ещё ниже, почти шёпотом – я готов сделать тебе одолжение. Ты можешь наблюдать за свадьбой. С дальнего расстояния, конечно. В конце концов, ты же хотел обеспечить своей дочери хорошее будущее. Разве нет?

– Ты монстр. – Его голос дрогнул.

– Возможно. Но я – художник. И твоя дочь – мой шедевр. Подожди и увидишь. Я обещаю, ты будешь в восторге. Или, по крайней мере, сильно разочарован. Это тоже интересно. – Смеётся, холодный, пронзительный смех.

Джаспер отступил назад, его фигура растворилась в тени, оставив Виктора одного в холодном, пустом тронном зале, окруженного лишь эхом его собственного отчаяния.

Джаспер бесшумно скользнул в покои Адель, его длинные серебристые волосы струились за спиной, подобно водопаду лунного света. Комната была погружена в полумрак, лишь тонкий луч луны, пробиваясь сквозь витражное окно, освещал спящую девочку. Адель лежала на кровати, её лицо, нежное и хрупкое, было обрамлено распущенными темно-русыми волосами. Джаспер замер на пороге, любуясь её ангельским обликом. Его сердце, если у него вообще было что-то подобное человеческому сердцу, не дрогнуло, но в его глазах, обычно холодных и безжизненных, мелькнуло что-то похожее на любопытство, граничащее с хищническим интересом.

Он приблизился, его шаги были тише шепота, и остановился рядом с кроватью. Не удержавшись, он протянул руку, его длинные, бледные пальцы коснулись тонкой, нежной шеи Адель. Холод его прикосновения, словно ледяной ручей, пробежал по коже девочки. Адель вздрогнула, её глаза медленно открылись, и в них застыл ужас, смешанный с непониманием.

– Кто вы? – прошептала она, её голос был хриплым от сна.

Джаспер улыбнулся, и его улыбка была холодной, как зимний ветер.

– Не бойся, моя дорогая невеста, – прошептал он, его голос был мелодичным, но в нём чувствовалась угроза. – Я Джаспер. Твой жених.

Глаза Адель расширились. Она попыталась отстраниться, но Джаспер крепче сжал её шею, не причиняя ей боли, но заставляя её чувствовать его власть.

– Невеста? – прошептала она, в её голосе звучал ужас и неверие. – Я… я не понимаю…

– Ты скоро поймёшь, – прошептал Джаспер, его дыхание опалило её лицо. – Ты будешь моей. И ты будешь принадлежать мне вечно.

Адель затряслась, её тело пронизывал холодный страх. Она чувствовала его присутствие, его силу, его темную, нечеловеческую сущность.

– Отпустите меня, – прошептала она, её голос был слабым и дрожащим.

– Нет, – Джаспер склонился над ней, его лицо приблизилось к её лицу. – Ты будешь моей, Адель. И ты будешь любить меня. Вечно.

Его глаза горели холодным, неземным огнём. Адель закрыла глаза, не понимая, что происходит, не понимая, что её судьба решена. Её невинность, её детство, всё это было обречено. Она стала жертвой сделки, заключённой её отцом, сделки, которая обрекла её на вечное рабство у существа тьмы. И в этот момент, в тишине ночного покоя, зародился в её сердце страх, холодный и мрачный. Она еще не знала, что ей предстоит бороться за выживание, за свою душу, за то, чтобы сохранить хоть крохи человечности в этом новом, ужасном мире.

Джаспер склонился ещё ниже, его дыхание коснулось её уха, вызывая мурашки на коже. Он медленно, наслаждаясь моментом, провел кончиком языка по её щеке, оставляя после себя ледяное, неприятное ощущение. Вкус был… странным. Не сладким, как он ожидал, а скорее… металлическим, с лёгким привкусом чего-то неземного. Он отстранился, его глаза блестели, отражая лунный свет. Улыбка, игравшая на его губах, была лишена всякого тепла, лишь холодное, удовлетворенное самодовольство.

– А ты вкусная, – прошептал он, его голос был низким, почти бархатным, но в нём не было ни капли нежности. – Мне нравится. Очень нравится.

Затем, не говоря больше ни слова, Джаспер развернулся и бесшумно исчез в темноте, словно призрак, растворившись в ночной тишине, оставляя Адель одну, с ужасом, с отвращением и с новой, ледяной решимостью в сердце.

Джаспер покинул стены замка Виктора, растворившись в ночной мгле, словно призрак, покидающий свой смертный сосуд. Воздух вокруг него, казалось, сгущался, отражая его внутреннее удовлетворение. Он был красив, нечеловечески красив. Его рост был выше среднего, стройный, почти эфемерный силуэт, напоминал грациозную статую, выточенную из белого мрамора. Длинные, густые волосы цвета чистого серебра, словно выкованные из лунного света, свободно струились по плечам, касаясь его бледной кожи, иногда переливаясь в темноте, словно жидкий металл. Лицо его было идеальным, с тонкими, резкими чертами, выразительными скулами, и высоким, красиво очерченным лбом. Брови, тонкие и изящно изогнутые, подчеркивали глубоко посаженные глаза, темные, как ночное небо, полные холодного блеска и едва заметного намека на хищническую усмешку. Длинные, густые ресницы отбрасывали тень на эти глаза, усиливая их глубину и таинственность.

Нос был прямой, тонкий, а губы – полные, с тонкими, но чётко очерченными контурами, способные в одну секунду сформировать невинную усмешку, а в другую – холодную, презреющую гримасу. Его кожа была бледной, почти прозрачной, с небольшим фарфоровым отливом, подчеркивающим его неземную красоту. На ней не было ни единого несовершенства, ни единой морщины, ни единого пятнышка, только идеальное полотном для игры света и тени. Он был не просто красивым, он был совершенен, с нечеловеческой, притягательной красотой, которая притягивала и отталкивала одновременно. Его красота была опасна, как прелесть ядовитого цветка.

Джаспер достиг своей крепости, уединённого замчища, высеченного в скале, и расположенного глубоко в горах. Он вступил в свои апартаменты, где царили полумрак и холодный блеск драгоценных камней. В своей комнате он расслабился, наслаждаясь своей победой, своим превосходством. Адель, его новая игрушка, его трофей, была теперь его. В его глазах заиграли искры удовольствия, он уже представлял себе все те удовольствия, которые он получит от нее. Его холодные глаза блестели в полумраке, отражая его нечеловеческую красоту и безжалостное превосходство.

Джаспер сидит в своем мраморном кресле, перед камином, в котором пляшут языки пламени. Он медленно поворачивает в руках бокал с темным, густым напитком, изредка пригубливая его. Его взгляд устремлен в огонь, но мысли его далеки от пляшущих теней.

"Вкус… да, это интересный нюанс. Не то, чего я ожидал. Нечто… иное. Не просто кровь, не просто жизненная сила. В её вкусе есть что-то… чистое, невинное, напоминающее о весне, о рассвете, о… детстве. Странно, даже немного… неприятно. Слишком… сладко. Как свежевыпавший снег. Металлический привкус, конечно, есть, но он заглушается этим… детским ароматом. Как жаль, что он пропадёт.

Десять лет… да, слишком молода. Слишком чиста. Но именно это и привлекает. Это целиком неиспорченный источник жизненной силы. Не искажённый грехом, страстями, болью. Чистый лист, на котором я смогу написать свой шедевр. Прекрасный фарфор, готовый к гравировке.

Конечно, присматривать придется. Нельзя позволить, чтобы эта хрупкая красота повредилась, до того, как я полностью её освою. Пока она ещё не поняла, что означает быть моей. Пока она еще не поняла, насколько беззащитна. Необходимо подготовить её. Нежно, постепенно, приучать к новой реальности, к нашей новой жизни. Она будет моей невестой. Моим шедевром. Моим вечным наслаждением.

Её страх… да, я чувствую его. Этот сладкий аромат страха, смешанный с её невинностью… замечательно. Он только усиливает вкус. Он делает её ещё более желанной. Я буду наслаждаться этим медленно, постепенно, проникая в её душу, как лунный свет в тёмные покоя. И когда она, наконец, почувствует всю мощь моего влияния, когда она полюбит меня… тогда и наступит истинное наслаждение. Тогда её вкус раскроется полностью. Тогда она станет идеальна. Тогда… я буду во власти совершенства."

Он отставляет бокал, его глаза блестят холодным огнём. Улыбка играет на его губах, но это не улыбка любви, а улыбка хищника, уже предвкушающего свою добычу.

Глава 4 "Между сном и реальностью"

Утро застало Адель сидящей на кровати, закутанной в тонкое шерстяное одеяло. Темнота за окном сменилась бледным светом рассвета, но в её глазах всё ещё таился ужас прошедшей ночи. Она так и не смогла уснуть после визита Джаспера. Каждый шорох, каждый звук, напоминали ей о ледяном прикосновении его пальцев, о его холодном дыхании, о его мерзком вкусе на своей щеке. Она чувствовала, как холод всё ещё проникает в её кости, оставляя после себя липкое ощущение отвращения. Это был не просто кошмар, она была уверена в этом. Это было реально.

В этот момент в покои вошёл Бен. Его лицо, ещё сонное, было освещено первыми лучами восходящего солнца. Он с беспокойством оглядел сестру, заметив её бледность и напряжённость.

– Адель? – спросил он, его голос был тихим и заботливым. – Ты плохо спала?

Адель медленно подняла голову, её взгляд был пустым, затуманенным.

– Я… я видела кошмар, – прошептала она, её голос дрожал. – Ужасный кошмар.

– Расскажи, – Бен приблизился, садясь на край кровати. Он держал сестру за руку, его прикосновение было тёплым и успокаивающим.

Адель замялась, не зная, как объяснить то, что произошло. Ей казалось невозможным рассказать брату о холодном, нечеловеческом существе, которое прикоснулось к ней прошлой ночью. О вкусе, который оставил на её щеке следы ледяного отвращения.

– Мне приснилось… приснилось что-то страшное, – сказала она, пытаясь выбрать слова, которые не будут слишком пугающими. – Какой-то человек… очень красивый, но… холодный. Он был близко… очень близко.

Бен сжал её руку крепче.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Это был просто сон. Плохой сон. Ты отдохнёшь, и всё забудется.

Адель посмотрела на него, на его доброе, заботливое лицо, и попыталась убедить себя, что это был просто кошмар. Что это был лишь страшный сон, который скоро растворится в тумане прошедшей ночи. Но глубоко внутри, она чувствовала, что это не так. Она знала, что эта ночь изменила её жизнь навсегда. И эта измена была холодной, пугающей, и абсолютно реальной.

Утро в королевском замке началось, как всегда, размеренно и тихо. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражные окна, окрашивали спальни принца и принцессы в мягкий, золотистый свет. В покоях Адель, ещё хранивших следы прошедшего ночного ужаса, быстро засуетились служанки. Они помогли ей одеться, расчесали её волосы, нанесли лёгкий румянец на бледную кожу. Адель почти ничего не говорила, её взгляд был отвлечённым, затуманенным, и служанки, привыкшие к капризам принцессы, не смели её беспокоить.

В покоях Бена тоже кипела работа. Его личный слуга помог ему причесаться, надеть ярко-синий костюм, подходящий для утреннего завтрака. Бен, в отличие от сестры, был весел и жизнерадостен, не замечая её бледности и молчаливости. Он шутил со слугой, рассказывал смешные истории, и его смех разносился по покои, освещая их светлым солнечным огнём.

Когда оба ребенка были готовы, их проводили в обеденный зал, где уже был накрыт нарядный столик. Завтрак был богат и разнообразен: свежие булочки, фрукты, мед, молоко. Но Адель едва прикоснулась к еде, её аппетит исчез вместе с ночным спокойствием. Бен же кушал с удовольствием, рассказывая слугам и родителям о своих планах на день. Его жизнерадостность резко контрастировала с молчаливой печалью Адель, что только ещё более подчеркивало её изменённое состояние. Виктор и Елизавета заметили это, но пока не смели ничего спрашивать, оставляя детей наедине со своими мыслями, в ожидании момента, когда принцесса сама поделится своей бедой.

Завтрак протекал в напряжённой тишине. Виктор и Елизавета обменивались короткими фразами, больше наблюдая за детьми. Бен, как обычно, болтающий и жизнерадостный, пытался развлечь сестру, но его шутки встречали лишь вялые улыбки. Адель почти не ела, её взгляд был устремлён в свою тарелку, словно она пыталась увидеть в узорах на фарфоре ответы на свои вопросы.

Наконец, Елизавета, не выдержав напряжения, мягко спросила:

– Адель, дорогая, ты сегодня какая-то бледная. Что случилось? Плохо спала?

Адель подняла на мать глаза, полные усталости и скрытого страха. Она замялась, не зная, как объяснить то, что произошло прошлой ночью. Лгать она не умела, а правду… правду она боялась сказать.

– Да, мама, – тихо ответила она, – Мне приснился очень странный сон… очень страшный.

Виктор, до этого молчаливо наблюдавшей за детьми, положил вилку и посмотрел на дочь с беспокойством.

– Сон? Может, ты переволновалась из-за чего-то?

Адель взглянула на Бена, ища поддержки, но он только пожимал плечами, не понимая серьезности ситуации. Она сделала глубокий вздох и прошептала:

– Нет, папа… это был не просто сон. Мне показалось… показалось, что кто-то был в моих покоях.

Елизавета невольно вскрикнула, Виктор резко повернулся к дочери.

– Кто? Кто был в твоих покоях? Слуги?

Адель закрыла глаза, пытаясь собрать мысли и слова. Она не могла рассказать им о Джаспире, о его нечеловеческой красоте и ледяном прикосновении. Она боялась, что они не поверят ей, что они назовут её сумасшедшей.

– Я… я не знаю, – прошептала она, её голос срывался. – Это был… мужчина. Очень красивый. Но… он был странный. Холодный.

Бен, наконец, понял, что что-то не так. Он положил вилку и встал, подходя к сестре.

– Адель, расскажи нам всё, – сказал он, его голос был серьёзным, без прежней беззаботности. – Что произошло? Мы тебе поможем.

Виктор и Елизавета обменялись взглядами, в которых было беспокойство и скрытая тревога. Они понимали, что просто сон это не было. Что-то случилось. И это "что-то" могло быть очень серьёзным.

Адель, чувствуя поддержку Бена, наконец, начала говорить, её голос дрожал, слова вырывались с трудом, словно из глубин страшного сна. Она описала Джаспера, его неземную красоту, холодные, как лед, глаза, и ледяное прикосновение. Она рассказала о его странном вкусе на своей щеке, о чувстве холода, которое пронизывало её до костей. Она говорила о страхе, о беспомощности, о чувстве ужаса, которое не отпускало её и утром.

Виктор и Елизавета слушали, их лица постепенно бледнели. Они не могли поверить в то, что слушали, но в глазах Адель они видели не лжи, а глубокий, искренний ужас. Бен сжимал руку сестры, его лицо было серьёзным и сосредоточенным.

Когда Адель закончила свой рассказ, в комнате наступила тяжелая тишина. Елизавета первая прервала молчание, её голос дрожал:

– Это… это было настоящее? Ты уверена?

– Да, мама, – прошептала Адель, её глаза были наполнены слезами. – Я уверена.

Виктор встал из-за стола, его лицо было серьёзным и решительным.

– Мы разберёмся с этим, – сказал он, его голос был твёрд и спокоен, хотя внутри его кипели эмоции. – Мы найдём того, кто сделал это, и накажем его.

Елизавета обняла дочь, её прикосновение было тёплым и успокаивающим.

– Не бойся, дорогая, – прошептала она. – Мы тебя защитим.

Бен сжал руку сестры ещё крепче. Он понимал, что это не просто какой-то негодяй. Что-то страшное произошло. И он был готов бороться за сестру, чтобы защитить её от этой неведомой угрозы. Он понял, что их жизнь изменилась навсегда. И начало этих изменений было холодным, пугающим, и абсолютно реальным. Они должны были найти того, кто сделал это, прежде чем это случится снова.

После завтрака, тяжелая атмосфера которого все еще висела в воздухе, словно не рассеявшийся туман, Адель медленно поднялась из-за стола. Ее бледность была заметна даже сквозь тонкий слой румян, нанесенных заботливыми служанками. Елизавета, с беспокойством наблюдая за дочерью, мягко коснулась ее руки.

– Адель, дорогая, ты уверена, что в порядке? – спросила королева, ее голос был полон нежной заботы.

Адель слабо улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе – Да, мама. Просто немного устала.

Виктор, сидевший рядом, кивнул, его взгляд был строг и сосредоточен. Он прекрасно понимал, что за показной усталостью скрывается нечто большее. Но он решил не давить на дочь, понимая, что ей нужно время.

Бен, в отличие от сестры, был полон энергии. Он уже подскочил со своего места – Я пойду на тренировку, отец! Сегодня мастер обещал показать новый прием! – Его голос звучал весело, но в его глазах промелькнуло беспокойство, обращенное к Адель.

– Хорошо, сын, – ответил Виктор, его взгляд снова вернулся к дочери – Только будь осторожен.

Адель прошла в свои покои, где ее уже ждали гувернантки – мадам Дюваль и мадемуазель Легран. Они представляли собой полную противоположность друг другу. Мадам Дюваль, строгая и неумолимая, была верна всем канонам королевского этикета. Мадемуазель Легран, напротив, была более мягкой и снисходительной, но не менее требовательной.