САГА О ТРЕЩИНЕ. Хроники семьи Егоровых (1991-2000)

Внезапно в проходной подъехало три черных «Волги» и микроавтобус. Из машин вышли люди в спортивных костюмах и кожаных куртках. Лица каменные. Из микроавтобуса высыпались «бойцы» – молодые, стриженые парни в камуфляже, с помповыми ружьями и автоматами Калашникова. Никто даже не скрывал оружие.

Они строем прошли через проходную. Охрана, ветераны-старички, попытались было вяло протестовать. Один из «бойцов» просто ткнул автоматным стволом в живот деда-вахтера. Тот сел на лавку, побледнев.

Гул пошел по заводу: «Бандиты идут!»

Клык в расстегнутой дубленке шел впереди, как полководец. Его люди ворвались в административный корпус. Секретарш оттолкнули, двери в кабинет директора Семена Ильича, бывшего партийного выдвиженца, вышибли ударом ноги.

Алексей, услышав шум, выбежал из цеха. Он увидел, как по двору ведут под руки трясущегося Семена Ильича и главного бухгалтера. На лицах мужчин – животный страх.

– Все на площадь у проходной! Собрание! – кричали «бойцы», поднимая стволы к небу для острастки.

Люди, несколько сотен человек, покорно вышли. Они стояли под холодным осенним дождем, втиснутые в кольцо вооруженных людей. Клык взобрался на крышу «Волги».

– Рабочий коллектив! – начал он, и его голос, грубый, лишенный всякой ораторской культуры, резал тишину. – Ваше руководство – воры и враги народа. Они продали завод иностранцам! Мы, «Зареченские», защищаем ваш труд! С сегодняшнего дня я ввожу внешнее управление. Все, кто за – остаются. Кто против – свободны. Зарплату скоро начнем платить. Настоящими деньгами.

Это была наглая ложь, но произнесенная с такой силовой уверенностью, что многие безвольные опустили головы. Алексея, сквозь алкогольную пелену, охватила ярость. Это же его станки, его чертежи, его жизнь!

– Врешь! – хрипло крикнул он из толпы. – Ты его на металлолом пустишь!

Наступила мертвая тишина. Все взгляды устремились на Алексея. Клык медленно повернул голову, отыскал его взглядом. Улыбнулся. Улыбкой волка.

– А, Егоров. Спец. Слушай, спец, – он спрыгнул с машины и пошел через толпу, которая расступилась, как вода. Он подошел вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и порохом. – Твой цех уже месяц не работает. Зачем ты здесь? На отопление?

– Я здесь, чтобы станки стояли, а не уезжали в Турцию! – Алексей был пьян и от этого бесстрашен.

– Правильно, – тихо сказал Клык, так что слышно было только им двоим. – Чтобы стояли. Мертвым грузом. А мне надо, чтобы ехали. На вырученные деньги я куплю тебе новую бутылку. Лучше водки. Коньяк, хочешь?

Унижение было точечным, убийственным. Алексей, не помня себя, занес руку. Но он был медленным, разбитым. Один из «бойцов» мгновенно приставил ему ствол автомата под ребра.

– Не дури, дядь, – беззлобно сказал парень. – Иди домой. Выпей. Забудь.

Алексея вывели за пределы завода. Не уволили – просто выкинули, как мусор. Он стоял у знакомых ворот, которые когда-то гордо проходил, и смотрел, как через неделю к цехам подогнали огромные фуры и начали грузить станки, выламывая их из бетонных фундаментов. Завод кричал от боли металла, но его крик тонул в равнодушном шуме города.

Страх в городе стал воздухом, которым дышали.

Похищения. Инженера-электронщика с завода, отказавшегося передать чертежи, забрали из подъезда средь бела дня. Нашли через месяц в лесу с пулей в затылке.

Шантаж. Жене главного бухгалтера позвонили и подробно опали маршрут их дочки-первоклассницы. На следующий день бухгалтер подписал все нужные Клыку документы о переоценке активов.

«Черный буксир». Тех, кто сопротивлялся рейдерскому захвату магазинов или кафе, просто избивали, а если не понимали – «заказывали». Трупы иногда находили в реке Заречной.

Война. На город пытались претендовать «чеченские» авторитеты. На районе ТЭЦ была перестрелка. Утром люди шли на работу, переступая через гильзы и смывая с асфальта бурые пятна.

Дома у Егоровых, ад кристаллизовался.

Алексей, окончательно сломленный, ушел в тяжелый, беспробудный запой. Он пил теперь все, что горит. Людмила нашла в мусорном ведре пустую бутылку из-под одеколна «Саша». Она плакала от бессилия, а не от жалости.

Сергей же, благодаря Тончику, стал частью этой новой реальности. Он видел страх в глазах покупателей, и этот страх давал ему иллюзию власти. Он приносил домой деньги – мятые, пахнущие потом и безысходностью. Бросал их на стол перед матерью.

– На, мама. «Рыночные».

Людмила смотрела на эти деньги, потом на сына, в глазах которого уже не было ничего живого, только холодный блеск химикатов и цинизма. Она не могла их взять. Но и не взять не могла – в доме не было еды.

– Где ты их взял, Сережа?

– Не твое дело. Рынок, мама. Спроси у отца, он знает.

Однажды ночью Сергей не пришел домой. В четыре утра раздался звонок. Людмила вскочила, сердце упало в пятки. Голос в трубке был чужим, жестким:

– За вашим пацаном должок. Небольшой. Приезжайте, заберете. Адрес…

Это был первый звонок «ломки». Сергея поймали на попытке скрыть часть выручки. Его «проучили» – избили и вкололи какую-то дрянь, от которой ему стало плохо. Он лежал на голом матрасе в пустой квартире-«хате», его трясло, тошнило, и мир распадался на лоскуты боли и ужаса.

Людмила, не сказав ни слова пьяному в стельку мужу, поехала одна. В такси, на те самые «рыночные» деньги. Она вошла в темный, вонючий подъезд. Ее встретили два здоровых парня. Провели в комнату. Увидев сына, корчащегося в грязи собственной рвоты, она не закричала. Она внутренне умерла. Отдала все деньги, что были с собой, забрала его, почти без сознания.

Таксист, глядя в зеркало заднего вида на бледную женщину и зеленого, трясущегося парня, покачал головой:

– Время такое, мать. Лихое. Держитесь.

Людмила молчала. Она обнимала сына, чувствуя, как бьется его частое, птичье сердце. Она понимала – один круг ада они уже прошли. Но впереди были круги куда более страшные. А ее муж, формальный глава семьи, спал пьяным сном забвения, пока реальность ломала его сына и хоронила его жену заживо.

Завод «Машиностроитель» умер быстро. Через полгода от него остался пустой корпус, завареный железными листами, да горы мусора на территории. Вывезли все, что можно было продать. «Рыночная экономика» в исполнении Клыка работала безотказно. Город получал взамен лишь трупы в подворотнях, армию спивающихся мужчин вроде Алексея и поколение потерянных детей вроде Сергея.

Зима 1993 года обещала быть самой холодной в истории.

В Зареченске 1994 год начался с двух войн. Первая – большая, на экранах телевизоров: искореженная бронетехника на улицах Грозного, лица испуганных мальчиков в касках. Вторая – малая, домашняя, но от того не менее кровавая: война группировок за окончательный передел города. Клык и «Зареченские» отбивались от пришлой, хорошо организованной бригады с Кавказа, которая хотела контролировать потоки топлива и табака. Война велась без правил: взрывы машин, расстрелы в кафе, пытки в гаражах для выяснения, «чей» тот или иной район.

Но для семьи Егоровых самой страшной была третья война – тихая, химическая, происходившая в венах их сына.

Его внешность изменилась уродливо и стремительно. Щеки провалились, кожа приобрела землистый оттенок, покрылась язвами и струпьями. Глаза смотрели из глубоких черных впадин, в них горел то голодный огонек, то ледяная пустота. Он стал воровать из дома не просто деньги, а все: бабушкины серебряные ложки, папины ордена (их еще можно было сдать скупщикам цветного металла), мамины золотые сережки – подарок Алексея на рождение Сергея. Он выносил даже еду, меняя ее на дозу.

Алексей окончательно поселился на дне. Он не просто пил. Он существовал в состоянии перманентного алкогольного отравления. Работа сторожа, которую ему из жалости дали на складе хозтоваров, была потеряна после очередного запоя. Теперь его «домом» были три места: диван в гостиной, скамейка у подъезда и теплотрасса за домом, где он ночевал, когда Людмила, в редком приступе ярости, не пускала его домой. Он превратился в призрака. Его человеческие чувства к жене умерли, заместившись тупым раздражением и тягой. Он мог смотреть на Людмилу, и в его взгляде не было ни любви, ни ненависти – только пустота, как в выгоревшей лампочке.

Людмила держалась из последних сил, но и ее ресурс был на исходе. Она видела, как рушится ее сын, и как ее муж просто наблюдает за этим, уткнувшись в бутылку. Единственной ее опорой была Катя, тихая, замкнутая девочка-подросток, которая целыми днями пропадала в библиотеке – это было единственное безопасное и бесплатное место в городе. Но однажды и Катя не выдержала. Увидев, как брат в ломке, с пеной у рта, орет на мать и шарит по ее сумочке, она тихо сказала:

– Мам, я уезжаю. К тете Лене, в Воронеж. Я не могу тут больше. Я сойду с ума.

Людмила не стала удерживать. Она дала ей последние деньги, собранные на «черный день». Понимала – надо спасать хоть одного ребенка.

В городе же творилось немыслимое. Бандитизм стал частью пейзажа. Люди привыкли к хлопкам выстрелов по ночам, как к звуку проезжающего поезда. Но привыкнуть не значит принять. Каждый день приносил новые истории отчаяния, за которыми следовала тишина – потому что жаловаться было некому. Милиция была либо куплена, либо бессильна, либо сама боялась.