САГА О ТРЕЩИНЕ. Хроники семьи Егоровых (1991-2000)

Пётр Фарфудинов

САГА О ТРЕЩИНЕ. Хроники семьи Егоровых (1991-2000)

Часть 1: Обвал (1991-1993)

Глава 1: Последняя уверенность. Семья Егоровых: Алексей (отец, инженер на машиностроительном заводе), Людмила (мать, учительница музыки), дети – Сергей (14 лет) и Катя (10 лет). Жизнь еще по инерции стабильна, но тревога витает в воздухе. Вспоминается их свадьба в 1977 году – простой, но искренний праздник. Рождение детей. Алексей – надежная опора, Людмила – душа семьи.

Глава 2: Первая трещина. На заводе задерживают зарплату «живыми деньгами», выдают болгарским томатным соком и резиновыми сапогами. Алексей, человек принципиальный, впервые чувствует себя униженным и беспомощным. Первая серьезная ссора с женой из-за денег. Он начинает выпивать «для снятия стресса» по выходным.

Глава 3: Улица зовет. Сергей, подросток с обостренным чувством справедливости, видит, как рушится авторитет отца. Его новый друг, Антон «Тончик», сын спекулянта с рынка, показывает ему реальную «силу» – деньги, куртку «фирму», независимость. Первая затяжка сигареты в подворотне. Катя наблюдает за охлаждением между родителями.

Часть 2: Свобода падения (1994-1996)

Новая реальность. Захват власти в городе. Бывший цеховик, а теперь «предприниматель» Виктор Клыков («Клык») силой захватывает долю в заводе. Алексей, пытаясь защитить станки, получает первый удар в жизни – не физический, а моральный: его увольняют как «неадекватного». Его мир рушится окончательно. Запой.

Женское одиночество. Людмила, чтобы прокормить семью, дает частные уроки и моет полы в новом банке «Заречье». Там она видит «новых русских» и их подруг. Алексей, в состоянии опьянения, заводит мимолетную связь с соседкой-одиночкой – не от страсти, а от тоски и желания почувствовать себя мужчиной. Людмила узнает. Скандал, драка, слезы. Душевная пропасть становится непреодолимой.

Продать душу. Сергей, чтобы финансировать свою зависимость, соглашается на «работу» для ребят Клыка – быть «связным», разносить «товар». Он уже не просто жертва, он – маленькое колесо в преступном механизме. Дома – ложь, агрессия, пустые глаза.

Обмен. Сергей приходит домой в ломке. Требует денег. Угрожает. Алексей, пьяный, в отчаянии бьет сына. Это точка невозврата. Сергей сбегает из дома. Людмила ищет его по подвалам и «точкам». Находит в притоне. Сцена, полная отчаяния и ужаса.

Дефолт. Как метафора. Личный дефолт семьи совпадает с государственным. Сбережения (если были) превращаются в пыль. Алексей опускается на самое дно: пьет дешевый одеколон, ночует в теплотрассах. Людмила, собрав последние силы, везет Сергея к бабушке в деревню, в надежде на «жесткую реабилитацию» трудом и изоляцией.

Кризис власти в Заречье. Столкновение бригад Клыка и приезжих «чеченских» авторитетов. Перестрелка у ресторана «Юбилейный». Начинается настоящая война за передел. Город в страхе. Алексей, по иронии судьбы, становится случайным свидетелем убийства и получает возможность шантажировать Клыка. В нем просыпается древний, животный инстинкт выживания.

Цена выживания. Алексей, используя информацию, выбивает себе место сторожа на складе, принадлежащем Клыку. Он трезвеет не из-за озарения, а из-за необходимости выжить и иметь рычаг. Он видит сына, вернувшегося из деревни – сломленного, но чистого. Между ними – ледяное молчание и море вины.

Новая жизнь? Власть в городе постепенно переходит от бандитов к «цивилизованным» силовикам и бывшим бандитам, ставшим депутатами. Появляется видимость порядка. Катя, теперь уже 19-летняя девушка, уезжает учиться в столицу – она символ возможного бегства от прошлого.

2000 год. Семья встречает новый миллениум. Не вместе. Алексей один в своей сторожке, Людмила смотрит телевизор у подруги, Сергей на скучной работе грузчика, Катя в общаге. Они живы. Но их семья как единое целое мертва. Остались шрамы, обиды, пустота. Но также – горький опыт и призрачная возможность начать все сначала, но уже по отдельности.

Алексей на могиле своего отца, ветерана, который прошел войну, но не пережил 1993 год. «Прости, батя, мы не удержали фронт. Домашний фронт».

Свадьба Алексея и Людмилы Егоровых была в слякотном ноябре 1977-го. Никаких ресторанов. Гудели столы в красном уголке завода «Машиностроитель», пахло духами «Красная Москва», селедкой под шубой и счастьем. Алексей, красавец-лейтенант, недавно со срочной, смотрел на свою Люсю, студентку музучилища, как на чудо. Она играла на рояле «Лунную сонату», а он, не зная ни одной ноты, понимал всю музыку мира…

Теперь, четырнадцать лет спустя, рояль «Эстония» стоял в их «хрущевке» немым укором. Людмила редко открывала крышку – на душе не было музыки. Алексей, вернувшись с завода, молча повесил на стул прохудившуюся телогрейку. В кошельке – тридцать семь рублей и талончики на масло.

– Опять задерживают? – тихо спросила Людмила, помешивая щи.

– До лучших времен, – сквозь зубы ответил Алексей. – Клык, этот новый замдиректора по «коммерции», говорит, надо терпеть. Рынок.

Слово «рынок» висело в воздухе, как запах гари. Из него состояли теперь все новости, все разговоры во дворе, все страхи. Сергей, долговязый подросток, слушал в наушниках «Наутилус», его взгляд был где-то далеко, за пределами этих стен, пропахших безнадегой. Десятилетняя Катя, рисуя у окна, видела, как во дворе мальчишки постарше учили друг друга крутить «козу» и курили «Беломор».

Алексей глянул на жену, на морщинки у глаз, которых не было на той свадьбе. Он хотел обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но внутри что-то надломилось – стержень, который держал его все эти годы. Вместо слов он потянулся к буфету, где стояла полулитровая бутылка «Столичной» «на всякий случай». Этот «случай» наступал теперь каждый вечер.

– Леша, не надо сегодня, – совсем тихо сказала Людмила. Не умоляла, а констатировала.

– Надо, – хрипло ответил он, откручивая пробку. Звук шипения пузырьков был громче любого слова.

Это был не бунт. Это было капитуляция. Первая, тихая капитуляция в долгой войне, которую семья Егоровых была обречена проиграть. Войне, где противником было само время – смутное, жестокое, безжалостное.

Ноябрь 1977 года.

В воздухе витал стойкий запах нафталина от парадных мундиров и дешевых духов «Красная Москва». Красный уголок завода «Машиностроитель» гудел, как улей. За длинными столами, сдвинутыми в бесконечный ряд, сидели токари, фрезеровщики, инженеры в пиджаках с орденскими планками, их жены в лучших крепдешиновых платьях. Центром вселенной были они: Алексей Егоров, красавец-лейтенант, только что вернувшийся со срочной службы из ГДР, и Людмила Соколова, первокурсница музыкального училища, с румянцем на щеках и охапкой русых волос, уложенных высокой прической.

Он смотрел на нее, и ему казалось, что он украл у жизни самое драгоценное. Она была тонкой, хрупкой, звонкой, как хрустальный бокал, за которым он следил дрожащей рукой. Когда гости кричали «Горько!», он целовал ее с такой бережной страстью, что у нее темнело в глазах. Потом Людмила села за старенький, слегка расстроенный рояль «Эстония» и заиграла. Не «Катюшу» и не «Калинку», а Бетховена. «Лунную сонату». Шумный зал постепенно затих. Алексей, не знавший ни одной ноты, слушал, затаив дыхание. Он не понимал музыки, но понимал ее. В этой печальной, величественной мелодии была вся их будущая жизнь – серьезная, настоящая, построенная на чувстве долга, чести и этой тихой, как лунный свет, любви.

«Будем как стена, Люсь, – прошептал он позже, провожая ее до дверей нового, только что полученного общежития. – Нас ничего не сломает».

«Стеной и будем, Леша», – улыбнулась она, и в ее глазах отразились огни фонарей и вера. Абсолютная, как утреннее солнце.

Осень 1991 года.

Стена дала трещину. Она была невидима, но ощутима, как сквозняк в теплой когда-то комнате.

Квартира в «хрущевке» на окраине Зареченска была их крепостью четырнадцать лет. Здесь выросли двое детей: Сергей, долговязый, угловатый подросток, с взглядом исподлобья, и Катя, десятилетняя девочка с тетрадкой для рисования, которая была ее убежищем. Здесь же стоял тот самый рояль «Эстония», теперь чаще молчавший. На нем лежала стопка журналов «Огонек» и «Смена», рассказывающих о путче, Ельцине и независимости.

Алексей вернулся с работы поздно. Он не шел, а вползал в квартиру, будто тащил на плечах невидимый, страшный груз. Он повесил на вешалку не шинель лейтенанта, а протертую на локтях телогрейку слесаря 6-го разряда машиностроительного завода. В кармане – не расчётная книжка с премиями, а три хрустящих десятки и талоны на масло и сахар.

Людмила у плиты не обернулась. Ее спина, прямая и гибкая у рояля, теперь была слегка ссутулена. «Опустила плечи», – с горечью подумал Алексей.

– Опять? – спросила она в пространство, глядя на кипящие щи.

– До лучших времен, – бросил он вполголоса, снимая сапоги. Голос был хриплым, уставшим. – Клык, этот… новый хозяин жизни, говорит, рынок диктует. Терпеть надо.

– Терпеть-то мы можем, – отозвалась Людмила, – а дети? Сереже новые кроссовки, как у всех. Кате на кружок…

– Нету денег! – рявкнул Алексей неожиданно резко, и сам вздрогнул от собственного голоса. Он увидел, как вздрогнула и Людмила. «Стена», подумал он с тоской. «Мы же как стена».

Сергей, лежа на диване в своей комнате, в наушниках, слушал «Наутилус Помпилиуса»: «Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть…» Ирония текста резала ему слух. Какой сад? Какие цветы? Во дворе цвели только окурки да битые бутылки «Столичной». Он видел из окна, как старшеклассники, дети «новых русских» с рынка, щеголяли в диковинных куртках «фирмы» с надписью «Reebok». У него была старенькая телогрейка, как у отца. Он ненавидел эту общую, семейную нищету. Ненавидел беспомощность в глазах отца, когда тот говорил о «лучших временах». Лучшие времена уже были. Они были у этих ребят во дворе. И Сергей хотел к ним.

Катя, у окна, старалась не слышать сдержанных, шипящих переговоров родителей. Она рисовала дом. Не пятиэтажную «хрущевку», а отдельный, с трубой и садом. И солнце. Огромное, доброе, не затянутое вечной осенней дымкой Зареченска.

Алексей подошел к буфету. В нем стояла бутылка. Полулитровая, «Столичная». Куплена месяц назад «на самый крайний случай». Раньше «крайним случаем» была победа в хоккей или день рождения. Теперь «крайний случай» длился уже неделю. Каждый вечер.

– Леша, не надо сегодня, – голос Людмилы был не упреком, а констатацией факта. Как если бы она сказала: «Дождь пошел».

Это «не надо» резануло его по живому. В нем был приговор его мужественности, его роли кормильца и защитника. Он не смог защитить семью от этого нового мира, где всё перевернулось с ног на голову.

– Надо, – ответил он глухо, с вызовом. Он открутил пробку. Шипение пузырьков в тишине кухни прозвучало как выстрел. Первый выстрел в их тихой, затяжной войне.

Он налил полную стопку, глотнул. Жгучая жидкость обожгла горло, спустилась в желудок комом тепла. На секунду мир стал проще. Проблемы отодвинулись, стало плевать на Клыка, на задержку зарплаты, на немой укор в глазах жены. Он почувствовал себя снова сильным. Ложная, ядовитая сила.

Людмила, не оборачиваясь, сняла с плиты кастрюлю. На ее глазах выступили слезы – не от обиды, а от безнадежности. Она вспомнила того лейтенанта, который слушал «Лунную сонату», затаив дыхание. Его больше не было. Здесь, на кухне, сидел другой человек. С потухшим взглядом и стопкой в дрожащей руке.

Трещина в стене стала шире. И все они слышали, как с тихим, леденящим душу скрежетом, по ней поползли первые осколки.

Глава 2: Первая задержка и первая затяжка. Зима 1991-1992

Мороз в ту зиму стоял лютый, будто сама природа договаривалась с новыми временами о бессердечии. Батареи в «хрущевке» Егоровых едва теплились. Людмила завесила окна старыми одеялами, но холод просачивался – тонкой, злой струйкой, которая забиралась под свитер, заставляла ежиться и физически, и душевно.

На заводе «Машиностроитель» произошло немыслимое. Зарплату за ноябрь так и не выдали. Ни денег, ни даже обещаний. Вместо нее в проходной выстроили грузовики, и каждому работнику под расписку начали выдавать натуроплату.

Алексей стоял в длинной, молчаливой очереди. Дымы от дыхания замерзали в воздухе. Люди не роптали – они были оглушены, подавлены. Когда подошла его очередь, кладовщик, не глядя в глаза, свалил ему на руки:

– Тебе, Егоров, на шестерых (условных «ставок»). Держи.

В его руки грузно легли:

Два ящика болгарского томатного сока в трилитровых банках (срок годности истекал через месяц).

Три пары резиновых сапог 43-го размера (у Алексея был 42-й, у Сергея – 45-й).

Набор алюминиевых кастрюль китайского производства, зеленых от окиси.

И, словно в насмешку, десять упаковок презервативов «Волна».

Алексей молча сгреб этот немой укор в охапку. Его лицо горело от стыда, сильнее, чем от мороза. Он, инженер, рационализатор, чьи чертежи летали в космос (так он с гордостью говорил детям), стоял здесь, как нищий на раздаче гуманитарной помощи. И эта «помощь» была абсурдной, унизительной.

Он притащил все это домой. Ступил на кухню, сбросил трофеи на пол с глухим стуком.

Людмила вышла из комнаты, взглянула. Молчала.

– Зарплата, – хрипло сказал Алексей, и в его голосе прозвучала дикая, горькая ирония.

Сергей выглянул из своей комнаты. Увидел сапоги, сок. Его лицо исказилось гримасой презрения.

– Красиво, – фыркнул он и захлопнул дверь. Этот хлопок прозвучал для Алексея громче любого крика.

Вечером он не пошел к буфету. Он сел за кухонный стол, поставил перед собой пол-литровую банку томатного сока и бутылку водки, купленную в последний кредит у соседа. Налил водки в стакан, до краев. Выпил залпом. Потом запил кислым, приторным соком. «Надо же как-то использовать», – подумал он с отвращением.

Это была не выпивка «для храбрости» или «от усталости». Это был акт затмения. Он сознательно тушил в себе человека, который только что стоял в той очереди. Тушил стыд, унижение, ярость.

В это же время, в параллельной реальности, всего в двух кварталах от дома…

Сергей, закутанный в отцовскую телогрейку, топал по серому снегу к гаражам-ракушкам. Его позвал Антон «Тончик». Тончик был сыном того самого «спекулянта» с рынка, на которого еще год назад все показывали пальцем, а теперь совали деньги за джинсы «Монтана». У Тончика уже была куртка «алка» с вышитой коброй, волосы, залитые лаком, и вечный запах импортных сигарет и чего-то сладковато-травяного.

В полуразрушенном гараже, где от печки-буржуйки чадило в щели, уже собралось человек пять. Грелись, слушали кассетный плеер с «Алисой». В воздухе висела та же сладковатая дымка.

– Ну что, Серега, кисло выглядишь, – Тончик щелкнул замком от модного рюкзака. – Отцы, наверное, соком болгарским кормят?

Сергея передернуло от точности попадания. Он промолчал.

– Расслабься, братан. Вот, попробуй нормального, – Тончик протянул ему сигарету «Мальборо». Не «Беломор» с вонючим картоном, а белую, плотную, с золотым ободком.

Сергей взял. Пальцы слегка дрожали – не от холода. Он прикурил от зажигалки Тончика. Первая затяжка ударила в голову, закружила. Не горький, знакомый с детства дымок отцовской «Примы», а что-то насыщенное, «взрослое», бьющее в мозг. Он закашлялся. Ребята засмеялись, но без злобы.

– Ничего, привыкнешь, – хлопнул его по плечу Тончик. – Это ж freedom, брат. Свобода. Твой старик в своем совке сгнил. А мы – новые. Мы берем свое.

Сергей сделал еще затяжку. Теперь не кашлял. Головокружение сменилось странной, теплой волной. Он смотрел на лица ребят, озаренные пламенем буржуйки. Здесь его не спрашивали про школу, не пилили за двойки. Здесь его принимали. Здесь была сила. Грязная, пахнущая гарью и табаком, но сила. И он, отвергнутый абсурдом отцовского мира с томатным соком вместо денег, потянулся к этой силе, как утопающий.

Дома, поздно ночью.

Алексей спал за кухонным столом, положив голову на руки. Пустая бутылка валялась на боку. Людмила, не в силах смотреть на это, ушла в комнату к Кате, прижалась к теплой спинке дочери и плакала беззвучно, чтобы не разбудить.

Сергей вернулся. От него пахло холодом, дымом и чужим, горьковатым запахом. Он прошел в ванную, старательно чистил зубы, пытаясь заглушить аромат «свободы». В зеркале на него смотрел незнакомый парень с блестящими, чуть остекленевшими глазами. Ему было страшно. И дико интересно.

В квартире воцарилась тишина. Но это была не тишина покоя. Это была тишина перед бурей. Трещина, начавшаяся в фундаменте, теперь пошла по несущим стенам. Отец топил свое «я» в алкоголе, сын искал свое – в дыме чужой сигареты. А мать, сердце семьи, разрывалось между ними, не в силах никого удержать.

Ледниковый период в их жизни только начинался.

Весна в Зареченск пришла не зеленой травой, а грязным снегом, превращающимся в мерзлую кашу, и тревожным ветром перемен, который теперь дул не с востока, а с запада – и приносил не свежесть, а запах гари от горящих мостов. Мостов, которые связывали прошлое с будущим.

В доме Егоровых между Алексеем и Людмилой установился новый, страшный ритм – ритм молчаливой войны. Они больше не ссорились открыто. Ссоры требовали сил, а их не было. Вместо этого было ледяное перемирие, где каждый шаг, каждый вздох был минным полем.

Людмила, как могла, боролась с нищетой. Она превратила музыкальное образование в конвейер по добыче рублей. Теперь у нее было три категории учеников:

«Советские». Дети из таких же, как они, семей. Платили копейки, часто едой – пирожками, банкой варенья. Она их жалела и занималась почти даром.

«Новые». Дети «предпринимателей» вроде отца Тончика. Капризные, избалованные, с полным отсутствием слуха. Они платили наличными, иногда долларами, которые Людмила со страхом прятала в банку из-под кофе. За эти уроки она платила собой – своим терпением, своей гордостью. Она слышала, как мама одной такой девочки говорила по телефону на кухне: «Да, нашла училку. Бедная, конечно, из совка, но техника еще та, старая школа. Дешево берет».

«Банковские». Самые странные. Раз в неделю она ехала на другой конец города, в сияющее зеркальными стеклами здание банка «Заречье», и два часа мыла полы в холле и кабинетах. Ей выдавали серую робу, ведро и тряпку. Она скребла пол, слыша за дверями кабинетов громкий смех, звон бокалов и лязг сейфов. Однажды, поднимая с пола оброненную кем-то визитку «Виктор Клыков. Директор по развитию», она поняла, что моет полы у того самого человека, который раздавал ее мужу томатный сок вместо зарплаты. Горькая, соленая капля упала в мыльную воду. Она вытерла ее тряпкой.

Алексей же воевал с миром по-другому. Его пьянство стало системным, деловым. Он уже не просто «снимал стресс». Он строил альтернативную реальность, где он был не неудачником, а философом, прозревающим суть бытия. Его выпивка переместилась из кухни на диван, перед телевизором, который теперь показывал не «Голубой огонек», а бесконечные ток-шоу с кричащими друг на друга людьми. Он комментировал их, обращаясь к пустой комнате:

– Видишь, Люсь? (хотя Людмила была в другой комнате). Все врут. Все продались. А мы… мы честные. Мы дно, но честное дно. Это дорогого стоит.

Он говорил громко, с пафосом, пытаясь заглушить внутренний голос, шепчущий о трусости.

Но главная драма разворачивалась не между ними. Она зрела в Сергее.

Тончик и его компания перестали быть просто «ребятами во дворе». Это была банда. Нежная, зарождающаяся, но уже с иерархией, своими понятиями и бизнесом. Их «бизнес» пока был мелочным: «крышевание» палаток с пирожками, сбор дани с школьников за «охрану» от мифических хулиганов, перепродажа ворованных с баз магнитофонов. Сергей был на низшей ступени. Он был «молодой», «шестерка». Его использовали как lookout – наблюдателя, когда старшие делали «дело», или как курьера, чтобы отнести «косяки» покупателям. Взамен он получал уважение, свою долю дыма и иллюзию принадлежности к силе.

Однажды вечером Тончик отвел его в сторону.

– Серег, надо тебя пронять. Ты у нас пацан правильный, но слишком… чистый. Надо крепче стать.

– Я что, не крепкий? – обиделся Сергей.

Это был вызов. Вызов самому себе, отцу с его водкой, этому всему дерьмовому миру. Он вернулся домой рано. Родители были в своих углах: отец на диване уже «философствовал», мать что-то шила в комнате. Сергей заперся в ванной. Посмотрел в зеркало. В его отражении он увидел того мальчика, который когда-то собирал модели самолетов с отцом. Он сказал тому мальчику: «Прощай».

Он вышел из ванной. Увидел отца. И в этом новом, свете, Алексей был не жалким алкоголиком, а трагическим героем, страдальцем. Сергею захотелось его обнять, сказать, что все будет хорошо.

– Пап… – начал он, улыбаясь во весь рот.

Алексей поднял на него мутный взгляд.

– Ты чего это такой довольный? Деньги нашел, что ли? Или уже девок нашел? – пробурчал он.

Волшебство в Сергее лопнуло, как мыльный пузырь. Вместо любви хлынула ярость, неконтролируемая.

– Да ты просто… конченый! – выкрикнул Сергей, и его голос сорвался на визг. – Ты сгнил тут на своем диване! Ты даже встать не можешь!

Это было как удар хлыста. Алексей медленно поднялся с дивана. Лицо его стало багровым.

– Как ты со мной разговариваешь, щенок?!

Людмила выскочила из комнаты, встала между ними: «Хватит! Остановитесь!»

Но было поздно. Сергей, на волне злобы, бросил в лицо отцу самое страшное:

– Я тебя презираю! Понимаешь? Ты – ноль! Ты даже мою мать прокормить не можешь, она у бандитов полы моет!

Наступила мертвая тишина. Алексей замер. Он посмотрел на Людмилу. В ее глазах был не страх за сына, а стыд. Стыд, что он узнал правду таким образом. И в этом взгляде Алексей прочитал свое окончательное поражение.

Он не ударил сына. Он развернулся и, шатаясь, пошел обратно к дивану. Но не сел. Он взял со стола полупустую бутылку и, не глядя ни на кого, вышел из квартиры. Хлопнул дверью.

Сергей стоял, трясясь от адреналина. Людмила смотрела на него не с упреком, а с ужасающим пониманием.

– Что ты принял, Сережа? – тихо спросила она.

– Ничего, мам. Это жизнь. Рынок, – цинично бросил он, пародируя отцовские слова годичной давности, и ушел в свою комнату, хлопнув своей дверью.

Алексей сидел на холодной лавочке у подъезда, глотая водку из горла. Вокруг был «рынок»: в открытом теперь павильоне «продукты» торговали одни люди, у ларька «видеосалона» толпились другие, а из окна третьего этажа доносился голос Клыка по-новому сотовому «мобиле»: «Да, покупаем! Какая зарплата? Зарплату задержим, выдадим пайками, привыкнут!»

Алексей поднял бутылку в тост этому новому миру.

– За рынок, сука! – прохрипел он и сделал огромный глоток.

Рынок победил. Он диктовал свои законы не только в экономике. Он диктовал их в их квартире, в их сердцах, в душе его сына. И первой жертвой, как и положено на любом диком рынке, стало человеческое достоинство.

А трещина превратилась в пропасть. И они все уже стояли на самом ее краю.

Осень в Зареченске окрасилась не в золото листвы, а в цвета хаки, черных кожанок и бронежилетов. Это был сезон охоты. Охоты на собственность. Завод «Машиностроитель» был лакомым куском – гигант с цехами, импортными станками, складами цветных металлов и, главное, землей в черте города. Им хотели завладеть все: старые директора, превращающиеся в «красных директоров», криминальные группировки, пришлые московские «кооператоры» с липовыми чеками.

Но в Зареченске был свой хозяин – Виктор Клыков, «Клык». Бывший мастер спорта по боксу, затем бригадир погрузчиков, а ныне – главарь самой мощной в городе ОПГ «Зареченские». Он уже контролировал рынки, автовокзал, несколько кафе. Завод был логичной ступенькой. Он не собирался его развивать. Он собирался его ободрать.

День «Х» настал в серое, дождливое утро.

Алексей, хоть и в полупьяном угаре, но по инерции, по зову долга, все еще ходил на работу. Цех, где он когда-то был инженером, теперь стоял. Полутемный, холодный. Он и несколько таких же «динозавров» пытались обслуживать последние работающие линии, гоняли чаи, говорили о прошлом.