Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви

– О, Господь Всемогущий, – по моим щекам текли слезы, – благодарю Тебя!

Наконец прибежал королевский лекарь, осмотрел пришедшего в себя монарха. Ханс пожаловался на сильную боль в области живота и онемение в руках и ногах.

– Отравление ядом, – важно сделал заключение лекарь.

– Ваше Величество, – обратился рыцарь к королю, – судя по проявившимся симптомам – отравление мышьяком. Этот яд не имеет ни запаха, ни вкуса, и очень силен. В вине он особенно опасен, и его трудно обнаружить.

Порсфельд стремительно подошел к столу и резко взял бокал, из которого пил король.

– Скорее всего, Ваше Величество, яд был подмешан в Ваш кубок с вином.

При этом епископ Глоб испуганно вытер пот со лба и с опаской покосился на свой бокал на высокой тонкой ножке, зловеще стоящий рядом с ним. Умирать он сегодня явно не хотел.

Королева-мать сидела мертвенно-бледная, не произнося ни слова.

Отто, не раздумывая, взял недопитый кубок и плеснул остатки вина в воду канарейкам в клетке. Одна канарейка шустро подскочила к блюдцу с водой, сделала несколько глотков. Вдруг птица издала хрипящие и кашляющие звуки, а через мгновение упала бездыханная.

Король с ужасом посмотрел на мертвую желтую тушку, подарок испанского короля. Я подбежала и выпустила вторую канарейку, чтобы не дать ей случайно напиться отравы. Канарейка с жалобным чириканьем взвилась вверх и нервно заметалась под потолком.

Королева-мать, сцепив под столом руки, чтобы не выдать волнения, про себя прошипела: «Забери дьявол этого рыцаря! Как некстати он появился сегодня».

Лекарь стоял обескураженный, поскольку он слышал о «яде Борджиа» и отравлениях этим ядом в Италии, но никогда не встречался с этим воочию.

– Срочно дайте королю теплого молока. Это обезвредит остатки яда в желудке, – распорядился рыцарь тоном, не терпящим возражений. – В течение пяти дней необходимо выпивать сырое куриное яйцо по утрам и съедать несколько яблок в день.

– Мессир Порсфельд, – вкрадчиво поинтересовался лекарь, – как Вы поняли, что нужно делать?

– В свое время я изучал труды Ибн Сина29[1], врача врачей. Особое внимание я уделил книге «Канон врачебной науки», где описаны многие болезни и лекарственные средства. Шестая часть труда посвящена ядам и противоядиям.

Перепуганные до смерти слуги немедленно вызвали охрану. На носилках, чтобы не причинять лишних страданий, перенесли короля в его покои. Перед тем как покинуть обеденную залу, Ханс приподнялся на носилках и торжественно произнес:

– Благодарю Вас, мессир Порсфельд! Вы спасли мне жизнь!

– Не стоит благодарности, Ваше Величество! Я спас бы любого на Вашем месте.

– Но разница все же есть, – сказал король.

Ужин был омрачен вероломным отравлением монарха. Казалось, что теперь жизнь каждого не стоила и единого пеннинга30[1].

Королева-мать незамедлительно покинула трапезную залу, сославшись на нервное потрясение.

«Ты даже не знаешь, как вовремя ты прислал этого рыцаря», – подумала я с благодарностью.

Я направилась в свои покои в сопровождении фрейлин и мессира Порсфельда. Перед тем как я вошла в свою опочивальню, Отто передал мне личную записку от брата: «Сестра, я бы хотел видеть рыцаря Отто фон Порсфельда среди воинов Вашей личной охраны. Этот один двенадцати стоит!

Безмерно Ваш Фридрих».

Я отпустила Порсфельда отдохнуть, привести себя в порядок с долгой дороги, чтобы завтра с утра он мог приступить к службе. Ему подготовили личную комнату на одном этаже со мной в дальнем конце коридора.

Я не могла уснуть, меня мучили сомнения. Убийца был в замке, рядом с нами. Вначале мое подозрение пало на епископа Глоба, но он выглядел таким перепуганным и так дрожал от страха, что совершенно не подходил под образ хладнокровного убийцы. Мотивов у него не было, он полностью разделял политику короля.

Возможно, Доротея могла подсыпать яд в бокал, очень быстро и незаметно. Вернувшись из поездки в Рим, она вела себя подозрительно и часто проводила, закрывшись в комнате, время в беседах с младшим сыном Фредериком. Я вспомнила ее уничтожающий взгляд на меня при упоминании о Ватикане, где грех не считается грехом. Холодная дрожь пробежала по моей спине. Я почувствовала, что могу стать следующей жертвой.

– Да, – размышляла я, – за столом королева-мать сидела рядом с Хансом, а ее любимый сын после смерти короля мог бы автоматически стать наследником престола. По понятным причинам я не могла высказать свои подозрения о вероломной матери, любившей власть больше жизни, Хансу.

Доротея спешно отбыла из Копенгагена, не дожидаясь выздоровления сына, в свой замок Калуннборг, находящийся на противоположной стороне острова. С ней уехал Фредерик, который был послушен матушке и не смел перечить ей ни в чем.

Король окончательно поправился через месяц. Рези в желудке, которые были похлеще жгучего перца, и сильные головокружения перестали его беспокоить.

Глава 18. Нюкебинг. Важный гость короля, 1490 г.

Наступило лето, а с ним пришло время посещения резиденции в Нюкебинге, на острове Фальстер. Нюкебингский замок был благородным свидетелем многих политических событий. Здесь объявляли войну, заключали мир, подписывали договора о совместных действиях под прикрытием праздника и всеобщего веселья.

Ханс любил охоту в окрестностях замка, а я – посещать францисканский монастырь. На территории францисканского аббатства находилась монастырская церковь Нюкебинг. У меня сложились прекрасные отношения с аббатом, тонко чувствующим и не замеченным в стяжательстве и чревоугодии.

Мессир Порсфельд, как тень, сопровождал меня везде. Поймав пару раз его горячий взгляд на себе, я запретила ему выражать любые эмоции в мою сторону, особенно при короле. Вот и сейчас он безмолвно скакал рядом с дверцей моей кареты. Отто был очарователен той мужской красотой и уверенностью в себе, которая захватывает внимание юных дев. Статный, красивый и сильный, он, несомненно, привлекал их внимание без всяких слов. Шрамы свидетельствовали об испытаниях, выпавших на его долю. Таинственный глубокий шрам на шее ничуть не портил его. Рыцарь выглядел спокойным и слегка отстраненным. Я видела, как молоденькие девушки и дамы из свиты украдкой бросают на него призывные взгляды, но гордый граф фон Порсфельд смотрел на них с пренебрежением. «Похоже, никто в мире не может растопить лед его сердца», – шептались разочарованные фрейлины.

Замкнутый мирок городка Нюкебинг сотрясался, как от удара грома, от известия о прибытии королевской четы. Местность вокруг замка манила богатой охотой: в лесах было полно всякой дичи, птиц, а Ханс, заядлый охотник, никогда не упускал возможности дать волю своему охотничьему инстинкту. Охота была еще одной его страстью.

В Нюкебинге содержалась великолепная королевская псарня с гончими. Когда Ханс со свитой выезжал на охоту, то громкий звук рога смешивался с оглушительным лаем своры. Знать, еще окончательно не отошедшая от попойки накануне, устраивала такой шум, что перепуганные звери разбегались в разные стороны. Носились собаки, били барабаны, ревели кабаны, загнанные в ловушку, а девицы и дворяне радостно резвились на опушке леса.

По окончании охоты король сходил с коня, остальные спешивались и доставали из корзин цыплят, куропаток, холодное мясо, фрукты. Каждый наедался, а после расходились в разные стороны и обсуждали политические события. На этих пирушках присутствовали представители дворянских семей, настоятели богатых приходов и люди, занимавшие важные посты.

После ужина почтенная публика отправлялась разгуливать по острову дотемна. При факелах возвращались в замок, и все танцевали, пока не начинал звонить колокол к заутрене. Тогда же приносили фрукты и вино, и после, откланявшись, каждый уходил спать.

Я уже давно не предавалась праздному времяпрепровождению. Зная мой набожный характер и отношение к разгульному образу жизни, король, из уважения ко мне, не настаивал на моем участии в увеселениях.

Я спокойно занималась домашними и богоугодными делами. Этим летом я ждала приезд Фридриха, приглашенного королем в Нюкебингский замок по моей просьбе.

Фридрих прибыл на остров Фальстер с небольшим воинским отрядом ближе к вечеру. Мой брат не любил помпезности. Скромность в быту была одной из его отличительных черт, поэтому ему выделили только часть этажа в королевских покоях Нюкебингского замка.

Усталый с дороги Фридрих царственной походкой зашел в мою комнату и стал по обыкновению целовать мои руки. Так он выражал свое почтение, показывал безграничное уважение и признательность.

– Кристина! Моя любимая сестра, как долго я Вас не видел! – сердечно восклицал Фридрих.

– Брат, я ждала тебя с нетерпением! Словно время остановилось, а вечность отдыхает у себя дома.

– Ваше Величество, Вы так прекрасны и свежи, словно весна, переходящая в знойное лето, – церемониально поклонился Фридрих, улыбаясь уголками глаз.

– Милый брат, ты стал выглядеть только лучше. Мудрость твоих глаз говорит о том, что ты хороший правитель. Уже четыре года ты управляешь Саксонией, и я слышала, что народ чтит и любит тебя.

– Возможно, возможно. Я стараюсь облегчить жизнь простого народа. У меня был серьезный повод приехать. Есть важный разговор к королю. Жаль, что государственные дела всегда бременят наши встречи.

Величественная осанка Фридриха и уверенный взгляд сбивали с толку, придавая ему неопределенный возраст. Он казался старше меня, хотя был младше. Слегка волнистые волосы, черная борода и усы, орлиный нос и пронзительный взгляд сражали женщин наповал, но он не проявлял к ним явного интереса. Только ко мне у него было особое отношение, и он всегда подчеркивал, что я в его мыслях.

У двери стояла Сесиль и с удивлением взирала на всемогущего сдержанного курфюрста Саксонского, который был изысканно любезен со мной и неумолимо строг с другими. Ее белокурые волосы колыхал ветерок из приоткрытого окна, и румянец чуть заметно играл на щеках, а глаза стали немного грустные. Видно, что Фридрих произвел на нее сильное впечатление.

– Сесиль, – приказала я, – оставьте нас. Когда будет нужно, я вас позову.

Фрейлина умоляюще посмотрела на меня и, не получив ответа, с явной неохотой покинула комнату. Фридрих коротко проводил ее взглядом и обратил свой полный любви взор на меня.

Долго смотрел, словно пытаясь запомнить каждую черточку моего лица. Его ярко-карие глаза с золотыми искорками светились теплотой и нежностью. Улыбнувшись своим мыслям, в очередной раз подумал: «Моя девочка, посланная небесами».

Мою голову венчали огненные косы, убранные под тонкую сетку с драгоценными камнями. Бархатное зеленое платье, расшитое золотыми нитками, оттеняло светлую кожу и гармонировало с розовым румянцем на щеках. Сапфировые сережки и ожерелье, подаренные братом накануне той священной ночи в Вормсе, я надела, чтобы сделать ему приятное.

Ничто не укрылось от внимательного взгляда Фридриха. Помедлив, он вздохнул, словно поняв, что невозможно остановить ускользающую красоту, и спросил:

– Каково мнение Ханса по поводу реформации монастырей и церкви в целом?

– Я веду с ним бесконечные беседы. Мой супруг одобряет начавшиеся перемены в монастырях и не препятствует этому процессу. Теперь Ваша очередь, Курфюрсткая Светлость, убедить его в правильности выбора и продолжении начатого дела. Но помните, он хочет увидеть прямой резон. Ему интересна политическая поддержка со стороны Саксонии в его государственных планах.

– Да, несомненно, он получит мою поддержку. Предлагаю партию в шахматы, – хитро улыбнулся брат.

Я принесла шахматную доску. Мы разыграли пешки, мне выпало играть за белых. Фридрих дал мне, как обычно, фору, и убрал ферзя со своей половины доски.

Началась партия. Фридрих применил излюбленную атаку двумя конями. Я попробовала поставить «вилку», но он уводил свои фигуры, и мне никак не удавалось. Ситуация на шахматной доске складывалась не в мою пользу. Будучи не в силах отразить натиск черных пешек, направляемых решительной рукой моего брата, я готовилась к постепенной сдаче позиций. Брат не любил тянуть время, все решения он принимал молниеносно, эта же манера отражалась в его игре.

– Я ферзь в большой шахматной партии, – продолжил Фридрих – и в то же время я пешка, сестра. Я невидимая фигура, которой нет, которая не принимает участия в игре. Но если я захочу занять место самого короля и даже всю шахматную доску, я смогу это сделать, хотя и ценой многих жертв. Я уже сделал важный ход на доске дипломатии. Необязательно ставить шах той фигурой, которой ходишь. Я просто открываю шлюз.

Последним своим ходом Фридрих превратил пешку в ферзя, взяв мою белую ладью. Мой король встал под угрозу захвата, без возможности бежать.

– Шах и мат, сестра!

– Вам нет равных, брат! Без ферзя Вы легко победили меня!

– Эта партия показала, что сила в народе, а не в короле. Король без народа ничтожен. Сестра, не пренебрегайте умением играть в шахматы, ибо никогда не известно, при каких обстоятельствах это умение может пригодиться. Прощаюсь с Вами до вечера, и встретимся за общей трапезой.

* * *

Фридрих вышел, явно размышляя о чем-то. Взгляд задержался на мужчине, стоявшем во внутреннем дворе. По выправке и оружию он узнал графа Порсфельда. Глядя на рыцаря сверху из галереи, Фридрих наконец понял, почему он тут стоит. Ему стало ясно: он любит королеву. Это нетрудно было заметить: его лицо, его раздуваемые ветром волосы – все в нем дышало любовью. И еще он понял, что рыцарю не на что надеяться, и он будет страдать, поскольку королева недостижима.

Вернувшись в отведенные покои, он вызвал мессира Порсфельда. Тот явился на зов незамедлительно. Курфюрст пристально посмотрел на рыцаря. Отто почувствовал, что бледнеет. Фридрих, наделенный особой душевной тонкостью, сразу понял, что он не ошибся.

– Отто, вы влюблены в королеву Кристину? – внезапно спросил Фридрих.

Рыцарь отпрянул в изумлении. Смущенный пронзительным взглядом курфюрста, он понес какую-то околесицу.

– Да! Влюблен и люблю! Люблю с тех пор, как увидел ее в первый раз. Мне нет дела до короля, этого подлого изменника. Королева Кристина святая, но и она скоро прозреет. Мне нет дела до других, которые перед ней ничто! – с вызовом бросил он. – Ее образ никогда не покидал моей памяти. Я с ума схожу, думая о том, как она дивно прекрасна. Ради нее я дойду до края земли!

Почувствовав укол ревности, Фридрих сурово посмотрел на этого мужественного и далеко не юного мужчину, отчаянно влюбленного в королеву, и заставил строгим взглядом замолчать. Фридрих спокойно относился к тому, что кто-то влюблен в его сестру, но про себя решил, что нужно отправить Отто подальше, пока сам он здесь.

– Отто, у меня есть для тебя неотложное поручение. Вначале следует поехать в Майнц, разыскать архиепископа Бертольда фон Хеннеберга и передать ему Библию с личным письмом от меня.

– Это тот епископ, которого называют негласным главой княжеской партии Священной Римской империи?

– Да, важный для нас человек… Чуть было не забыл, – добавил Фридрих, и его глаза засветились хитринкой. – Затем в Вормсе нужно встретиться с принцем-епископом Дальбергом и передать ему в подарок от меня второй образец Библии с запиской. Строго лично в руки.

– Как же моя служба при датском дворе?

– Ничего не опасайся. Королю я сам объясню причину твоего вынужденного отъезда. Тебя, я думаю, сумею отблагодарить. Что ты желаешь?

– Ничего… Только служить моей Госпоже, как я поклялся!

– Прекрасно! Завтра, как только рассветет, отправляйся в путь. Храни тебя Бог!

* * *

Вечером Ханс, Фридрих, я и гости собрались на званый ужин в честь приезда курфюрста. Огуречный салат, белая рыба с мидиями, капустой и сливками, судак с протертыми грибами, маслом и хреном и жареные гуси, фаршированные яблоками и черносливом, доброе белое вино из нашего погреба – уже ожидали на столе.

Все гости накинулись на еду с таким рвением, словно голодали по меньшей мере неделю. Я подивилась их прожорливости, но виду не подала.

Когда гости немного насытились, слуги, шествуя величаво, внесли на серебряном подносе кабана, зажаренного целиком, и поставили его на специальный стол рядом с королем. Граф Ханс фон Алефельдт попросил разрешения у Его Величества разделать кабана. Это была забава – «казнь кабана».

Граф медленно подошел к жареной туше и встал в величественную позу. Дворяне замерли в ожидании с бокалами вина в руках. Алефельдт простер руки к сидящим за столами и торжественно произнес:

– Именем короля вы все теперь осуждены есть кабана!

Торжественно вынув меч, граф резко отсек кабанью голову одним ударом. Показал ее гостям со всех сторон, после чего положил на стол короля. Затем одним ударом меча распорол кабану брюхо. Запахло жареным мясом. Граф наколол на острие меча свиную печень, нашпигованную кусочками копченого сала, и метнул на блюдо короля, услужливо подставленное поваренком.

Ханс откинул голову и радостно расхохотался. В юности возле костра он любил с графом отведать кабанью печень с красным вином, и Алефельдт не забыл этого. Юность ушла, а верный друг остался. Не останавливаясь, искусно орудуя мечом, граф распластал кабана на шесть больших кусков по горизонтальным и вертикальным полосам. Затем молниеносно порубил на более мелкие куски.

Первым захлопал в ладоши король, следом вся знать устроила графу фон Алефельдту бурные рукоплескания. Слуги разнесли по гостям куски кабаньего мяса.

Фридрих с легкой улыбкой посмотрел на меня, подмигнул, дав понять, что забава не в его вкусе. Я ему улыбнулась лишь уголками рта.

Архиепископ Йенс Броструп31[1] приговорил все блюда, стоявшие на столе перед ним. Запихнув в себя огромный кусок кабаньей ляжки, хрюкнул от радости, когда подали жареных устриц. Ловко орудуя толстыми крючковатыми пальцами, он лихо отдирал устриц от раковины и глотал, почти не жуя. От жадности он чуть не подавился жемчужиной, попавшейся ему в одной из них.

Броструп вскочил со стула и начал метаться из стороны в сторону, выпучив глаза, постепенно синея. Фиолетовая дзуккетто32[1] слетела, обнажив плешивую голову архиепископа.

– Ваше Преосвященство! Ваше Преосвященство! – орали слуги, боясь дотронуться до святого отца.

Я глазами дала понять Отто, что архиепископу надо срочно оказать помощь. Мне не хотелось, чтобы праздник превратился в похороны, это было бы слишком зловеще. Капитан Порсфельд молча встал из-за стола и со всей силы дал Брострупу по спине так, что жемчужина вылетела со свистом из его глотки, а вместе с ней и непристойные выражения. Архиепископ моментально порозовел и закашлялся, благословляя капитана бессильной рукой.

Король рассмеялся, толкнув в плечо Фридриха, сидевшего по правую сторону от него, и громогласно заявил:

– Хорош слуга Божий, плюется жемчугом, как Крез, сквернословит, как тамплиер.

Под оглушительный смех архиепископ спешно покинул пиршественную залу, путаясь в тяжелой шелковой накидке. Викарий, проворно нырнув под стол за потерянной епископской дзуккетто, посеменил за архиепископом, бранившимся самыми грязными словами и отпускающим проклятия атане.

Король в тайне ненавидел Брострупа за то, что он после смерти короля Кристиана I всячески затягивал время с коронацией и не позволял Хансу управлять страной.

Громче всех смеялся Биргер Гуннерсен, сын дьячка из Халланда, возглавлявший около десяти лет королевскую канцелярию и архив вдовствующей королевы Доротеи. Почет, какой он уже снискал при королеве Доротее, и уважение, которым пользовался при дворе, позволяли ему мечтать о месте архиепископа Лунда.

Биргер Гуннерсен при каждом удобном случае всячески высказывал свое почтение, покорность и глубокое уважение к королю. Король не оставил это незамеченным, но пока не торопился возвышать канцлера, происходившего из низов.

Слуги принесли вторую смену блюд: куриное рагу с пивом, овощи в меду, белую вареную марь, блинчики с ягодами и скир, дополнив их белой плетенкой с маком и кунжутом.

Завершал пир жареный павлин, поданный во всей красе, словно живой. Повар был мастером своего дела и сохранил кожу с оперением, голову и хвостовую часть. Клюв покрасил золотой краской, хвост же раскрыл веером.

Король с удовольствием разорвал павлина руками на части и лучший кусок положил себе, второй – Фридриху, третий предложил мне. Я отказалась, зная, что мясо павлина жесткое и грубое, с ужасным вкусом, у него только вид впечатляющий.

Десерт начался с дурманящего аромата свежеиспеченной сдобы, который источали восхитительные булочки, облитые молочно-миндальным кремом, а продолжился – сухими и свежими фруктами, чудными вареньями.

После десерта накатила блаженная истома. Король зазвал курфюрста отведать новый сорт красного вина из королевского погреба в охотничьем зале. Я ненавидела это место из-за зловонного сладковатого запаха гниющих останков животных, который бил в нос сразу же при входе. Для меня этот смрад невыносим. Я сослалась на позднее время и отправилась в свою опочивальню.

Перед тем как на сон грядущий почитать Божественное Писание, я велела Сесиль позвать рыцаря Порсфельда ко мне. Я желала обсудить с ним план завтрашней прогулки по острову. Сесиль сообщила, что рыцаря видели последний раз на пиру, и после он куда-то пропал. Вздохнув, что не успела увидеть его перед сном, я неожиданно для себя заснула.

* * *

Ханс и Фридрих торжественно проследовали в залу с трофеями, добытыми королем. Сводчатый потолок в комнате украшала декоративная роспись. Все стены занимала добыча: чучела кабарги, кабана, волка, лисы. Справа висела голова оленя с огромными ветвистыми рогами. С особой гордостью Ханс показал шкуру большого волка, которого удалось затравить намедни. За несколько лет охотничьих трофеев появилось немало. Налюбовавшись на королевскую добычу и наслушавшись рассказов об удачной охоте, Фридрих начал разговор, ради которого он, как дипломат и политик, проделал этот неблизкий путь.

– Ваше Величество, наступают тяжелые времена. Во всех подвластных нам землях назревают бунты. Надо, чтобы рыцарская и крестьянская смута не коснулись ни северной Германии, ни Дании. Иначе не удастся провести планируемые изменения в Церкви.

Святой престол уже не может спокойно пользоваться своим достоянием: повсеместно высказывается недовольство вымогательствами денег, которые производятся повсюду от имени Церкви. Князья жалуются на конкуренцию духовных судов со светскими. Города – на поборы монастырей, расположенных в городском округе или в области. Крестьяне – на разрастание духовных имений.

Безнравственный образ жизни многих духовных лиц уже всех пугает. Император Священной Римской империи спорит из-за каждого гроша, в то время как громадные суммы ежегодно, без малейших трудов, поступают в Рим.

Ханс медленно пил холодное вино и размышлял над произнесенными словами. Он, как никто другой, понимал важность сказанного. Перед ним стояла задача сохранить мир в Дании и Кальмарской унии. Нужно было непрерывно лавировать и выбирать правильный политический курс, участвовать в политических играх, налаживать сложные отношения с Норвегией и Швецией. Подавлять восстания, разбираться с беспорядками, которые устраивали его войска в городах. Выгод от союза с Саксонией было не мало, но и сильно ворошить осиное гнездо – дело опасное.

– Ваше Величество, – продолжил Фридрих, видя тень сомнения в глазах короля, – я пользуюсь большим уважением Максимилиана I и всех имперских князей. Вместе с архиепископом Хеннебергом и епископом Дальбергом мы хотим ускорить реформы государственных и церковных учреждений.

У нас есть серьезный враг, набирающий силу – братья Фуггеры, которым я слишком поспешно разрешил в Лейпциге открыть свою контору. Фуггеры, чем больше богатеют, тем больше стараются подмять под себя духовенство и светскую власть.

Ханс оживился, вспомнив, что недавно королевский казначей предлагал вариант займа денег на войну у торгового дома Фуггеров.

– Фридрих, расскажите мне об этих братьях-ростовщиках. Я слышал, что в сфере финансов они добились огромных успехов.

– Братья Фуггеры превзошли всех хитростью и ловкостью в проворачивании денежных дел. Якоб Фуггер обжился в Венеции. А Венеция славится тем, что собирает самых жадных, богатых и удачливых, но даже среди них, в этой полноводной реке с хищными рыбами, Якоб пожирает мелких рыбешек, как судак.

Сначала Фуггеры наладили контакты с Габсбургами. Когда король Фридрих III пожелал одеть свою многочисленную свиту, по случаю сватовства сына Максимилиана, в одежду определенного цвета, Ульрих Фуггер незамедлительно поставил необходимую ткань. Угодил сиятельному заказчику и был пожалован щитом с лилиями.

Якоб Фуггер, воспользовавшись тем, что папский указ на запрет ростовщичества утратил силу, занялся финансовыми операциями. Его девиз: «Чем больше денег, тем лучше!» Сейчас Фуггеры прибрали к рукам всю добычу серебра и меди в Европе.