Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви

Я подошла к Фридриху и произнесла шепотом:

– Кто этот белокурый рыцарь рядом с рыжеволосым?

– Благородный немецкий дворянин, граф Отто фон Порсфельд. По правую руку от него, с рыжими кудрями, барон Бертрам фон Дитрихштейн, по прозвищу Рыжий пес. В нем течет кровь крестоносцев Тевтонского ордена21[1]. А по левую – граф Ансельм Хаванген из Швабии, отважный молодой человек, но дерзновенный.

Рассмотрев получше графа Порсфельда, я узнала рыцаря, стоявшего рядом с братом на коронации в Копенгагенском соборе.

Началась церемония. По знаку Фридриха я встала внутрь магического круга, очерченного ритуальным мечом. В границах обведенного пространства зажгли свечи. Я рассыпала золотые монеты как символ божественного промысла, бессмертия и мистического знания. Подобно пентаклю, я являлась звездой, заключенной в великую окружность жизни. Создалось сакральное пространство, и начался отсчет священного времени. У меня возникло ощущение, что «мир остановился».

Двенадцать рыцарей преклонили предо мной колено и склонили свои мечи к моим ногам. Началась церемония принесения рыцарской клятвы верности своей Госпоже.

Гулко и отчетливо звучал голос Фридриха, проводившего эту церемонию. Каждому рыцарю было сказано: «…ты вверяешься в руки Госпожи, чтобы стать ее человеком в любом деле…»

Затем рыцарь произносил клятву: «Я клянусь в моей верности быть преданным с этого мгновения Госпоже и хранить ей перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана. Сражаться за свою Госпожу против всех мужчин и женщин. Не причинять вреда своей Госпоже, не покушаться ни на ее жизнь, ни на ее честь, ни на ее семейство, ни на ее имущество. Отныне и до последнего вдоха мой меч будет служить Госпоже!

Если я нарушу эту торжественную клятву, пусть меня сурово покарает Господь!»

После клятвы Фридрих наносил символический удар ритуальным мечом по затылку рыцаря, поднимал его с колен, и рыцарь целовал край подола моего платья.

Потом Фридрих обратился ко мне:

– Отныне забудьте обо всем сказанном здесь и выполняйте свое предназначение быть Преданной Отцу Небесному! Впереди много трудных дней. Пусть путь Ваш будет легок и благословен!

Этот обряд мистическим образом закрыл меня от всех и всего. Отныне и навек эти двенадцать рыцарей соединены со мной священными узами и преданы мне во всех моих делах.

Ночью мне приснился сон. Ко мне явился ангел и заповедовал жить в миру, и именно так прославлять Имя Господне. Не сходить с пути очищения Церкви от скверны, велел помогать сирым и убогим, оказывать покровительство храмам и монастырям.

– Христос желает нашего очищения, чтобы у нас не было сокровенного греха, чтобы мы не носили в себе яд, который разъедает дух, – сказав это, ангел набросил на меня тончайшее покрывало и исчез.

Сон был как явь. Я проснулась в радостном волнении, что Бог меня благословил! Я решила отказаться от всех пусть и невинных, но бесполезных светских развлечений и постараться углубить свою молитвенную жизнь и больше совершать дел милосердия.

На утренней мессе я воздала благодарение Отцу Небесному и раздала милостыню обездоленным, калекам, монахам, всем, кто явился на утреннюю службу в Вормский собор. Пожертвовала монастырю при храме пятьдесят рейнских гульденов годовых для служения непрекращающейся мессы во Славу Господа.

Глава 16. Неспокойные времена, 1485—1490 гг.

Через несколько дней я отбыла в Данию в сопровождении шести посвященных мне рыцарей. Один из них был доблестный барон Бертрам фон Дитрихштейн, прославившийся участием в особо жестоких боях. «Где сражение, там и я!» – любил повторять барон.

Воюя на стороне эрцгерцога Максимилиана, он покрыл себя славой бесстрашного и непобедимого воина. В бою барон стремился сойтись в рукопашной с равным себе. Так он лишал отряд противника командира, ну и, что немаловажно, получал выкуп от побежденного за свободу.

От рыцаря к рыцарю передавались захватывающие истории про Рыжего пса. Как он вступил в бой с могучим швабским графом Оттоном фон Рейнфельден, равным ему по силе или как спас с риском для жизни графа Отто фон Порсфельда.

«Соскочил с коня барон Дитрихштейн, спешился и граф Рейнфельден, загородился щитом, обнажил меч, и сошлись они. Яростно осыпали друг друга бранными словами, неустанно нанося удары. Копья свистели над ними, топоры впивались в их щиты, но они бились, так что подойти к ним на десять шагов нельзя было. Рыцари по силе и доблести были равны друг другу: взять верх не мог ни один из них. По шлему барона текла ручьями кровь, щит графа был разбит в щепки… И вот они схватились в рукопашном бою, обагрив кровью землю. Граф демонически хорош в рукопашной схватке и знает хитрые приемы, которые его спасали не раз. Дождавшись, когда соперник утомится, Рейнфельден начал со всей дури лупить по шлему противника. Когда того наконец зашатало, бросился на него, надеясь сшибить могучего Рыжего пса.

Барон отчаянно сопротивлялся, тяжело и шумно дыша всей могучей грудью, но тщетно. Он был повален на землю, и противник, наскочив на него, намеревался перегрызть ему горло зубами. Когда страшный оскал графа возник перед лицом барона, Бертрам исхитрился, схватил графа за горло и стал душить. Против стальной руки барона, все крепче и крепче сжимавшей ему горло, граф ничего уже поделать не мог. В глазах Рейнфельдена совсем потемнело, теперь он не мог сделать ни вздоха. Захрипев, павший духом граф запросил пощады».

«В битве при Гинегате22[1], увидев лежащего на земле белокурого молодого юношу со страшной кровавой раной на шее, он не раздумывая спрыгнул с коня. После чего, бросившись на вражеские копья и мечи, орудуя мечом как серпом, так что головы летели как колосья в жатву, старался своим телом прикрыть рыцаря. Подоспевшие соратники набросились на пеших французов и полностью их уничтожили».

О бароне Фридрих отзывался особо: «Могуч, бесстрашен и предан. Он предпочтет позору смерть в бою!»

С собой рыцари везли рекомендательное письмо от Фридриха к королю Хансу. В письме содержалась просьба принять их на службу «во имя спокойствия саксонского владетельного дома Веттинов». Король принял их благосклонно, ибо рекомендации Фридриха имели высокую ценность.

Отныне Брандсен ездил по монастырям в сопровождении шести рыцарей во главе с бароном Дитрихштейном, направленных мной в помощь ему. При виде этих непреклонных воинов с мечами монахи становились смиренными и в наведении порядка препятствий в монастырях не чинили. Аббаты теряли заносчивость и пренебрежение к новым правилам, становились щитом и мечом нового порядка. Выполняя поручения, иной аббат сам прислуживал за столом во время еды рыцарям, показывая свое смирение и покорность.

В женском монастыре на севере Ютландии был пойман духовник, исполнявший роль супруга для всех монашек. Он внушил мысль всему женскому монастырю, что все они жены Иисуса, поэтому принадлежат и ему, священнику, наместнику Иисуса. У него были расписаны все дни, по которым он предавался плотскому греху с каждой из них. Свободным было только воскресенье. Кто-то его боялся, а многих охватила плотская любовь. Был точно установлен факт, что монахини Кирстен и Магда родили от него детей.

Поймав распутного священника в исподнем в келье монашки, Брандсен задал единственный вопрос:

– Есть ли в тебе что-нибудь, кроме безбожия?

– Что ты имеешь в виду, брат во Христе? – ехидно парировал духовник.

Видя, что священник не внемлет голосу разума и игнорирует слово Божье, Бертрам не раздумывая вытащил голого греховодника за врата обители и одним ударом снес голову с плеч. После молниеносной казни распутного духовника плотские страсти улеглись, и жизнь монастыря вошла в обычное русло.

Прослышав о жестком наведении порядков и безжалостном Рыжем псе Господнем, в некоторых монастырях, не дожидаясь визита монаха Брандсена, сами монастырские служители восстанавливали праведное житье.

Прошло еще несколько размеренных лет. В датских монастырях постепенно уклад приходил в порядок. Я продолжала усердно молиться, посещала все мессы и возносила хвалу Господу за мою счастливую жизнь, в которой я могу неустанно служить Ему.

Немощные, калеки и нищие – все находили приют в моем сердце.

– Помяни, Господи, души сирых и убогих, нищих и младенцев некрещеных, небрежением отца и матери умерших… – твердила я беспрерывно. С благоволения короля и злобного шипения королевского казначея я продолжала открывать при монастырях обители для всех обездоленных. Как им пристанища не дать? Ведь у них одно пристанище – могила.

Там собирались слепые, хромые, а то и вовсе без ног, а иной раз и младенчиков подкидывали – поневоле все сирые. Я утешалась, что там они пригреты и успокоены. Там им монахи объясняли, что подлинное убежище – это Сама Царица Небесная, лишь в объятиях которой можно обрести истинное пристанище для мятущейся души.

Помню, захожу в Копенгагенский собор на мессу, прохожу мимо рядов… вижу мальчонку в драной рубахе, шепчу Сесиль: «Узнай, кто это? Выдай две новых рубахи по моему приказу».

Иду с мессы в городском соборе, смотрю: валяется в канаве калека без ноги. Свалился спьяну, выбраться сам не может. Шибко вид у него безобразный и воняет, словно протух уже. Фрейлины носы платками позакрывали и шаг прибавили. Калека лежит тихо, видно, помирать собрался. Того и гляди христианская душа останется без покаяния. Видно, сам Господь меня направил этой дорогой. Остановилась, приказала вытащить и спрашиваю:

– Кто ты такой? Как звать?

– Питер, из Голландии, кожевник, Ваше Сиятельство!

– Ваше Величество, – одернула его Сесиль, ставшая моим доверенным лицом и сопровождавшая меня везде.

Питер изумленно вылупил глаза, пытаясь понять суть происходящего. Осознав, хотел встать на колено передо мной, да рухнул, сил совсем не осталось.

– Отнесите его в аббатство и разместите в Доме Святого Духа23[1]. Выдайте монаху Кнуду два гульдена. Пусть позаботится о нем во Славу Божию.

Питер потом мне красивые подушки из вышитой кожи прислал в благодарность, что жизнь ему спасла. А сколько сундуков, шкатулок и ларцов обтянул кожей во дворце, так не счесть.

Королю постоянно докладывал о моих денежных расходах на благотворительность королевский казначей Якоб Браге.

– Ваше Величество, опять королева Кристина ввела нас в непомерные траты. Вот список:

– Саймон, мальчик при королевском амбаре, две рубашки по приказу королевы, – саркастическая улыбка исказила лицо государственного казначея.

– На Рождество для францисканского монастыря, Нюкебинг, закуплены для украшения стола еловые ветки, мох и свечи. Отдельно сто штук беркемайер24[1].

– 20 рейнских гульденов25[1] для приобретения богослужебных книг, украшений и прочих нужд монастырю Грейфрайарс, Оденсе.

– 40 рейнских гульденов на строительство монастыря Святой Клары в Копенгагене, – Браге вознес руку к небу, и на большом пальце кроваво сверкнул рубин.

– Остановитесь, Браге, – резко прервал Ханс, – сколько добрых дел сделает наша благочестивая королева, столько ударов будет нанесено сатане!

Посрамленный Браге вылетел от короля, словно его преследовал сам дьявол. С бурчанием под нос и взбешенным видом он несся по коридорам замка, прокручивая в голове новый злобный план против королевы, чьи добрые дела встали ему поперек горла, ибо напоминали о бесчестно проживаемой собственной жизни и душе, давно проданной дьяволу за золотые монеты.

Ханс не обратил внимания, что Браге хитро пытается вбить клин между нами. Он списал это на излишнюю бережливость казначея, пекущегося о королевской казне.

Не успел простыть след Браге, как явилась дорогая матушка, гневно шелестя платьем. Ей не терпелось обсудить с сыном ситуацию с герцогствами Шлезвига и Гольштейна.

Войдя, королева-мать смотрела на сына долго и пристально, но он был совершенно спокоен. Доротея отметила, что у него был такой благородный вид – прямо портрет на стене. Она все смотрела на него и думала: «Несколько лет назад надо было решать этот вопрос, пока был жив Кристиан. А сейчас еще немного, и мои слова вообще не будут иметь никакого значения. Как это я так маху дала!» Вдовствующая королева все еще мечтала увидеть младшего сына Фредерика на троне Дании.

– Правда, у меня вас только двое, – сказала она внезапно благодушным голосом. – Ты, Ханс, являешься законным королем Дании. Фредерик, твой брат, получил лишь титул герцога Шлезвиг-Гольштейна. Сейчас, когда Фредерик достиг совершеннолетия, я хотела бы обеспечить ему будущее и подарить мои земли Шлезвиг и Гольштейн26[1].

Ханс, не мигая, смотрел на ту, которую звал своей дорогой матушкой, которую еще совсем недавно ставил надо всеми за ее ум и прозорливость, за дальновидные планы по удержанию власти в Швеции и Норвегии.

Сейчас перед ним стояла уставшая женщина, которая плыла на корабле старости и смерти к богине Хель27[1]. И вместо поддержки сына-короля в его начинаниях по расширению земель под датской короной, затеяла ожесточенную борьбу за земли герцогства, не задумываясь над тем, что эта война не может принести ничего, кроме раздора в семье.

– Дорогая матушка, здесь король – я! Мое решение неизменно. Шлезвиг и Гольштейн будут поделены между мной и братом.

Ни с чем ушла королева-мать от сына. Раз здесь не получилось против сына пойти, то решила возвратить назад принадлежавшие ей лично шведские земли Эребру, Нярке и Вермланд, подаренные еще первым супругом Кристофером и незаконно отнятые у нее королем Карлом VIII Шведским, ее бывшим подданным, лорд-констеблем.

Не побоявшись своего приличного возраста, она решительно отправилась во вторую поездку к своей сестре Барбаре в Мантую. Встретилась с императором Священной Римской империи Фридрихом III в Инсбрюке и посетила Папу Иннокентия VIII в Риме. В Ватикане вновь подняла вопрос об отлучении шведского регента и помещение королевства Швеции под интердикт28[1].

С большим трудом шведский посланник в Риме, епископ Хемминг Гад, сумел предотвратить это, став навек заклятым врагом Доротеи и короля Ханса.

В Дании наступило неспокойное время. Поднялись со всех сторон крестьянские бунты… слишком много развелось в стране всякого сброда. Простолюдины стали переделывать крестьянское орудие на боевое. Хорошенько затачивали вилы и топоры. На древко косы насаживали специально выкованный нож или разгибали в месте соединения косу и затачивали с двух сторон. Боевая коса позволяла держать противника на расстоянии. Существовал даже особый стиль боя, когда один крестьянин обычной косой подсекал ноги лошади, а второй быстро убивал падающего с коня всадника боевой косой.

Стали собираться мужицкие войска и устраиваться поджоги помещичьих усадьб и замков. Со всех сторон неслись вести, что то здесь, то там полетели «красные петухи». У всех было такое чувство, словно война должна нагрянуть. Никто толком не понимал, откуда она начнется. Крестьяне перестали работать и ничего не делали по хозяйству, кроме самого необходимого: все равно придут лиходеи и отберут.

Весной 1490 года до Фридриха стали долетать тревожные вести из Дании. Помня о нападении на сестру в лесу разбойников, Фридрих принял решение усилить охрану Кристины.

Глава 17. Граф Отто фон Порсфельд, 1490 г.

Семь лет назад, когда Отто впервые увидел королеву Кристину на коронации в Копенгагене, куда его взял с собой Фридрих, он обомлел.

«Разве она не прекрасна?» – предался мыслям он, внимательно разглядывая саксонскую королеву. Роскошные волосы с огненным отливом, голубая лазурь глаз, нежная кожа. Стройная фигура и женственные формы угадывались под строгим королевским платьем. Глаза столь же прекрасны, как и глубоки. Спокойствие и сдержанность во взгляде, что выдавало истинную королеву. Чувственность сквозила в ее движениях и чертах лица, которые делали ее такой божественно прекрасной. Чувственность читалась даже в небрежном повороте головы и движении рук.

Вся она, с головы до пят, была создана для любви, для утоления страсти короля Ханса, и понимание этого неожиданно вызвало у Отто приступ ревности. У него защемило сердце, но он призвал себя к благоразумию. Уже с первых мгновений он влюбился в это неземное создание, сразу и бесповоротно, чего с ним раньше никогда не случалось. Отто почувствовал свое предназначение: только рядом с ней он должен быть. От осознания этого факта безмерная радость наполнила его душу и сердце. Он, как потерянная собака, вновь обрел хозяйку и готов был служить ей до конца дней своих: «Она моя девочка!»

В очередной раз, когда граф Порсфельд предложил курфюрсту отправить его в услужение королеве Кристине, Фридрих задумался. Отто, неоднократно проверенный в сложных ситуациях, доказал, что лучше рыцаря не найти. Раньше Фридрих игнорировал его просьбы, поскольку сам нуждался в доблестном защитнике. Но сейчас все резко изменилось. Сейчас гораздо важнее, чтобы верный и сильный воин находился рядом с сестрой.

– Отто, Вы не первый раз просите меня о службе у королевы Кристины. С чего вдруг такая неколебимая уверенность?

– Сам не знаю, Ваше Королевское Высочество. Но чувствую, что мне так диктует сама судьба.

Фридрих вновь внимательно взглянул на рыцаря. Лицо Порсфельда было бесхитростно и искренне. Он высказал только то, что было для него несомненной истиной. Что мог возразить курфюрст? Собираясь уходить, он сказал на прощание:

– Завтра собирайтесь в дорогу. Вы будете приняты на службу к моей сестре. Я напишу рекомендательное письмо королю Хансу. Утром Вы найдете его у меня на столе.

Лицо рыцаря просветлело. Назначение Отто принял с глубокой благодарностью и заверил Фридриха, что отныне ни один волос не упадет с головы королевы, если на то не будет воля Бога.

Возвратившись к себе в комнату, Порсфельд стал неустанно возносить молитвы Господу о той великой милости, какой он удостоился. Тайно, в душе, он восторгался чувственной красотой королевы Кристины и не желал себе лучшей участи, если даже придется умереть за свою Госпожу.

Ранним утром, едва рассвело, он отправился в путь. Через несколько дней бешеной скачки и половины дня по морю он наконец увидел берег пролива Эресунн. Солнце клонилось к закату и уже задевало верхушки отдельных деревьев на другом берегу, отчего стройные и рослые ели золотились и казались слегка оплавленными по верхам. До Копенгагена на быстром скакуне было меньше часа. Жеребец отдохнул и готов был скакать хоть сутки без остановки.

Вечерело. Последние лучи солнца, еще желтее и гуще, уходили из города, когда Отто въехал в Копенгаген. Не останавливаясь отдохнуть на постоялом дворе, он сразу направился в королевский замок. Ему не терпелось вновь увидеть королеву Кристину.

* * *

Во время вечерней трапезы королю доложили о прибытии какого-то рыцаря с письмом от курфюрста Фридриха. Король кивком, из уважения к моему брату, разрешил принять гостя. Отто не спеша вошел в обеденную залу с горящими факелами по кругу и высокими стрельчатыми окнами, куда заглядывали последние лучи вечернего солнца. Облаченный в рыцарские одежды, в полностью закрывавший голову шлем с узкой смотровой щелью, с военной выправкой он был неотразим.

Медленно, выверено рыцарь поднял руки к шлему, и мое сердце вдруг сильно забилось. Рыцарь снял шлем. Это был Отто фон Порсфельд. Он стоял у королевского обеденного стола, держа шлем с черным плюмажем левой рукой, выпрямившись во весь рост, и каждая линия его фигуры выражала суровость и отвагу.

Его серьезный и гордый взор смело встретился со взглядом короля, и рыцарь учтиво произнес:

– Ангела вам за трапезой!

Королева-мать, сидевшая за столом по правую руку от Ханса, едва заметно кисло поморщилась.

– Что вас привело к нашему двору? – досадливо спросил король, занятый поеданием кабана, недавно убитого им на охоте.

Король показался Отто высокомерным и неприветливым.

– Курфюст Фридрих выражает всяческое почтение Вашему Величеству. Беспокоясь о своей сестре, Его Курфюрсткая Светлость направила меня к Вам с сопроводительным письмом.

Ханс, оторвавшись от вкусной кабаньей ножки, с которой капал густой жир, знаком попросил передать письмо ему. Мессир Порсфельд с поклоном вручил послание королю. Внимательно читая рекомендацию от Фридриха, король иногда поднимал глаза на рыцаря. С достоинством императора перед ним стоял хладнокровный воин, всю свою жизнь проведший в сражениях.

– Фридрих, мудрый правитель и хороший брат, заботящийся о нашей безопасности, – не показывая, что знакома с Отто, произнесла я как можно безразличнее. – Почему именно вы присланы ко двору?

– Это решение курфюрста, Ваше Величество! Я только подчиняюсь, – спокойно ответил Отто.

Ханс, дочитав до последней строки, задал единственный вопрос, волновавший его больше других:

– Курфюрст Фридрих пишет, что вы доблестный рыцарь, и никому не придет в голову усомниться в вашей храбрости. Для меня важно, что вы рыцарь-монах. Вы приняли обет безбрачия, мессир Порсфельд?

– Да, Ваше Величество.

– Это делает вам честь! Помните, вы берете ответственность, которая под силу не каждому рыцарю, – ответствовал король. – Мне очень дорога моя супруга, мать моих детей.

Расслабившись, Ханс налил себе в кубок вина и продолжил диспут с Нильсом Глобом, епископом Выборга, по богословским вопросам о соотношении дел и веры. Будучи католическим прелатом, Глоб уделял особое внимание воспитанию духовенства и поддерживал идеи обновления церкви в Дании.

– Зная Ваши рекомендации, я могу смело с Вами говорить о делах, – продолжила я разговор, глядя на Отто. – Курфюрст Фридрих начал преобразование церкви в своих землях, и мы здесь поддерживаем его. Дания, как и Германия, страдает от произвола князей церкви и поборов в пользу Папы Римского.

При упоминании Святого престола королева-мать недовольно хмыкнула и зловеще посмотрела в мою сторону. Имея хорошие связи в Римской курии, Доротея не одобряла выпады в сторону Ватикана. Королева-мать и так была не слишком рада видеть Ханса на престоле, да еще потакающего моим прихотям по изменению в монастырских укладах и утекающим деньгам на благотворительность. Зато она хорошо ладила с королевским казначеем и ни в чем не имела отказа для своих личных дел.

Не обращая внимания на недовольство Доротеи, я продолжила излагать свои мысли:

– Многие священнослужители забыли, что такое любить Бога. Они погрязли в грехе стяжательства и распутстве, в роскоши и обжорстве. Служители церкви больше заботятся об улучшении своего земного существования, а не о спасении душ верующих. Князья, горожане, крестьяне возмущены тем, что церковь выкачивает деньги из страны. Рыцари с завистью смотрят на церковные богатства.

Наша королевская семья покровительствует францисканскому ордену. Единственное наше желание – положить конец беспорядкам и злоупотреблениям в датских монастырях. Ведь обитель монахов и монашек – последний приют спасения, где человек за счет молитв, покаяния и воздержания может очистить свою душу. Смута, затеваемая ненасытной братией во главе с епископами, никак не угасает. Идет непрерывная война внутри францисканского ордена.

Я испытующе посмотрела на рыцаря, но тот оставался невозмутим и абсолютно спокоен.

– Мессир Порсфельд, мне понадобится ваша помощь в этом деле. Сейчас монаха Брандсена, который занимается преобразованием монастырей, отстранили от должности. Нужно вновь восстановить его.

Отто медленно перевел взгляд с королевы-матери на меня, и я, всматриваясь в его глаза, увидела что-то вроде беспокойства.

– Мне хочется довести эти обители до возможно высшей степени совершенства. Брандсен, кому я доверяю, видя результаты его тяжких трудов, постоянно передвигается с охраной. Я тоже хотела бы посещать вместе с ним монастыри, но обстановка на дорогах неспокойная. Мне нужен рядом опытный воин, лично отвечающий за мою безопасность.

После этих слов Ханс поднял взгляд на рыцаря и миролюбиво произнес:

– Я полностью вверяю вашим заботам королеву, мессир Порсфельд. Ваша преданность курфюрсту Фридриху и нашей семье вне сомнений, а ваши рекомендации говорят сами за себя.

Почувствовав желание пройтись, король встал из-за стола. Вдруг Ханс схватился за горло и ощутил нехватку воздуха. Не успев сделать несколько шагов, упал на пол, корчась в страшных судорогах, хватаясь за живот, и вскоре затих.

Я подбежала к королю, он был без сознания. Я не понимала, дышит он или нет. В ужасе я начала кричать:

– Лекаря! Скорей!

Мессир Порсфельд опрометью бросился из залы и скоро вернулся с походной сумкой, из которой достал тоненькую коричневую палочку. Быстро зажег ее от факела, и по зале пополз резкий зловонный дым.

– Что вы делаете? – со страхом закричала я.

– Это сильное рвотное средство! – быстро произнес рыцарь.

Отто поднес дымящуюся палочку к носу короля. От едкого дыма король сильно закашлялся и пришел в себя. Рыцарь немного приподнял его голову, и через несколько секунд началась страшная рвота, с которой вышло все содержимое желудка с желчью.