Пластырь

Он сел на борт и продолжил чуть слышно шевелить губами.

– Ну чего вот она с ним дружит? А еще с Бобром? Нашла себе компанию. Ну и что, что брат у нее из Теней, это же не значит, что ей все можно? А еще, – он прыснул, – посмотрите, носит эмблему Дино. Типа я такая как все, не высовываюсь, а на самом деле. – он фыркнул – Ирисы должны дружить с Ирисами, и только!

Будто о чем-то внезапно вспомнив, он неуклюже поднялся и посеменил к стыку Теней, продолжая бурчать себе под нос всякие детали про Мию. Ему было очень одиноко и каждое слово кусало в грудь.

11

– Я согласен, – произнес Соло, хлопнув в ладоши. – Порвем эти стены. Только это, – он сковырнул болячку на носу, посмотрел на ноготь и потом положил палец в рот, причмокивая, – когда мы расфигачим коридор, после всего этого, напишешь мне что-нить на доске?

– А у вас есть старые деки? – Пластырь оживился.

– Да есть пара разломанных, думаю.

– Прям из дерева?

– Да фиг знает, выглядят как из дерева. Шпон же.

– Найдешь?

– Блин, Пластырь, ты определись, резонанс тебе нужен или доски! Ими сто лет никто не пользовался, они небось на самом дне кучи под переработку или вообще уже, тю-тю, уехали под 3d пресс. Посмотри в картах. – он бросил колоду прямо в руки, – а я пока покатаюсь, а то застоялся с тобой, колени ноют уже.

Пластырь редко держал в руках чужие колоды, а уж Кулака тем более. Из 36 карт, 24 светились разными коллекционными наклейками производителей старых досок. Неровные эмблемы с кричащими буквами, не имеющими никакого значения для результативности. Отлистав стикеры, Пластырь уперся глазами в модели колес, затем в модели лонгбордов и даже в солнечные очки.

– Соло, зачем тебе выбирать солнечные очки? Тут же никогда не бывает солнца? И никто тебе их не напечатает.

Тот подкатил к нему и щелкнув по хвосту мыском, одним махом сошел с доски, одновременно с этим поймав ее обеими руками.

– Ну как зачем? Нравятся просто.

– Ты когда-нибудь носил очки?

– Неа, но прикольно же. Что-то на твоем лице, – он поднес доску к лицу – закрывает твои глаза.

– Я не увидел ничего тут, – Пластырь вернул колоду.

– Да ты не там смотрел, – сдвинув, не глядя несколько карт вниз, Соло поднял одну, – вот, два рваных куска доски. Ща найдем.

И он опять укатил. Пластырь облокотился на перила и одной ногой катал туда-сюда скейт. Ему захотелось прокатиться, Кулаки все это время посматривали на него с подозрением: уже минут 40 тут торчит, а не сделал ни одного трюка и только болтает. Он встал на доску, мгновенно потеряв равновесие, спрыгнул. Встал вновь уже увереннее, и, представив круг на земле, стал, надавливая на хвост, вертеться по нему, словно минутная стрелка.

– Эй, ну не позорься! Тот малец научился уже щелкать так, как будто всю жизнь только и делал, что прыгал олли, а ты тут как кузнечик скачешь на месте.

– Да это я так, – Пластырь сошел с доски и, пнув ее, отпустил в свободное катание.

– Вот, держи, – Соло давал ему развороченный кусок дерева, – нашел только одну часть.

– И на том спасибо.

– Ты хочешь сделать из нее бумагу что ли? – спросил, догадавшийся о цели своих поисков, Соло. – так Бобра же нет.

– Бобра нет.

Соло хмыкнул.

– Ну ладно, давай, чего там с твоим резонансом. Как дело делается? Ребята! Идите сюда!

Все расселись по кругу, и Пластырь, расположившись в центре, долго рассказывал свой план. Расставлял, как корабли, доски, подбрасывал их, стучал по полу, переворачивал. Ребята следовали его примеру, вставали и тоже били по полу своими скейтами. Начинали кататься туда-сюда сначала парами, потом тройками, по команде подпрыгивая, останавливаясь, стуча передними колесами, оглушая друг друга, вызывая у сквота мандраж. Так было до самого вечера, пока серое небо не сменилось черным.

– Вроде бы и все, – сказал Соло, смахивая пот со лба, – завтра еще покрутим связку, попрыгаем и будет тебе резонанс. А на сегодня баста, все уже, пора по-моему всем нам в душ.

– Спасибо, Соло, еще раз за помощь, – Пластырь пожал ему руку. – до завтра.

– Пока, пока!

12

– Ну что Бобер, посмотрим на твои способности. – Зеленозубый поскрипел челюстью и запустил машину.

Бобер сидел в кабине, похожей, на автомобильную, привязанный к креслу так, что не имел возможности даже пошевелиться. Все это происходило в зеркальном зале. Через проем, где обычно бывает стекло у автомобиля, прямо к лицу бобра была подведена конвейерная дорожка, по которой, как только зеленозубый нажал «старт», поехали разные предметы. Первым был пакет из-под молока, сделанный из тонкой пластмассы. Он буквально врезался в лицо Бобру, и тот замолотил зубами, то съедая, то выплевывая тару. Следующим «блюдом» была батарея колес для скейтов, затем последовали маленькие железные ведерки. Бобер начинал задыхаться.

– Ну ладно, ладно тебе, это ж еще цветочки, – посмеивался зеленозубый, – вот твой десерт.

Бобер увидел, как к нему приближается кусок стекла, похожий на слепленный снежок. Он все выплевывал стружку, поглядывая на ленту, но тонкие куски металла уже успели исцарапать эмаль и заполнить межзубное пространство. «хо-хо-хо» кряхтел он и готовился было закричать, но предпочел наоборот сжать зубы и закрыть глаза. Снежок подобрался к лицу и уже начинал обдирать кожу губ и подбородка.

– Эй, – послышаться вдруг голос Умбро. – Что за дела? – он выключил машину с колоды зеленозубого, и выбросил ее не глядя. – Ты чего творишь?

Зеленозубый заскулил:

– Смотрю, на что он годится.

– Да ты его уничтожаешь, посмотри, посмотри, что с ним, – Умбро за шкирку поднял сидевшего на стуле зеленоглазого, – Вася, хей!

– Я в порядке, – ответит он, закидывая голову назад. По подбородку текли две тонкие струйки крови, – уберите это от меня, пожалуйста.

Из зеркал появились двое парней, подошли к капотной части машины и оттолкнули ее от конвейера. Затем один из них подскочил к Бобру, развязал его и помог выбраться. Бобер схватился обеими руками за лицо и убежал.

– Пусть бежит, – смотрел ему в след зеленозубый, – завтра я с ним все равно продолжу.

– Ты не имеешь права с ним так обращаться… – начал было Умбро.

– Отчего же? – поднимая с пола разбросанные карты колоды, отзывался он, – мы дали им лист бумаги, пока Бобер не обработает новый лист, все по справедливости.

– Где ж это справедливость, подсовывать ему стекло?

Собрав все карты, зеленозубый выпрямился.

– Кто ж разберет, что из него нельзя сделать бумаги? – он пожал плечами. – вот, – он обернулся к зависшему как шпала в воздухе конвейеру, – из резины нельзя как оказалось. Но это из такой нельзя, может из другой можно, – он еще раз пожал плечами и двинулся в противоположную сторону от Умбро. – Зря ты вмешался, – обернулся он к нему, – так и не узнали, можно ли из стекла. – проговорил он с деланой досадой, потом широко и противно улыбнулся и ушел.

Умбро стоял один посреди зеркал и рассматривал эмблемы на левом рукаве своего бомбера. Столько воды утекло, уже нет ни «четырехлистников», ни «ковшей», ни «шахматных королей», ни «единорогов». «Мы Тени – думал Умбро – Тени, ушедших в прошлое или в будущее, ведь нет никакой разницы, образов жизни или как это – он почесал голову – взглядов. Коров. Точно. Коров. Удача перестала что-либо решать, Ковши, так усиленно собирающие знания, прямо на глазах превратились в решето. Потому что колоды забрали себе умение носить внутри себя ощущения, воспоминания, ценить навыки. Пожалуй, кроме «Кулаков» никто из нас не проводит столько времени на земле, работая руками и ногами, удерживая равновесие, уставая физически, падая. От «Королей» осталось только что у «Ирисов» стратегия побеждать, да и то не стратегия, а только желание превосходства, сила. Сила быть наглыми… Бобры тоже, наверное, станут лишь эмблемой на рукаве», – он потрогал коричневую эмблему, выполненную в виде кусочка бересты.

Шершавая, – улыбнулся он и, свернув правую руку локтем вовнутрь, стал высматривать эмблему с пером, расположенную в зоне трицепса. – Вот, – он с силой оторвал ее от куртки, – я знаю кому она может пригодиться. – и, положив ее в карман, ушел в одно из зеркал. «Завтра отдам», – подумал он.

13

Платон проснулся задолго до привычного разбрасывания карт. Он очень не любил, когда заведенные подобно сверчкам, они разлетались по всем углам комнаты, прилипали к окну, соскальзывали под кровать. Вставать, хмуро их собирать. Как правило, проделав эту принудительную утреннюю гимнастику, он опять валился на кровать, а колода вновь начинала разлетаться фейерверком. Но не сегодня. Сегодня он лежал в полнейшей тишине и смотрел на бутылку с лимоном. За это короткое время косточки успели прорасти: тоненький ствол был похож на палочника, облепленного крохотными зелеными листиками. Несколько крохотных малость смятых лимончиков, размером с кумкват, лежали на столе. Платон встал, подошел к импровизированному горшку, сгреб лимоны в ладонь, достал из ящика стола маленький вакуумный бокс, сложил в него плоды. Мгновенно тот облепил их прозрачной пленкой.

«Что есть, то есть», – подумал Платон и стал одеваться. Пока он надевал брюки и натягивал футболку, взгляд не отпускал плоды. «Интересно, есть хоть крохотные косточки внутри? А вдруг этих лимонов будет недостаточно?» Он резко остановился с зависшей в воздухе ногой, так и не надев носок. Осел на пол. «Ну как недостаточно? Хватит, хватит, – уговаривал он себя, – жаль вот, что карандаш потерял. Это действительно потеря», – он цокнул и, закончив с носками, поднялся. Колода затрещала новым сообщением, выпрыгнувшим из карты, как кролик из шляпы:

«Гонка без падов на сухарях.

Первый и второй луч от фонтана»

"Убрали кикеры, но добавили площади, а значит времени у нас чуть больше," – подумал Платон.

– Ну, – сказал затем вслух, – пора подкрепиться – и, подойдя к обуви, что подобно вакуумному боксу мгновенно облепила его ноги от мысков до щиколоток, вышел из комнаты.

Жилой коридор тянулся параллельно коридору с учебными залами, кресла в которых тоже еще спали. Через каждые три двери были расположены спайки, позволяющие заходить в любое время в пространство знаний. Залы были даже не отдельными помещениями, а одним целым. Схожие больше с хордой, чем с позвоночником. Белый корпус подстраивался под Дино, здесь архитектура не была застывшем танцем.

Коридор выводил в холл, где стояли десятки автоматов с бионадами. Пластырь прошел мимо них без интереса. Они были совсем не сладкими и потом нужно было тратить время и возвращать бутылку после использования. Лучше было взять молочный коктейль или сок. Пластырь подошел к специальному табло, достал колоду, выбрал углеводный комплекс, после чего поднес карту к красной полосе и через 5 секунд, когда та стала зеленой, забрал еду у следующего автомата. Еда была похожа на джойстик от игровой приставки: на желтого цвета углеводной массе справа были уложены разноцветные конфеты, слева же лакричные прямоугольники лежали перекрестком.

“Ну что ж, – подумал Пластырь, и, сев в глубокое кресло, вытянул ноги на появившуюся из ниоткуда платформу. – спокойно поем.” Он закинул все четыре цветные конфеты в рот и откусил желтую массу. Конфеты мгновенно растворились: первая накормила рецепторы языка крупинкой соли, вторая остро кольнула справа чем-то кислым, горечь осела в горле, сладкий вкус уселся на кончике языка. Углеводная масса в процессе жевания то приобретала соленые оттенки, то сладкие, но вообще походила на перебродившее тесто.

Пластырь не доел. Секундку поколебавшись, он положил лакричные конфеты в нагрудный карман футболки и отнес остатки массы обратно в автомат. Тот, помигав зелеными огоньками, съел сегодня свои первые чужие углеводы.

Пластырь было думал пойти к Кулакам, но подойдя к сквоту, решил, что время еще есть, и почему бы не посидеть недолго на борте бассейна. Вдруг это в последний раз, а он как-то уже полюбил это место. И не только потому, что там так легко его рука бежала по листу, создавая ощущение, что он плывет. Он просто чувствовал себя настоящим. Когда взгляд упирался в усыпанный трещинами пол, он ощущал себя целым и где-то даже боялся, что когда-нибудь он тоже будет как этот бассейн: высохшим и разбитым, лишенным жизни как внутри себя, так и снаружи, ведь никто сюда больше не приходит, никому ненужна эта ванна.

Он сидел на бортике и грустил. Он смотрел то в одну точку на сером бетоне, то на такое же серое небо, то на свои кроссовки, то на другую сторону бассейна. Ему хотелось, чтобы сейчас тут рядом с ним появились Миа или Бобер, а еще лучше мама. Он так живо представил, как она сидит рядом с ним и, сутуло наклонившись к колоде, щебечет ему о своих палитрах.

– Больше всего люблю, вот этот, – говорила бы она, и подняв ослепительно синюю карту к солнцу, сощурившись, начала бы рассказывать историю цвета. Он слышал ее миллион раз. Но даже сейчас отдал бы многое, чтобы услышать ее в миллион первый. – Видишь какой глубокий? Этот цвет придумал один французский художник. Художники всегда придумывали новые цвета, чтобы уметь передать всю красоту окружающего их мира. Они смешивали краски, искали свои. И вот этот, я уже сказала, придумал французский художник. И когда он его придумал, то только им и писал, представляешь? Одним этим цветом. Нет, ему не было скучно, как может быть скучным кусочек неба, Платон? Ну что ты? Он окрашивал им не только полотна, но, кажется, даже дороги и траву на земле, людей. Представляешь? Ладно, ладно, вижу тебе скучно, вот лови, запомни эти цифры. Я повторяю их перед сном как мантру, чтобы однажды проснуться, взглянуть в окно, а небо такого цвета, понимаешь?

– Понимаю, мама, – произнес он вслух и, очнувшись как от сна, от воспоминаний, вскочил на ноги и побежал к сквоту.

14

Соло с компанией ждали его уже минут пятнадцать и, завидев в конце коридора знакомую фигуру, откровенно обрадовались, но вместе с тем и заволновались. Сначала предполагалось, что они почти сразу поедут колонной по двое в сторону Черного коридора, а там уже, перегруппировавшись, займутся прыжками. Однако у этого плана был большой недостаток – недостаток разгона.

– Так что мы начнем разгоняться прямо отсюда и на повороте к коридору сделаем синхронные отскоки от стены, что придаст дополнительную силу первому удару – рассказывал он Пластырю, паралельно с этим проверяя колеса всех досок.

– Идея хорошая. Поедем вот-вот, у нас еще пара минут, пока они не начнут утвержать стартовый состав гонки.

– Да, мы готовы уже. Я отправил всех остальных к фонтану, создадут там переполох, пока мы будем нырять в неизвестность.

– Да уж…

– А теперь слушай, Геко поведет тебя, сиди у него на колесе, – стоящий рядом с Соло малец с готовностью кивал, – когда достигнете поворота, ускорьтесь и прыгайте вправо, если коридор лопнет, вас поглотит нефть.

– Я, кстати, не думаю Соло, что это нефть, – сказал Пластырь, вставая на доску.

– Да? А что же тогда? – удивился Соло, уже берущий разгон, и выруливающий вперед группы.

– Чернила! – крикнул ему Пластырь.

Но тот уже не мог его услышать, шум колес заполнил все пространство.

Группа подростков, все больше разгоняясь, летела по пустому коридору серого корпуса, попеременно одни обгоняли других, а потом, оттормаживаясь, отпускали товарищей на два корпуса вперед. За 20 метров до нужного поворота игрища закончились. Ребята вырулились по четыре человека в ряд, создав таким образом плотный строй. Первая четверка синхронно атаковала стену и отскочила от нее на стеклянный пол. Затем ребята, снизив скорость, принялись совершать маленькие прыжки. За ними подтянулась вторая четверка, третья, ударная сила увеличивалась. К моменту, когда Пластырь подъехал к коридору шум стоял такой, что казалось – происходит землятресение. И оно действительно происходило, давая свои плоды: по полу уже разбегались трещины. Группа продолжала бить в пол колесами. В какой-то момент трещины, как паутина, собрались в единую картину, как головоломка, все элементы которой встали на свои места. Черная масса, как цунами хлынула на ребят, прорвав слабую точку на полу. Пластырь с мальцом, находившиеся в самом конце группы, чуть было не остановились, увидев, как черная волна вперемешку с осколками накрывает кулаков с головой. Соло, подпрыгнув своим самым лучшим олли, на мгновение оседлал эту волну, но в этот самый момент взорвались и стены, в него с двух сторон ударило потоком черной массы, сплющив до хлопка. Еще через мгновение Пластырь увидел летящую уже на него самого волну, он поднял руку к лицу, зажмурился и…

15

Темнота накрыла все его тело. Даже лицом он ощущал как она касается его щек, держит за горло, давит на грудь. Он не знал, открыты его глаза или закрыты, ничего не менялось, когда он моргал. Но он точно лежал. Лежал на чем-то прохладном, приложив усилия и попробовав пальцами плоскость, он понял, что это земля. Он лежал на земле. Внезапно раздался крик птицы. Он испугался, вздрогнув всем телом, сел. Коснулся руками лица. К носу было прилеплено что-то шершавое. "Пластырь," – подумал он. Встал. Его шатало в разные стороны, от ощущения, что он парит в невесомости – темнота и тишина владели этим пространством, но в ушах все еще гудело после птицы. Он попробовал сделать шаг. Еще один. И еще. И еще. Через минут 15 он понял, что не смотря на шаги, он стоит на месте. Эта мысль вызвала в нем панику. Он вдруг принялся бежать, неистово. Его ноги то отрывались, то касались земли, но глазам казалось, что он никуда не движется. Он остановился и, отдышавшись, принялся махать руками перед собой, бить ногами воздух, кричать. Крик получался глухим и скомканым. Глухим. Он вспомнил мальца и его глухое олли. Воспоминания понеслись перед глазами, как на перемотке: утро, лимон, завтрак, бассейн, Соло, разгон, треск стекла, черная волна. Лимон. Он принялся шарить по карманам, в правом что-то лежало. Он достал из кармана что-то похожее на смятый пакет и принялся ногтями разрывать его. Вот, что-то выпало из него, он подставил ладонь, но ничего не поймал и ничего не услышал. Аккуратно нащупал маленький мягкий овал и еще один, зажал эту пару в ладони, поднес к лицу. Горьковатый запах ударил в нос. Перед глазами млечным путем пролетела комета. Он сделал еще вдох, и еще одна комета пронеслась перед глазами. Он зажмурился и, закинув в рот выковоренные из вакуумной оболочки лимоны, принялся их с усилием разжевывать. По глазам ударило красной волной, затем желтой, обратная сторона век ослепляла его, но потом стала мягко оранжевой, сменилась успокаивающе зеленой, затем синей, фиолетовой. И опять закричала птица…

Он открыл глаза и обнаружил что стоит посреди леса. Он никогда не был в лесу. Его окружали огромные секвойи, по земле был расстелен дорожками мох, справа росли несколько ирисов. Посмотрев на цветы, он вспомнил о Мие. Затем подошел к одному из деревьев и коснулся его рукой, почувствовал какое-то невероятное тепло от этого прикосновения, оно растекалось по всему телу, наполняя энергией. Задрав голову, он долго смотрел на раскинувшиеся так высоко ветви. Затем отойдя от дерева он оглянулся по сторонам, вокруг было много стволов, но они однозначно были не самыми главными здесь. Он решил идти, наобум выбрав сторону. Через минут 20 ходьбы он завидел в далеке огромное дерево. Его ствол казался шире любой двери, что он когда-либо видел, любого шкафа. Подойдя ближе, он еще раз поразился этой громадине и обойдя Секвойю по кругу, обратил внимание на углубление. Встав чуть ближе, он заметил, что это вовсе не углубление, а проход, он вернулся на шаг назад и задумался. А стоит ли? Не мало ли ему уже произошедшего? Утерянного? Почему он здесь один и где все остальные? Куда делся черный коридор? Куда вообще делась вся школа? Где Соло? Что там с Бобром? Он сел на землю и смотрел на дерево, ожидая какого-нибудь знака, но вокруг была полнейшая тишина. Мир хоть и приобрел краски, но все еще был лишен голоса.

16

Пластырь сам не заметил, как заснул. Очнувшись, он лежал в неестественной позе, на боку. Приподнявшись, он поморщился от того, что ноги его затекли и зная, что сейчас по ним побежит рой иголок, стал вытягивать их вперед с помощью рук. Затем с усилием, начал тянуть носки к себе, все так же морщась. И тут взгляд его упал на землю за ногами, где отчетливо виднелась нарисованная стрелка. Она указывала на дерево. Оставив усилия, Пластырь тупо смотрел на нее с пару минут. Затем встал, посмотрел по сторонам, и медленно подошел к дереву. В углублении было темно, он заволновался. Задрав голову, посмотрел на огромные ветви, пытаясь их запомнить, как что-то удивительное и, наконец, решившись, шагнул в мягкое, как мусс, тело дерева.

Конечно, тело дерева – это фигура речи, но он ощущал мягкое прикосновение чего-то к себе. Прошло всего мгновение, и он увидел, что стоит посреди большой комнаты похожей на класс. Стены облицованы корой, парты выглядят как повалившиеся деревья, рабочая поверхность которых отшлифована до блеска. Под потолком висят сотни похожих на желуди фонариков, а за партами расположен огромный верстак для обработки карандашей.

– Привет, – услышал он голос справа от себя и повернул голову, в метре от него стоял Рыжий. – пока ты еще ничего не сказал, мне нужно чтобы ты произнес первую свою мысль, которая тебя посетила, когда ты оказался в темноте. Помнишь, что это было?

– Пластырь, – медленно проговорил Платон.

– Да? – удивился Рыжий, – ну значит, привет, Пластырь, я – Тенехвост. – он смутился, – дурацкое, конечно, имя, я и сам это понимаю, но… – он пожал плечами.

– Где я?

– В дереве. Ты же в дерево зашел, да? Значит, в дереве.

– Это какой-то волшебный мир?

Рыжий скрестил руки на груди и облокотился на парту.

– Ну, я бы так не сказал. Смотря, что ты считаешь волшебством. У тебя есть определение?

Несколько ребят оторвали головы от письма и стали разглядывать вновь прибывшего. Платон только их заметил.

– Я думаю, что волшебство, – он вспомнил разговор с Бобром и Мией, – это когда что-то выглядит одним образом, но на самом деле является чем-то иным.

– Если следовать твоей логике, то этот мир не волшебный, ты вошел вовнутрь дерева, и ты внутри него. Ведь так?

– Ну, наверное, – смутился Пластырь, – я как-то не думал, что внутри деревьев есть вот это все: лампочки, парты, люди…

– Думать ты не думал, но сделал шаг и увидел, что все вот так и есть. Ну ладно. – Рыжий развернулся к наблюдающим.

– Друзья, это – Пластырь! Будьте с ним вежливыми.

Все ему помахали рукой и, мгновенно потеряв интерес, принялись за письмо.

– А что они пишут, Телехвост?

– Давай ты будешь называть меня Телек, договорились? – Рыжий кивнул ему. – А пишут они, да сам посмотри.

Пластырь сдвинулся с места и подошел к первой, незанятой парте, на ней лежала стопка тончайших листов, цвета осенней листвы.

– Можно? – спросил он Телека. Тот ему опять кивнул.

Пластырь взял аккуратно один лист, поднес к лампе. Лист был будто живым: прожилки его подергивались. Пластырь вопросительно посмотрел на Рыжего. Тот снова кивнул.

– А я могу что-нибудь написать? – кладя обратно поверх стопки лист, спросил гость, ожидая еще одного кивка.

– Ты – нет. – ответил ему Рыжий, помотав головой. – Извини.

– Не готов, не готов, не готов! – затараторили сидящие за партами дети, стуча карандашами по столу.

Он вновь вспомнил: утро, лимон, завтрак, бассейн, Соло, разгон, прыжки, треск стекла, черная волна…

– Не надо, – остановил его Телек, – оставь эти мысли там, – он указал ему выход. – если не можешь – выходи, оставляй и возвращайся.

Пластырь уж было собрался и вправду выйти, но испугался, что вдруг это только сон, и он все еще лежит на земле в полнейшей тьме.

– Эти мысли тоже стоит оставить там, – Он посмотрел на Рыжего, тот продолжал ему кивать. Не можешь, – выходи, оставляй и возвращайся.

"Ну нет", – решил он для себя и скрестив руки на груди, так же как до этого Телехвост, произнес:

"Я остаюсь," – твердо сказал он.

– Ну это мы еще посмотрим, – ответил Телек и добавил, – но пока да, твоя правда. Пойдем, покажу, где ты можешь расположиться.

И он повел его по длинному коридору, стены которого были похожи на канаты, уложенные в ряд. Шли они молча. Пластырю хотелось что-нибудь сказать и о многом спросить, но где-то внутри он знал, что у него будет еще время.