Пластырь

Маруся Гуляева

Пластырь

1

Платон открыл глаза, как только самолет коснулся земли. Будто спичкой по терке чиркнули колеса шасси по асфальту, и борт плавно заскользил по полосе.

– Ну, удачи тебе! – сказал сидевший рядом с нашим героем рыжий мальчик. Он собрал в одну руку все части своего планшета, как колоду карт и убрал в энергетический бокс. – Вряд ли увидимся, но – он протянул Платону точилку. Тот коснулся большим пальцем правой руки одной из ее сторон. Она оказалось мягкой как мусс. Оставил тем самым попутчику координаты своего отражения. Рыжий быстро пробежался по первой карте.

– Слова? – удивился он.

– Да, мне нравятся слова.

– Но ведь это так непопулярно! – поморщился Рыжий. – Кому это надо?

Потом он ухмыльнулся и, вставая, подмигнул промолчавшему Платону. Затем переставил одну ногу на дорожку, и она мгновенно покатила его к выходу.

«Ну и что ж, что слова, – думал Платон, расположившись как и остальные пассажиры на ленте, – зато они живые и мне нужны, не то, что все эти карточки. Сейчас у всех и каждого в кармане или в руках колода экранов, а вот блокнотов я не видел за все свое детство. Только на картинках и то, только на экранах чужих колод».

Он глубоко задумался. Его ассиметрично постриженные темные волосы падали на светлые глаза. На чуть вздернутом носу был все еще наклеен кислородный пластырь черного цвета, он забыл его снять, сидя в кресле. Теперь его уже было не отклеить.

«Почему я думаю про детство в прошедшем времени? Потому что родители отправили меня в Школу за 10000 км и поэтому я уже не ребенок?»

«Там ты найдешь свое предназначение», – говорила мама, складывая рюкзак.

«Предназначение? – удивлялся отец, – работа – вот все, что нужно в наше время. И чем она тяжелей, тем меньше в тебе будет вольных мыслей.»

Платон вспомнил, как отец говорил эти слова с твердостью, однако железо его интонаций плавилось под температурой скрываемого разочарования в себе. Он всегда замечал в нем эту тоску по несовершенным поступкам и не сложившимся как надо обстоятельствам. И точно знал, что все сделает для того, чтобы не тосковать о подобных вещах самому.

– Так, ну хватит летать в облаках, эй! – Платон повернул голову на голос и понял, что прошел место встречи. – Да, да, Пластырь, иди сюда.

Ему махал парень на голову его выше, в балахоне, переливающемся всеми цветами. Типичный Про1 махал впрочем без симпатии, видно было, что пока Платон подходит, тот, сжимая зубы, совершенно механически что-то вбивает в колоду.

– Так, короче, Пластырь. Ты теперь Пластырь, а не, как тебя, Платон Трунов. Так. Вот едешь значит. Какой класс? А, вижу, так Белый корпус. Началка типа. Понял. Кодить умеешь?

– Нет.

– Векторы?

– Нет.

– Не по дизу2 значит?

– Нет.

– Так, ладно, дальше идем. Спорт может?

– Спорт.

– Воздушный?

– Нет.

– Блин, Пластырь, спортсменов знаешь сколько? Я тут тебя по всей олимпийской программе буду гонять что ли? Давай может ты сам поможешь мне?

– Ну да.

– Чего ну да? Эй!

Он ткнул Платона в плечо стилусом. Тот сидел, отвернувшись к окну. Автобус уже минут 20 вез их по бесцветному пространству.

– А где деревья?

– Чё?

– Деревья. За окном одни заборы и ветряки.

– На подоконниках. – ответил Про и засмеялся каким-то слишком высоким смехом.

Несколько минут они проехали в тишине.

– Фрирайд.

– Чё?

– Я фрирайдер. – сказал Платон чуть громче.

– Воу-воу, другое дело. Твой размер?

– 122.

– Шкурку на обе?

– Ага.

В самолете Платон изучал на своей битой колоде несколько видео по фрирайду и другим стилям. Примерно понимая, что лучше ввязываться с первых же дней своего пребывания в школе в гонку, чем в акробатические катания или, того хуже, начать прыгать с крыш. Как они вообще это делают?

– Так, Пластырь, поставил уже в очередь твой непритязательный лонг. Напечатают через 3 дня мягкую доску. Так что в пятницу твой первый заезд. Посмотрим на тебя в деле.

– Посмотрим… – отозвался Платон, и опять отвернулся к окну, озадаченный отсутствием зелени и своей первой ложью. Он знал, что соврал во благо, но горечь от этого не становилась сахаром.

2

В школе было как и везде: четверти суеты и всеобщего сумасшествия сменялись половинами, а иногда и целыми двойками 3 уроков. Комплекс, названный Корпусами, состоял из 3 блоков, объединенных между собой цепью коридоров. Во внутреннем дворе школы располагался огромный фонтан. Белый корпус был корпусом для вновь прибывших учеников и для тех, кто не мог преодолеть минимальных порогов концентрации внимания. Для тех самых, кто постоянно тасовал карты в руках. Первые получали однотонные белые майки, вторым доставались футболки с нано эмблемами Дино4. Почему Дино? Потому что они раз за разом изучали один и тот же материал, играли в одни и те же игры. Их колоды как и у остальных учеников состояли из 36 экранов, впрочем работали только 10, половина из которых все время прокручивала учебный материал, частично в игровой форме. Вторая половина запускала стримы подписок.

Серый корпус был корпусом средней школы. Сюда можно было попасть уже через 4 месяца после поступления, если конечно ученики время от времени отрывали свои взгляды от карт и показывали результаты на спортивных состязаниях. Из 36 в Серой школе зажигались уже 24 карты. И если попадались Вальты, то экраны выдавали продвинутый материал для изучения и требовали больших затрат как энергии ученика, так и его внимания. Дамы «обещали» дополнительные баллы. Да и эмблем здесь было больше. Никаких теперь Дино, только Ирисы, Кулаки, Бобры, Тени…

В первые же два учебных дня Пластырь ходил на все занятия: он садился в удобное кресло в общем зале, прикреплял датчики на пальцы, набрасывал на плечи корсет, снимающий нагрузку с трапеции и околошейных сосудов, и погружался в самый обычный учебный процесс. Решение задач по математике сменялось языковыми мнемониками, физика требовала зоркого глаза для работы формул и обязательная генетика как «игра в шарики». Выглядела она следующим образом: ученик составлял пару из элементов в одной стороне экрана и исправлял неправильно собранные в другой. На планшете синие кружочки радостно подпрыгивали вместе с зелеными, а красные с желтыми. Когда все собиралось верно экран медленно уходил в темноту, софит за софитом, а через мгновение вновь загорался уже с новой порцией насыпаных вразнобой горошин. Дино с этой задачей справлялись со скрипом, Платон же за 2 дня выбился в лидеры рейтинга новичков. Но на четвертях, пока все играли на хендрейлах в «солнышко», он, наоборот, оставался незаметным. Эти перила хоть и казались детскими по сравнению с теми, что были на площадке у фонтана, но все равно наводили на него ужас.

«Как я буду сдавать тест на фрирайд, непонятно, – думал он. – Может сказаться больным? Ну как же? Я же прошел обследование перед поступлением. Ничего не выйдет, я расшибусь на этом лонге на первом же повороте или трамплине. Надо бы сходить на площадку, попробовать что-нибудь. А вдруг увидят, что я ничего не могу? Еще этот лимон…»

На следующий день после своего приезда во время завтрака, помимо подноса с едой из автомата, он получил еще и бумажный пакет, внутри которого оказался самый обычный лимон.

Он готов был к тому, что его уже называли Пластырем, на носу ведь еще оставались кусочки черной материи. Накануне в душе он всю переносицу истер себе мочалкой, даже перепробовал все настройки мыла. Но быть кисляком. Это прям совсем худо. Он убрал как можно незаметней желтый фрукт в карман, но буквально через минуту на одну из его карт посыпались гифки с лимонной лавиной. Аппетит пропал напрочь. После занятий он закатил его подальше под кровать. А сейчас, вспомнив о нем, будто почувствовал запах на своих руках.

«Странно, фрукты печатают на принтах, откуда запах?» – он поднес ладонь к носу, не было сомнений в том, что пальцы пахнут цитрусом.

– Ощущения.

Он поднял глаза, напротив него сидел мальчишка. На первый взгляд казалось, что тот младше его года на два, ниже уж точно, и однозначно толще. Уши мальца, казалось, тянут лицо в стороны: оно и вправду выглядело несколько растянутым, выпуклым. Он сидел с чуть приоткрытым ртом, верхние зубы выглядели точь в точь как у зайца. Он часто моргал, и казалось, что ждал какой-то реакции. Но Пластырь сидел молча.

– От пластыря кислород вызвал обонятельную иллюзию, поэтому ты чувствуешь запах. Видимо, в детстве видел настоящие лимоны.

– Видел, – подтвердил Пластырь.

– Правда? И даже ел? – удивился толстяк.

– Ну не ел, но добавлял кусочки в чай.

Малец откинулся на спинку стула и стал грызть зубами нижнюю губу.

– А что был за чай?

– Не знаю, обычный чай.

– Но фрирайды не пьют чай!

– Почему это?

– Ну, они пьют изотоники, воду, но не чай. Я в этом уверен. – он немного погрыз губу и продолжил, – у тех, кто пьет чай другой ритм, они не катают на досках.

– Почему не катают?

– Ну как? Потому что расплескают, – ответил малец.

Пластырь хотел было спросить «Что расплескают?», но губы его дрогнули и он промолчал. Малец поднялся со стула и, почесав правую ладошку, протянул через стол.

– Я – Вася, – сказал он.

Ладонь была теплой.

– Я – Пластырь.

– Но это же не имя? Ты – Платон. Не задвигай, не надо, – он еще раз погрыз губу и, резко обернувшись, будто на внезапный звук, одернул руку.

-Ну давай, короче.

Он хотел еще что-то сказать, но передумал и, достав из кармана колоду, засеменил, больше не поднимая глаз в сторону своего собеседника.

– Ощущения… – Пластырь потер ногтем переносицу, но обоняние уже вернулось в норму.

3

«Гонка без падов на сухарях по маленьким кикерам.

Второй луч от фонтана»

Сообщение горело на всех картах, раскинутых на кровати веером. Пластырь нюхал лимон (он достал его после встречи с мальцом из-под кровати) и смотрел на эти, ничего не значащие для него буквы: Пады, Сухари, Кикеры. Что это?

– Эпитеты – произнес он громко и засмеялся. “Вот бы эпитеты, а не кикеры” – подумал он и повернул голову к столу. На специально оборудованной стойке висела его доска. Это был самый обычный лонгборд, цвета под древесину, все давно делалось из пластика. У передней деки был рисунок в виде двух перекрещенных черных пластырей. Он взял в руку одну из карт и махнул ею перед доской. Было бы странным не сделать стрима, перед первой своей гонкой.

«И последней…» – подумал он и как-то с грустью посмотрел в окно. Серое небо висело над школой.

Эта гонка была первой не только для Платона. Еще девятнадцать учеников собирались сегодня откатать маршрут во дворе школы. Посмотреть собрались не только беляки. Группа из четырех Ирисов стояла прямо напротив линии старта на одном из балконов Серого корпуса. Они присматривали себе нового чемпиона – бойца. Дино толпились у фонтана. Они то и дело набирали воды в пистолеты, так что весь асфальт был влажным.

– Семен, вот тупые же они, – сказал один из Ирисов, рядом стоящему на балконе товарищу, – ща воды нальют и у кого-нибудь точно колеса лопнут.

– А может они специально ее льют? Ты не думал? – Семен посмотрел на товарища с ухмылкой. – Странно, что ты не там – он сделал жест рукой в сторону фонтана – по твоему интеллекту компания, не находишь?

Парень обиделся и достал колоду. Заиграла музыка. Семен устремил взгляд на одного из новичков, тот держал доску под мышкой и уже минут 10 смотрел на фонтан.

– Слышь, Ген, – он обратился к погрузившемуся в колоду товарищу – видишь чувака у фонтана?

Гена оторвался от колоды и с жадностью уставился на фонтан.

– Пластырь что ли?

Семен вопросительно посмотрел на него.

– Это новенький. Про прозвал его Пластырем, потому что он не отклеил во время полета кислородную эту хрень от лица. И у него до сих пор на роже черные куски.

– Что у него с отражением?

– Да хрен знает, он самый обычный фрирайдер.

– А на какие уроки он ходит?

– Обычный набор.

– Он знаком с Бобрами?

– Пф, откуда?

Семен продолжал смотреть на собравшихся у фонтана подростков. Дины прекратили пальбу водой, участники заезда заканчивали устанавливать в колодки свои скейты и только Платон стоял как вкопанный у фонтана. В этих журчащих движениях воды, подчиненной своими траекториями только лишь устройству фонтана, он видел самую настоящую радугу и как завороженный не мог оторвать от нее взгляда.

– Эй, давай, минута осталась, Чё вкопался-то? – услышал он окрик и быстрым шагом занял свою стартовую позицию.

Он захлопнул стекло шлема и поставил левую ногу на доску, немного покатал ее взад-вперед. Прозвучал сигнал. Толкнув ногой скейт как можно дальше, он вскочил на него и сразу же присев на колесо впереди едущему мальчишке покатил. Трасса была кольцевой, с двумя разгонными прямыми, так что скорость на них могла достигать до 60 километров в час. Кикеры были установлены перед змейками, которые требовали попеременного контакта рук с асфальтом. Без ловкости и накатанных часов пройти это испытание было невозможно.

Проехав первую прямую на колесе Платон разогнался до 45 км в час и чуть было не упал с шатающейся доски. Только присев как можно ниже и плотнее он смог удержаться, но после кикера, на котором он подлелел почти на метр, в повороте все-таки напоролся правой рукой на что-то острое. Доска ракетой вылетела из-под ног, корпус тела отбросило в противоположную сторону, и его уронило на правое плечо, да так, что послышался хруст. Кубарем пролетев еще несколько метров, он окончательно упал на спину без сознания. Стекло его шлема было разбито.

– Вот тебе и фрирайдер… – произнес наблюдавший за происходящем Семен, после чего ушел с балкона.

4

Многие в Белом корпусе не были удивлены падением новенького, тем более такое случалось, правда но не то что бы часто. Из этого падения многие вывели несколько поводов для шуток: во-первых, Кулаки смеялись над мягкостью доски, совершенно не подходящей для испытания с киками; во-вторых, из-за разбитого шлема лицо опять было не без пластыря, так что имя новичка уже точно отходило на второй план. А еще рука. Что-то в ключице было сломано, пальцы на руке были ушиблены. Как и пара ребер. Начинать так свой учебный цикл означало быть неудачником. Однако не смотря на все эти факторы уже через две неделе Платон смог вернуться к себе в комнату из лазарета, чему был неописуемо рад. И там, и там он находился в одиночестве, но только в комнате у него было ощущение уединения, в отличие от палаты, нашпигованной камерами и роботами. Так что он целыми днями лежал в палате и смотрел в потолок. Иногда он поворачивал голову к окну, но то ли специально, то ли нет, оно было сконструировано выше, чем установлена кровать, и все, что мог он увидеть – это линия подоконника да кусок серого неба. Всегда серого. Ему так оно надоело за эти дни, что если бы он не знал точно, что это окно, то принял бы его за монохромную картину и назвал бы ее "Уныние". Время в период болезни всегда густеет, это вязкое скучное время, особенно, если у тебя нет друзей…

Его лимон испортился и покрылся плесенью. Этим Платон был расстроен. Он надеялся увидеть в своей комнате ярко-желтый фрукт, а наткнулся на очередную серость. Посидел немного на кровати, не открывая колоды, где всегда можно было обнаружить кучу красок, но лишь в картах. Он что-то обдумывал, потом пересел за стол, подкатил к себе лимон и расковырял бело-голубую кожуру пластиковым ножом, кое-как придерживая цитрус все еще нездоровой рукой. Выудив 3 косточки, он взял бутылку воды и, вылив из нее половину, закинул кости в пластик. Достав из рюкзака маленький пакетик с землей, он разорвал его зубами и высыпал в воду. Закрыл бутылку, встряхнул. Содержимое мгновенно расползлось по всей бутылочной области и затвердело. Затем он вырезал маленький квадратик пластика и развернул получившийся инкубатор «живой» частью к лампе. За окном по-прежнему было серое небо, так что в подоконнике не было смысла. Сел обратно на кровать. Потом лег на спину. Уснул. Ему снились апельсиновые сады.

– Думаешь, все-таки стоит его разбудить? – чей-то голос пробрался в сон.

– Да, да, сейчас пока все на уроках, давай разбудим, мы же должны…

– А почему он сам не на занятиях?

– Ну как, вон видишь? – но вместо кивка, Вася пару раз грызнул нижнюю губу и глубоко вдохнув, позвал – Пластыыыырь…

Платон открыл глаза и повернул голову. У кровати стояли двое: малец и еще какая-то не знакомая ему девочка. На ней была белая толстовка с эмблемой Дино, поверх толстовки сумка-карман, руки же она держала в клетчатых брюках, белые волосы касались плеч. Она не смотрела на Платона, ее взгляд был прикован к бутылке с землей.

– Привет, ребят, – произнес Платон, и присел на кровать. – то есть, не ребята, а… – он замялся.

– Помнишь меня? – спросил Вася и, посмотрев на девочку, добавил, – знакомься, это Миа.

– Привет, Миа.

– Ты посадил косточки? – вместо приветствия, произнесла она и перевела взгляд на Платона. В ее глазах горел огонь.

– Ну да.

– Они же не прорастут.

– Прорастут.

– Не-а.

– Прорастут.

– Так, – вставил слово в наметившийся спор Вася, – давайте просто подождем и посмотрим?

– Так чего ждать того, чего не случится? – хмыкнула Миа. – Вась, ну ты же знаешь, что ничего здесь не прорастает, – она взмахнула руками, потом мгновенно успокоилась.

– А может этот лимон особенный. – сказал Василий и, внезапно повеселев от такой мысли, принялся грызть губу.

– Где ты его взял? – строго спросила Миа Платона и тот, потонув в ее глазах, медленно произнес:

– В пакете нашел.

– В каком пакете?

– В бумажном. Он на подносе был. В автомате.

Оба гостя уставились на него с откровенным удивлением.

– Как так? – удивилась Миа.

– Ну, я взял завтрак, – медленно говорил Платон, – обычный завтрак, белковые шарики там, сок.

– А пакет-то откуда?

– Ну он там был, – Платон тер глаза.

– А сейчас он где?

– Какие же вы, ща…

Платон встал, подошел к подоконнику, на котором лежал его рюкзак, расстегнул молнию и, порывшись внутри, достал сложенный до размера колоды самый обычный пакет.

– Вот.

Сначала Миа взяла его в руки и обнюхав отдала Василию. Тот сделал странную штуку: он взял его обеими руками, поднес ко рту и, как это обычно случалось с нижней губой, застучал зубами по пакетному краешку. «Он Бобер» – огорошенный этим открытием Платон, сел обратно на кровать, а Василий продолжал перемалывать бумагу.

– Эм, – произнесла Миа, доставая из сумки свою колоду. Выбрав одну из карт, протянула ее Платону. На экране шел рекламный ролик школы. Это был самый обычный короткометражный рассказ о белом, сером и, номинально, о черном корпусах, об эмблемах и занятиях, о гонках на лонгбордах, о комнатах, в которых живут ученики, о еде, которую они получают. Ролик был правдивым, единственное, что отличало его от реальности – это небо. На видео оно было по-настоящему синим, живым.

– Это монтаж? – спросил Платон.

– Нет, – ответила Миа.

– Дизы?

– Нет, – ответил Василий, уже переставший грызть бумагу.

– А что же? – вскинув брови, спросил еще раз Платон.

– Это волшебство, Пластырь, просто волшебство.

5

– И представляешь, он спрашивает меня про вид спорта… А я думал-думал, еще в самолете думал, что же мне сказать и понял, что лучше всего фрирайд! Посмотрел видео, немного поиграл, а с другой стороны, ну, подумаешь, оговорился типа, с кем не бывает. А он, хоп, и уже доску заказывать. Спрашивает меня про какие-то шкурки, а я понятия не имею о чем он…

Они сидели на заднем дворе школы на краю пустого бассейна. Когда-то в нем была вода, сейчас же серое дно все было изрезано от времени трещинами. Какой-то период здесь катались серачи 5, но и они оставили эту ванну, предпочитая не так давно построенную площадку на крыше корпуса.

– А знаешь, – перебивая, Миа рассматривала свои кроссовки. – Это мы рассыпали кнопки на том повороте, Пластырь…

Замолчав, он повернул голову сначала к Бобру, теперь Васю он называл только так, потом к Мие. Они оба пожали плечами.

– Да вы чё? – он хмыкнул – Это правда? – они кивали – Вы охренели?

– Извини, но так надо было.

Пластырь сбежал с края на середину бассейна.

– Да я же разбиться мог! – вспылил он, но больше играя, чем действительно злясь. – у меня рука теперь сломала! Ну не сломана уже, но, да, да блин!

– Ну не рука, и вообще тебя уже подлатали, но ты не пыли, мы все рассчитали ведь. – начала медленно Миа. Теперь она отковыривала эмблему от своей кофты. За дино прятался единорог. – Твоя защитная экипировка загасила инерцию и скорость. Вот упал, да, конечно, не очень как-то получилось аккуратно. Ты группироваться не умеешь, это было прям очень видно, но в остальном, все вышло благополучно же. Ты здесь. С нами. И у тебя есть бумага…

– Ты, кстати, уже решил, что на ней напишешь? – спросил заискивающе Бобер, он умело переводил тему разговора.

– Да вот возьму и стихи напишу! – все еще играя, закинул Пластырь, пиная бортик.

– Эн, не, стихи нельзя. – торопливо перебили его в унисон.

– Это почему же?

– Потому что здесь нет места стихам.

– А чему есть?

– Разве ты еще не понял? Колодам. И только им.

С самых ранних лет Платон понимал, что все крутится вокруг этих колод. Как только ему исполнилось пять, отец подарил ему первую колоду. Она была не новой: вся из пластика, хрупкая, малозарядная и состояла всего из трех экранов. Может быть от того, что колода была такой дешевой, а от яркости цветов глаза постоянно болели, он совсем мало ее тасовал. Но все-таки научился читать и делать стримы, набирать подписчиков до нижней границы нормы. Как правило, он не доставал ее из кармана во время совместных прямых эфиров со сверстниками, просто закидывал свой маячок в поле и все.

Мама его, напротив, казалось бы вообще не выпускала своих карт из рук. И день, и ночь она красила пиксели, зарабатывая на этом сплошные медяки. Она всегда называла битки медяками, хотя откуда ей было известно это слово, она не могла вспомнить. Отец же антагонистом совсем не любил карт. Свою колоду предпочитал использовать только для медитативных стримов. Именно в них он находил те немногие зачатки концентрации и спокойствия, помогающие ему делать свою черную работу. Его тошнило от колод. Каждый день он печатал новые детали для корпусов, чинил расплавленные от объема информации карты, собирал разбитые экраны, подкрашивал углы, выполняя по сотне заказов в день. Отремонтированный вчера блок, сегодня мог прийти полностью расплавленным, подъетым и выпотрошенным в ноль. Он совершенно не понимал, как такое возможно, но, принимая такую колоду, делал несколько долгих равномерных вдохов и выдохов да принимался за починку. Работал он быстро, без ошибок, его пальцы казались Платону какими-то насекомыми.

Когда ему исполнилось 10, в его колоде было уже 8 карт, помимо этого логичного увеличения экранов было еще одно существенное прибавление – стилус. Его форма, так похожая на перо птицы, волновала его детское сердце. Он бил им по экрану, хаотично меняя цвета в палитре, получая на выходе разноцветный дождь. Потом приладился делать маленькие штришки, затем ставить кляксы, отзеркаливать формы предметов, и, наконец, добрался до букв.

– В нормальной колоде 32 экрана, потому что в алфавите столько же букв, да пап? – спрашивал он отца.

Отец кивал, хотя сам не думал в эту сторону.

– Почему тогда я не могу наслоить экран на экран, а слова могу?

– Не знаю, сын, экран вот он, – отец взял разбитое стекло, оно поместилось в его ладонь как фоторамка, – видишь, а слова, они, – он положил экран обратно на стол и показал сыну пустую ладонь, – не только в колоде.

– Как? – удивился Платон, мешая карты – все же тут! – он разложил перед отцом веером свои 8 карт.

– Все вот тут, – отец аккуратно постучал по груди сына пальцем, – где бьется.

– Но мы же фрирайты, почему нет стихам? Это же самое естественная форма… – начал было Пластырь.