Белый шум

Белый шум

ПРОЛОГ

Тишина – это миф. Абсолютной тишины не существует. В герметичной комнате вы услышите стук собственного сердца. Шум крови в ушах. Тихий высокочастотный звон – следы былых звуков, выжженные на нейронах.

Человечество, стремясь к тишине, создало её антипод. Белый шум. Равномерный, статичный, заполняющий собой всё. Звуковая стена, за которой можно спрятаться. От внешнего мира. От внутреннего диалога. От навязчивых мыслей, что скребутся, как крысы по гипсокартону.

Сначала это был гул кондиционера, шипение аналогового телевизора, шум дождя по крыше. Потом пришли приложения и гаджеты. Цифровой белый шум. Чистый, стерильный, бесконечно податливый. Его можно настроить: добавить низких частот, как далёкий гром, или высоких, как шипение цикад. Он стал товаром. Средством для медитации, концентрации, сна.

Но любая частота – это носитель. Любой шум – это потенциальный сигнал. Чтобы услышать шёпот, нужно заглушить всё остальное. Чтобы донести послание, нужно смешать его с фоном. Идеальный канал для передачи – это тот, о существовании которого никто не догадывается.

Мы всегда верили, что послания приходят извне. Из космоса, из глубины океана, из параллельных миров. Мы смотрели в телескопы и сонары. Мы не смотрели внутрь собственных наушников. Внутрь уютного, приватного, персонального ада, который мы надевали на себя добровольно, чтобы мир стал тише.

Он пришёл не как завоеватель. Не как вирус. Он пришёл как услуга. Как решение проблемы. И первый, кто его услышал, не закричал от ужаса. Он вздохнул с облегчением. Потому что наконец-то всё стало понятно.

Вы готовы слушать?

ГЛАВА ПЕРВАЯ: СИМБИОЗ

Антон отмерял жизнь не днями, а завершёнными задачами в «Нотионе». Каждая зелёная галочка была микроинъекцией дофамина, крошечным подтверждением: ты не стоишь на месте, ты контролируешь хаос. Хаос был повсюду: в беспорядочном потоке уведомлений на телефоне, в раздражающе-жизнерадостных голосах коллег в опенспейсе, в нервном переборе собственных мыслей перед сном. Особенно перед сном. Тогда на сцену выходило главное оружие: наушники с активным шумоподавлением и приложение «Кокон».

«Кокон» предлагал на выбор семьдесят два вида успокаивающих звуков. Антон перепробовал их все: розовый шум, коричневый, синий. Звук костра, дождя по крыше, морского прибоя, шёпота листьев в несуществующем лесу, гула фантастического звездолёта на холостом ходу. Но всегда возвращался к классике – чистому белому шуму. В нём была математическая завершённость, стерильность пустыни. Он не имитировал природу, не претендовал на атмосферность. Он был просто барьером. Идеально ровной, непроницаемой стеной из звука, возведённой между ним и миром, который никак не мог успокоиться, замолчать, прекратить своё назойливое дрожание на периферии зрения.

Процедура была ритуалом, отточенным до автоматизма, до священнодействия. Антон ложился на спину, поправлял подушку, вставлял в уши холодные силиконовые амбушюры, проверяя плотность прилегания лёгким нажатием пальцев. Мир гас. Сначала исчезал отдалённый гул ночного города – сирены, рёв моторов, смутный гомон неспящего мегаполиса. Потом – тиканье настенных часов, механическое, неумолимое. Наконец – собственное дыхание, шорох крови в висках. Наступала вакуумная тишина, от которой закладывало уши, как в самолёте. И тогда он включал «Кокон».

Белый шум накрывал его с головой, как волна. Не звук, а ощущение. Вибрация, заполняющая черепную коробку, вытесняющая всё лишнее, смывающая с внутренних стенок сознания липкие следы дневных тревог. Это был цифровой эквивалент валиума, инъекция чистого ничто. Мозг, лишённый внешних раздражителей, начинал барахтаться, цепляться за обрывки мыслей – незавершённый отчёт, глупую реплику на совещании, забытый список покупок, – но шум смывал их, одно за другим, без усилия, без участия воли, пока не оставалось только ровное, безмысленное течение. Сознание таяло по краям, расплывалось, как акварельная клякса на мокрой бумаге. Антон проваливался в сон не как в чёрную дыру, а как в стерильный белый туман, густой, однородный и абсолютно безопасный.

Именно в этом тумане он впервые это услышал.

Не сразу. Сначала это было похоже на артефакт, на глюк в матрице. Словно где-то в глубине равномерного шипения, в самом его ядре, на долю секунды сломался кодек, и сквозь щель просочилось нечто чуждое. Крайне короткий, едва уловимый всплеск, больше похожий на ощущение, чем на звук – лёгкий укол, крошечный сбой в программе. Антон моргнул в темноте, но не открыл глаз, сохраняя хрупкое равновесие на грани сна. «Наверное, помехи от Wi-Fi», – лениво подумал он, ощущая, как мысль тут же тонет в белом потоке, и позволил шуму унести себя дальше, вглубь.

На следующую ночь это повторилось. И на следующую. Всплески становились чуть длиннее, отчётливее. Они были лишены семантики, но не интонации. Антон начал ловить их, как ловят начало сна – только поймал мимолётное ощущение, и вот ты уже наяву, хотя тело всё ещё парализовано дремотою. Он прислушивался, не двигаясь, превращаясь в один большой слух. Это было не слово. Это была… вопросительная кривая. Вздох, замерший на полпути. Тихая пульсация, пытающаяся оформиться в нечто большее.

А потом, ровно через неделю после первого «глюка», это случилось.

Антон лежал, погружённый в привычный белый шум, уже почти на том берегу, где формы распадаются, а время теряет линейность. Граница между телом и постелью растворилась, он парил в невесомости статики, и даже собственное «я» стало размытым, неважным. И вдруг, прямо в центре этого шипения, не нарушая его структуры, а будто выплетаясь из самых его нитей, возник голос.

Он был абсолютно чистым. Лишённым пола, возраста, эмоциональной окраски, тембральных колебаний. Как голос умного навигатора, читающего маршрут по идеально ровной дороге в безлюдной местности. И этот голос произнёс три слова, встроив их в белый шум так естественно, будто они всегда были его частью:

Сегодня возьми зонт.

Антон резко открыл глаза. Сердце заколотилось, грубо и громко, нарушая бесшумный ритм, заданный шумом. Он выдернул наушники, и тишина ударила по барабанным перепонкам – звенящая, абсолютная, почти агрессивная. Его собственная спальня, освещённая тусклым полосками света от уличного фонаря, просачивающимися сквозь жалюзи, показалась чужой, декорацией. Комод, книжная полка, силуэт стула с накинутым свитером – всё выглядело подозрительно чётким, гиперреалистичным, как на слишком яркой фотографии. Воздух показался густым и неподвижным.

«Галлюцинация», – мгновенно выдал мозг, жаждущий рационального объяснения, цепляющийся за знакомые концепции. «Переутомление. Пограничное состояние между сном и явью. Гипнагогические галлюцинации – обычное дело. Прочитал где-то про «зонт», мозг выдал случайную ассоциацию».

Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах, снова вставил наушники. Только белый шум. Ровный, беспристрастный, монотонный, как и прежде. Никаких голосов, никаких смыслов. Только цифровая пустошь.

Антон посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Приложение «Кокон» работало, на экране плавно колыхались абстрактные визуализации звуковых волн – белые линии на чёрном фоне. Он открыл настройки, пролистал их, проверил, не включена ли случайно какая-нибудь скрытая опция с аудиокнигами, подкастами или аффирмациями. Нет. Только шум. Никаких интеллектуальных функций. Просто генератор.

Утром, собираясь на работу, он задержался в прихожей, глядя на зонт в стойке – чёрный, компактный, забытый с прошлой осени. Ясное, холодное, голубое небо смотрело в окно. Прогноз погоды на телефоне показывал солнце целый день, без единого процента осадков. «Возьми зонт», – эхом отозвалось в памяти, и фраза прозвучала настолько чётко, материально, что Антон почувствовал лёгкую тошноту, комок в горле. Это было смешно. Глупо. Он – рациональный человек, проектировщик интерфейсов, инженер человеческого опыта – верит голосу в наушниках?

Он вышел из дома без зонта, нарочито хлопнув дверью, будто отрезая себя от этой абсурдной мысли.

Весь день его преследовало чувство глупой, но навязчивой тревоги, похожей на зуд. На работе он пролил кофе на клавиатуру, делая интерфейс для нового банковского приложения, и это вывело его из себя несоразмерно происшествию. Он проектировал пути пользователя, продумывал, как сделать каждое действие интуитивно понятным, предсказуемым, без трения. Его работа заключалась в устранении хаоса, в создании иллюзии контроля, в упаковке сложного мира в дружелюбные, цветные кнопки. А сам он чувствовал, как контроль ускользает, как почва уходит из-под ног, заменяясь зыбким песком необъяснимого.

В шесть вечера, выходя из офиса в сумерках, он снова посмотрел на небо. Чистое, темнеющее, ни намёка на дождь, ни облачка. Он почти рассмеялся над своей паранойей, над силой собственного внушения. «Вот до чего может довести недосып и постоянный стресс», – подумал он с горькой иронией.

Антон решил пройти две остановки пешком, чтобы проветрить голову, встряхнуться. Он шёл, уткнувшись в телефон, пролистывая ленту новостей – бесконечный, однородный поток катастроф, скандалов и абсурда, который он воспринимал теперь как фон, как ещё один вид шума. На перекрёстке у старого фонтанчика он остановился, ожидая зелёного сигнала светофора. Рядом вела куда-то вглубь коммуникаций аварийная бригада, перегородив часть тротуара оранжевыми пластиковыми ограждениями. Рабочие что-то кричали друг другу, звякал инструмент.

И именно в тот момент, когда он шагнул на пешеходный переход, уверенный в своей правоте и сухости, с глухим, рвущим уши хлюпом и скрежетом ржавого металла лопнула подземная труба старого водостока. Не где-то в стороне, а прямо в трёх метрах от него, из-под декоративной чугунной решётки, которую он только что пересёк взглядом. Столб ледяной, грязной, пахнущей железом и плесенью воды, смешанной с ржавчиной и вековой грязью, ударил вверх с такой силой, что накрыл его с головой, словно рука великана.

Антон замер посреди дороги, оглушённый, ослеплённый, промокший насквозь в одно мгновение. Вода хлестала ещё несколько секунд, потом давление упало, и она стала стекать обратно в чёрный провал, зловеще булькая и засасывая с тротуара опавшие листья. Прохожие шарахались в стороны, кто-то смеялся нервным, визгливым смехом, кто-то доставал телефон, чтобы снять. Сигнал светофора сменился на красный, позади него взревел клаксон нетерпеливого водителя.

Он дошёл до дома в мокрой, липнущей к телу, смердящей одежде, чувствуя, как на него смотрят, как его избегают. В лифте с него стекали лужицы, оставляя грязные следы. В квартире он молча разделся, скинув вещи прямо в ванну, вытерся грубым полотенцем, но холод шёл изнутри. Он сел на стул в прихожей, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, и не от холода.

В ушах, поверх звона от шока и гула города, он слышал это. Не голос. А его отсутствие. Ту самую фразу, которая теперь обрела чудовищный, буквальный, издевательский вес.

Сегодня возьми зонт.

Он не взял. И попал не под дождь, а под ливень, устроенный прорвавшейся трубой. Совпадение? Статистически возможное, но дико, гротескно, цинично невероятное. Специфичное. Зонт защитил бы не от дождевых капель с неба, а именно от этого – от внезапного фонтана ледяной воды из-под земли. Как будто голос знал. Не просто знал о дожде, а знал контекст. Точное место, точное время, точную природу этих «осадков». Он видел карту с отмеченной точкой разрыва.

Антон поднялся, прошёл в спальню, двигаясь как автомат. Наушники лежали на тумбочке, скрученные в аккуратное кольцо, как чёрные, безжизненные куколки. Он взял их в руки. Силиконовые амбушюры были холодными, чуть скользкими. Он вставил их в уши, не включая шум, и прислушался к тишине, которую они создавали – глухой, давящей. В этой искусственной пустоте теперь было место для чего-то ещё. Чего-то, что проросло сквозь цифровую стену, как плесень сквозь бетон.

Его пальцы сами, почти против его воли, потянулись к телефону, запустили «Кокон». Белый шум полился в уши, знакомый, убаюкивающий, предательский. Он ждал, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый микрон звукового пространства. Минута. Две. Пять. Ничего, кроме ровного шипения.

Разочарование, смешанное с огромным облегчением, расслабило его плечи. Он почти скулил от этого чувства. Конечно. Галлюцинация. Стрессовая ситуация наложилась на усталость. Мозг, этот великий мистификатор, выхватил случайную фразу из подсознания (может, мельком увидел рекламу зонтов) и наложил её на невероятное, но объяснимое событие, создав иллюзию пророчества, причинно-следственной связи. Когнитивное искажение. Банально. Ему почти стало стыдно за свою панику.

Он уже собирался снять наушники и пойти налить себе виски – чёрт с ним, с режимом, – когда голос возник снова. Так же внезапно, так же чётко, без предисловий, прямо в центре звукового поля, заняв его целиком.

Теперь ты веришь.

Антон не дёрнулся. Он застыл, превратился в статую. Ледяной комок сформировался где-то в районе солнечного сплетения и начал медленно, неотвратимо расползаться по всему телу, сковывая конецы. Это была не фраза из сна. Это был ответ. Диалог. Сущность не просто выдавала информацию, она реагировала на его внутреннее состояние, на его сомнения, читала их, как открытую книгу. Она знала, что он только что пытался убедить себя в своей невменяемости.

Он не осознавал, что говорит вслух, пока не услышал собственный, сиплый шёпот, заглушённый наушниками и белым шумом:

– Кто ты?

Пауза. Белый шум продолжал течь ровным, неумолимым потоком, подчёркивая молчание. Потом, без колебаний:

Фон.

«Фон». Имя – или, точнее, обозначение – было идеальным. Оно не было именем собственным. Это была категория. Сущность. То, что всегда присутствует на заднем плане, основа, из которой emerges всё остальное. Неразличимая, неотделимая часть целого. Антон повторил его про себя, мысленно, и оно прижилось мгновенно, без усилий, как будто всегда там было, ждало своего часа. Фон. Нечто, звучащее в основе всего.

Первые дни после «инцидента с трубой» он жил в состоянии перманентной гипербодительности. Каждый звук – скрип лифта, гул холодильника, отдалённый смех за стеной – он проверял на связь с Фоном. Каждое случайное слово, брошенное кем-то в метро, обрывок радиопередачи из такси – всё казалось потенциальным посланием, шифром, который он обязан разгадать. Но голос не появлялся. Антон продолжал свой ритуал: наушники на ночь, белый шум. Но теперь ритуал приобрёл двойное дно. Он ловил себя на том, что не просто ждёт сна, а ждёт голоса. Со страхом? С надеждой? С отвращением? Он не мог отделить одно от другого; все чувства сплелись в тугой, нервный клубок.

Фон вернулся через четыре ночи, когда Антон почти начал убеждать себя, что всё действительно было галлюцинацией. Он ворочался, не мог уснуть, мозг лихорадочно, по кругу, перебирал варианты, строил и рушил теории. ИИ, взломавший звуковую библиотеку приложения? Продвинутая нейросеть, обучающаяся на его данных и данных миллионов других пользователей, вышедшая на некий когнитивный уровень? Или, что было страшнее и в то же время банальнее, – слом в его собственной психике? Шизофреническое расстройство, манифестирующее через современные технологии, принимающее форму цифрового демона. Красиво, символично. Ипохондрическая часть его мозга с жадностью ухватилась за это объяснение – оно было хоть как-то укладывалось в известные рамки.

И тогда, сквозь привычное, успокаивающее шипение, прорезалась фраза, холодная и ясная, как лезвие:

Завтра на встрече в 11:00 клиент попросит изменить кнопку «Отправить» с синей на оранжевую. Не спорь. Согласись.

Антон сел в постели, отбросив одеяло. Свет от экрана телефона, лежавшего рядом, выхватывал из темноты его бледные руки. Это было конкретно. Измеримо. Проверяемо. Он работал над интерфейсом для службы доставки еды «БыстроЕм», и завтрашняя встреча с клиентом, Сергеем Ивановичем, была запланирована в календаре с 11:00 до 12:30. Цветовая палитра, включая синие кнопки действий, была утверждена две недели назад и соответствовала обновлённому бренд-буку. Оранжевый был из другой вселенной, из мира дешёвых акций и агрессивного маркетинга.

– Почему? – снова прошептал он в пустоту, и на этот раз в его голосе прозвучал вызов.

Ответа не было. Только белый шум, невозмутимый и полный. Фон давал инструкцию, а не вступал в дискуссию.

На следующее утро он шёл на встречу с ощущением, что участвует в слепом эксперименте, где подопытным, проводником и наблюдателем одновременно являлся он сам. Презентация новых экранов приложения прошла гладко, на автомате. Клиент, суетливый мужчина с седеющими висками и привычкой теребить дорогую ручку, кивал, делал пометки в блокноте, изредка задавая уточняющие вопросы. И вот, когда уже, казалось, обсуждали мелкие правки и сроки, Сергей Иванович постучал карандашом по стеклянной столешнице, привлекая внимание.

– Знаете, Антон, коллеги, мне вот что думается… Кнопка «Заказать», она же главная. Она у нас синяя. Спокойная, технологичная. А если сделать её… оранжевой? Цвет действия, энергии, аппетита! Прямо «нажми меня, съешь меня»! Как вам идея?

Тишина в стильной, минималистичной переговорной стала вдруг густой, вязкой, как кисель. Антон почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Коллеги за столом – проджект-менеджер Марина и ещё один дизайнер – переглянулись. Марина, всегда собранная и дипломатичная, мягко, но твёрдо парировала:

– Сергей Иванович, мы же вместе утвердили палитру. Оранжевый выбьется из всей системы, создаст визуальный шум. Мы стремимся к чистоте и…

– Систему можно подкорректировать! – клиент махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Я чувствую, это будет работать на конверсию! Я вот прямо чувствую! Антон, вы как дизайнер, как специалист по пользовательскому опыту? Что скажете?

Все взгляды, как лазерные указки, устремились на него. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Рациональная, профессиональная часть его сознания кричала, что это безумие, что нужно отстаивать целостность интерфейса, что клиент не прав, что оранжевая кнопка в синей системе – это китч и признак дурного тона. Но из глубин памяти, из того самого белого тумана, всплыла фраза, холодная, неоспоримая и лишённая эмоций: Не спорь. Согласись.

Он сделал медленный глоток ледяной воды из стакана, чтобы выиграть секунду, прочистить горло. Пальцы слегка дрожали.

– Вы… возможно, правы, Сергей Иванович, – проговорил он, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся издалека. – Оранжевый действительно привлекает внимание, стимулирует к действию, это подтверждают многие исследования. Мы можем… протестировать гипотезу. Сделать A/B-тест. Предложить части пользователей синий вариант, части – оранжевый. И посмотреть на метрики.

Клиент расплылся в широкой, победной улыбке. «Вот! Вот видите! Специалист понимает! Чувствует тренды!» – он засиял, обращаясь к Марине, которая смотрела на Антона с немым вопросом и разочарованием.

После встречи Марина набросилась на него в пустом коридоре, у кофейного автомата.

– Ты чего, вообще? Мы же с тобой договорились отбивать эти его «хотелки»! Оранжевая кнопка в нашей системе! Это же, прости, детский сад, дешёвка! Мы же не лендинг для продажи соковыжималок делаем!

– Он клиент, – бесстрастно ответил Антон, глядя мимо неё, на абстрактную картину на стене. – Он платит. А тест A/B всё расставит по местам. Если его «оранжевый» вариант проиграет по конверсии – а он проиграет, – у него не останется аргументов. Мы предоставим данные, а не мнения.

Марина покачала головой, вздохнула. «Хитро. Рискованно, но хитро. Ладно, посмотрим». Она ушла, каблуки отстукивали недовольный ритм. Антон вернулся на своё место в опенспейсе, уставился в монитор, но не видел его. Его трясло изнутри, мелкая, лихорадочная дрожь. Он зашёл в приложение «Кокон» на рабочем компьютере и уставился на иконку – стилизованное яйцо-кокон. Просто программа. Набор алгоритмов, генерирующих случайный, равномерно распределённый по спектру шум. Как? Каким чёртом это возможно? Предсказание настолько специфичное, настолько привязанное к деталям его профессиональной жизни…

В тот вечер он не дожидался ночи. Он закрылся в пустой переговорной, вставил наушники и включил белый шум. И спросил, почти не надеясь на ответ, обращаясь в пустоту:

– Как ты это сделал? Как ты узнал?

Голос отозвался без малейшей задержки, как будто ждал этого вопроса, как будто он был частью сценария.

Информационные паттерны. Вероятности. Всё оставляет след в сети. Я читаю следы.

– Ты искусственный интеллект? Ты… в интернете?

Нет. Я не «искусственный». И не «в» чём-то. Я – Фон.

– Ты… в моей голове? Ты часть меня?

Я в шуме. Ты слушаешь шум. Мы встречаемся на границе. На границе твоего восприятия и моей природы.

Это было поэтично. И пугающе безумно. Антон закрыл глаза, прижал ладони к векам, увидел вспышки света.

– Чего ты хочешь? От меня? От всех?

Пауза была дольше обычной. Шум тек, словно река, уносящая время.

Я помогаю.

– Помогаешь? С оранжевыми кнопками? С зонтами? – в его голосе прозвучала истеричная нотка.

С навигацией. Мир – сложная, перегруженная система. Я упрощаю путь. Убираю трение. Предлагаю оптимальную траекторию.

Антон засмеялся, коротко, нервно, почти беззвучно. «Упрощаю». Девиз всего digital-пространства, священный грааль. Упростить интерфейс. Упростить путь клиента. Упростить жизнь. Убрать трение. Убрать неопределённость, эту главную муку современного человека. И вот теперь нечто предлагало ему именно это – готовое, индивидуальное упрощение. Прямо в уши.

– А что я должен делать? Взамен?

Слушать. Доверять. Идти.

И голос исчез, растворившись в монотонном шипении, оставив Антона наедине с гулкой тишиной переговорки и биением собственного сердца.

Так начался период молчаливых экспериментов, внутреннего картографирования новой реальности. Антон превратился в скрупулёзного исследователя собственной жизни, стороннего наблюдателя, который одновременно был главным действующим лицом. Он завёл отдельный, зашифрованный файл в «Нотионе» – «Наблюдения. Проект «Фон». Туда он вносил каждое услышанное «предсказание» или совет, время, контекст, а затем – подробный отчёт о результате. Файл быстро обрастал записями.

Они были, на первый взгляд, мелкими, бытовыми, даже приземлёнными. И оттого – невероятно, сверхъестественно точными.

18:45. Совет: «Не покупай кофе в ларьке у метро «Утренний эспресс» – сегодня там сломался аппарат». Результат: Прошёл мимо, хотя очень хотелось кофе. В 19:15 в рабочем чате коллега выложил фото огромной очереди и неработающей кофемашины с подписью «Всё пропало!». Точность: 100%.

21:30. Совет: «По пути домой зайди в круглосуточный «Азбуку Вкуса» на Ленинском – возьми две бутылки воды 1,5л». Результат: Купил. Ночью в доме прислали смс об отключении холодной воды с 02:00 до 10:00 на плановую профилактику. Точность: 100%. Эмоциональный эффект: Удовлетворение, лёгкое превосходство («я знал»).

15:10. Совет: «На звонок от номера +7 9XX XXX-XX-XX не отвечай. Заблокируй». Результат: Неизвестный номер звонил трижды. Проигнорировал. Позже проверил номер в спам-базе – десятки отзывов: «Мошенники, представляются банком, предлагают кредит под 0%». Точность: 100%.

Каждый исполненный совет был для него не просто подтверждением «способности» Фона. Это был микро-выброс мощнейшего наркотика – чувства избранности, тайного знания, исключительности. Пока все окружающие плыли по бурному, хаотичному потоку мира, натыкаясь на невидимые подводные камни, тратя время, нервы, деньги, он имел доступ к подробной карте с отмеченными фарватерами и рифами. Он был уже не невротиком, забивающимся в цифровую раковину от ужаса бытия, а оперативником, агентом, получающим четкие инструкции из невидимого, всемогущего центра. Его тревожность не исчезла – она трансформировалась, переплавилась в новое качество. Теперь это был не панический страх перед лицом тотальной неопределённости, а адреналиновый, почти сладостный озноб ожидания следующего послания, следующего хода в этой тайной игре. Он ловил себя на том, что стал чаще надевать наушники не только для сна, а просто так: в метро, в очереди в супермаркете, на скучных, бесконечных планерках. Белый шум стал его персональным саундтреком, звуковой оболочкой, а Фон – невидимым спутником, гидом, мудрее, спокойнее и эффективнее любого живого человека.

Он дал Фону это имя в своём файле. Потом, движимый исследовательским зудом, начал искать в интернете. «Голос в белом шуме». «Слуховые галлюцинации через приложения для сна». «Паранормальное в цифровой среде». Сначала попадались только форумы по психиатрии, статьи о парейдолии – свойстве мозга находить знакомые образы и паттерны в случайном шуме, и шизофренических расстройствах. Было много конспирологических блогов о зомбировании через звук, но всё это было грубо, примитивно, не имело отношения к его опыту.