Колизей 1. Боль титана

«Дорогой мой сэр Сутро!

Не стану обременять Вас долгими речами. Хочу лишь выразить Вам свою вечную признательность, за освобождение от истязаний в плену у трижды проклятого диаболова Города!

Ваш вечный должник, Ваш друг и соратник, Энвэ Храброе Сердце, воин боевого безумия!

P.S. В ожидании встречи, где смогу наконец пожать Вашу руку! Лишь кликните Грымза и мой почтовик доставит Ваше письмо мне в любую точку вечного Колизея.

P.P.S. С меня царская пирушка сэр Сутро! »

–У Вас появился друг, Энвэ Храброе Сердце, берсеркер. Список друзей обновлен.

Я с лёгким сердцем и счастливой улыбкой свистнул братьям и шагнул из тёплой уютной комнаты к промерзшим ветрам скалистого заснеженного края на берегу свинцового моря штормов и льдин, где верил, начнут сбываться мои мечты.

Глава 19

Ты – не один, когда бредя сквозь снег,

Ветров стерпеть не можешь поцелуи,

Когда в краю пустынном человек

Один лишь ты, ты – не один. Рискуя,

Порой на карту разом ставишь все,

Потом, от ужаса незряч, шагаешь в пропасть,

Твой утлый челн рука штормов несет,

Ты – не один. Когда сгибает робость

Твои колени, клонит до земли,

Когда тоска слезами пламя тушит,

Ты – не один, тебя всю жизнь вели.

Ты – не один, поверь и станет лучше.

***

Неделя в пути. Семь раз ненавистная и семью семь раз проклятая неделя изнурительного, всепроникающего ледяного порывистого ветра, несущего острую снежно-ледяную сыпь, ранящую руки и лицо, будто бы и не снег вовсе, но тонкая стеклянная пыль. Не будь у меня дорожного плаща и небольшого запаса Очков Истины на первое время, я бы уже несколько раз умер. Семь – точно.

Радостное ожидание, гнавшее меня сквозь Окно Вероятностей, обернулось тяжелейшим ударом, очередным жестоким предательством. МиссТи выкинуло где-то в этом мире, где угодно, но не здесь, не рядом со мной. Близнецами Колизей тоже распорядился по-своему.

Мрак сейчас с ней, и это греет мою душу. Дух остался со мной, он потерян и все время грустит, скучает по брату. Ночами, забившись под плащ и тщетно пытаясь согреться, он тонко и жалобно скулит, тыкаясь сухим горячим носом мне в щеку. Тогда я касаюсь одной рукой моего рубина, другой – антрацитового медальона на шее щенка, и мы начинаем чувствовать Мрака, а совсем чуть-чуть – еще и МиссТи, и это придаёт нам сил не умереть ещё один раз, ещё одну бесконечно длинную ночь.

Оказавшись на высоком скалистом берегу ледяного бескрайнего моря, поросшем клочками жёлтой, сухой, жесткой, будто пластиковой, травы да редкими корявыми деревцами-карликами, и не найдя МиссТи, я впал в отчаяние. Правда, содержание обновившегося задания меня немного успокоило, но лишь немного.

«Титан! Лишённый сил и памяти, разлучённый и разделённый, но вновь бросивший вызов Богам, помни, ты – не один! Ты стоишь ровно там, где все однажды уже началось. Верни свою память, верни свою силу, верни свою любовь и вернись на этот унылый берег, дабы продолжить путь.

Вам надлежит выяснить начало истории творцов Колизея, найти МиссТи и вернуться с ней в эту точку для получения дальнейших инструкций.

Удачи, Богоборец!»

Прочитав и осознав, что меня не обманули, что это – всего лишь условия Вызова, а МиссТи жива и находится в этом же мире, я воспрял и крикнул Птыца.

– Вы не можете отправить послание герою МиссТи.

Решив не разочаровываться раньше времени, я вспомнил об Энвэ Храброе Сердце. Мне подумалось, что этот малый не должен уж отказать мне в просьбе связаться с моей напарницей и выяснить, где она. И я позвал Грымза.

– Вы не можете пользоваться почтой в этом мире.

Стоя у края обрыва, я выкрикивал в никуда свои проклятия, но вечные волны, яростно разбивавшиеся о чёрный столбчатый камень берега и вновь восстававшие на приступ, заглушали мой отчаянный крик.

Море. Море – в обе стороны. Что справа, что слева, сколько хватает глаз, черная вертикаль скалистого берега обрывается стометровой неприступной громадой в пенную ледяную пучину. За спиной – пустое безжизненное ровное как стол выветренное до стерильности плато. Вот и вся альтернатива. И, что бы я ни выбрал, ледяной мокрый ветер, рвущийся с моря вглубь материка… хотя, может быть, это и остров вовсе.

Обрыв манил и звал простотой выбора, лёгким решением. Я отшатнулся, сморгнул морок и направился прочь так, чтобы ветер дул в спину. Это оказалось не только единственной альтернативой путешествию вдоль обрыва, на многие и многие километры пустынного и не дававшего шанса на решение даже насущных вопросов. Подставить ветру спину было наименее мучительным способом скоротать вечность в стылом аду, так что мы с Духом подгоняемые ледяными порывами, голодом и жаждой отправились прочь от моря.

Мне мнилось найти лес. Я мечтал о лесе! Во-первых, лес – это костёр, во-вторых – звери, птицы, ягоды, грибы и, может быть, люди. Ну и в-третьих, лес – родная среда охотницы, а о ней я думал неотступно.

Шли до ночи. С темнотой на мир опустился настолько нестерпимый холод, что нам пришлось, забившись под небольшую кочку и свернувшись в меховой утробе дорожного плаща, на несколько бесконечных часов провалиться в тяжёлое вязкое забытие.

По первому жиденькому свету невыспавшиеся, голодные, и вымотанные, мы продолжили поиски выхода, но нашли только разочарование. Сначала земля под ногами стала забирать к небу, потом ветер сменился и взялся дуть в лицо, а путь наш пошёл под уклон.

Ещё одну невыносимую ночёвку спустя мы снова вышли к обрыву над морем. Здесь берег не был так высок, всего метров пятнадцать-двадцать, и я даже лёг на край, осмотреть отвесную, уходящую в море стену – все тот же черный столбчатый камень без малейших следов жизни. Сделав вывод, что мы на мысу, я принял решение подняться на гребень и двинуться-таки к большой земле.

На верхней точке рельефа ветер дул и с боков, и сзади, так что мы выбрали ту сторону, где напор показался слабее и двинулись, если и не к цели, то хотя бы в единственном возможном направлении, пока еще, вроде бы, ведущем прочь от полной безысходности.

Третья ночь застала нас в неглубоком ущелье, скорее даже трещине в каменном теле этого мёртвого клочка суши. Она располосовала мысу хребет повдоль, так что на дне, на глубине в пару метров, куда я накидал безжалостно нарубленные мечом чахлые деревца, было относительно тепло, и уж, во всяком случае, безветренно.

Есть хотелось безумно, я кроил Очки Истины, как мог, питая наши тела, но так или иначе за четверо суток мы съели уже почти две тысячи – половину нашего скудного запаса.

Пытаясь отгородиться от вездесущего ветра с его выматывающей душу сыростью, я впервые достал из небытия свой щит. Даже успел забыть про него, а здесь при мысли защититься от ветра, вспомнил ясно и естественно. Будто бы тот сам попросился наружу. Он оказался огромен – мне по грудь, заострённый к низу тяжёлый лист неестественно тёплого металла.

Щит стал чем-то вроде крыши нашего убогого убежища, а на утро я обратил внимание что металл его за ночь изрядно нагрелся. Он стал гораздо и гораздо теплее. На внутренней стороне имелась единственная ручка – кожаная петля, я продел в нее левое предплечье и охнул. Петля стиснула руку и тысячи игл впились в мою кожу.

– Щит Единения просит Слияния. Произвести Слияние за 100 ОИ?

Я задумался. Сотня сейчас для нас – это несколько часов движения, но в Колизее ничто не происходит случайно. Я это знаю, я это чувствую. Система способна по-доброму шутить со мной, она не жестока, она просто безжалостна, а это совсем разные вещи.

– Да, произвести!

Рука онемела, заледенела, в глазах померкло чуть затеплившееся сквозь густой свинец низких туч утро, а затем я стал видеть мир с четырехметровой высоты.

– Вы ощутили единение со своей утраченной сутью Титана. Она была отделена от Вас в незапамятные времена и спрятана в этом древнем щите, однако волею судьбы, то ли щит нашёл Вас, то ли Вы – щит, но теперь Вам известна ваша суть. Для возвращения исходной формы снимите щит.

Снять?! Да вот уж нет уж! Я подхватил ошеломлённого Духа и помчался гигантскими скачками в намеченном ещё вчера направлении. Переложив псёнка на сгиб левой занятой щитом руки, в правую я призвал меч, чтобы поделиться с ним восторгом. И тогда вдруг он сделал открытие – стал стучать в щит, наливаясь багрянцем. А щит взялся гулко отзываться, словно огромный нефтеналивной танк на берегу Волги, какие стояли тут и там, в моем первом детстве. От этого гула и звона моё сердце возликовало, я запел-заревел бравурный рубленный мотив в такт шагов и совместного грохота оружия. Живого оружия!

Дух стал подвывать нам весело и отчаянно, ветер все также упирался в спину, но теперь он не был тем выматывающим, вытягивающим силу тираном пустоши, ветер стал горяч и игрив, заставляя кровь яростно пульсировать в теле. Ветер был другом и попутчиком, он окрылял, а я летел гигантскими скачками на плечах его, наша песня разносилась вокруг, оглашая эти сирые берега ликованием жизни!

Не знаю, сколько длилось это чудесное шествие. Очнулся я от нестерпимого холода, боли и жалобного песьего плача. Вокруг царили ночь и гибель, я лежал ничком, щенок свернулся подо мной, трясся и скулил от холода и отчаяния. Все тело нестерпимо ломило, как после первой за долгие годы интенсивной тренировки.

Меч лежал метрах в пяти дальше по ходу внезапно оборвавшегося движения. Я нашёл его лишь по тусклому еле различимому свечению. Стоило коснуться рукояти, как клинок влил в меня уверенность и придал сил. «Мой верный друг!» – признался я мечу и получил мощный радостный отклик. Второй рукой я сжал на шее медальон Синергии и Дух тоже приободрился, встал и заозирался.

Вновь вернувшись к щиту, я попробовал его поднять. Холодный и неприподъемно тяжелый, он явственно просился быть отпущенным на покой в серое небытие, да и мне кажется, пора почитать отчёты системы. Но пусть сначала рассветет, не хочется вновь оставлять маленького мохнатого храбреца один на один с этой гиблой землей ночи и ветра.

Через час примерно, когда от воодушевляющего пламени клинка не осталось даже воспоминаний, а сам он отправился вслед щиту в ничто, забрезжил тусклый полуживой болезненный рассвет, я облегченно закрыл глаза и графитовое море вероятности захлестнуло меня волной покоя и тишины. Блаженство...

Я помнил о разнице во временных потоках и не позволил себе раствориться в мягких объятиях безмолвия, но зачерпнув покоя, готовности и ясности, принялся за изучение простыни текста, как всегда избыточного, как всегда убийственно странного, вдохновляющего и оставляющего куда больше вопросов, чем было до прочтения.

– Вы подтвердили Слияние со Щитом Единения.- 100 ОИ. Баланс 1837 ОИ. Слияние активировано. Свойство «Слияние», усиленное инструментом «Синергия», заменено на свойство«Единение с сутью»;

…

…

– Вы открыли свою суть. Ваш древний дух не умещается в теле человека. В состоянии Единения Вы возвращаетесь в тело Титана. Меч и щит – Ваше древнее оружие, давние соратники, и они ликуют, вновь вернувшись к первому владельцу;

…

…

– Свойство «Единение с сутью» дополнено свойствами предметов. Добавлено свойство «Кровавый союз». Когда Вы сражаетесь со щитом и мечом, Ваше тело Титана не требует поддержки Очками Истины доступными для преобразования, как и тела ваших питомцев;

…

…

– Ваше тело Титана и ваше оружие в «Кровавом союзе» призвали Колизей в свидетелей своего ликования. Добавлено свойство «Ликование Титана». Когда Вы достигаете состояния счастья и воодушевления, Колизей умножает Ваши силы и силы ваших питомцев до тех пор, пока Вы остаетесь в состоянии счастья и воодушевления;

…

…

– Ваши мысли омрачены тоской. «Ликование Титана» завершено. «Кровавый союз» завершен. «Единение с сутью» завершено;

– За время битвы вами накоплено 12 421 ОДП.

Далее шёл длиннющий отчёт о расходе Очков Истины на поддержание тел, моего и питомца. К моменту пробуждения, а это без малого девять часов отключки, у нас в резерве осталось десять с копейками тысяч, что стало поистине великолепной новостью. Я даже заговорщически глянул на Духа, но тому было не гляделок, он тосковал.

Зажав рубин медальона, я щедро поделился с маленьким отважным воином и Очками Истины, и эмоциями любви, уважения, гордости, счастья, благодарности. Удивлённый взгляд и вывешенный язык стали мне ответом, заставившим впервые за эти четверо с лишком суток рассмеяться. Малыш рванул ко мне и поднявшись на задние лапы стал проситься на руки.

«Малой! Это что-то новенькое!» – подхватил я его и охнул. Мохнатый, хотя и был невелик на первый взгляд, но весил как оказалось неправдоподобно много, да и пузцо имел внушительнейших размеров.

Я смотрел на него в недоумении, а пес с совершенно человеческим взглядом протянул лапу к моему медальону. Касание, и меня затопили пёсьи чувства.

«…Это был поток Мрака. Я видел его глазами и знал, что это воспоминание Духа о том, что ему показывал брат. Там была МиссТи. Они находились в каком-то кабаке или таверне. В большом общем зале безлюдно, МиссТи что-то говорит щенку весело и с тем ласково, затем даёт ему здоровенную глиняную миску с куском мяса на кости, бульоном и какой-то кашей. Мне поплохело, желудок сжался в затяжном болезненном спазме. А затем я ощутил сдвоенное чувство насыщения обоих братьев…»

– Та-а-а-ак… То есть, он там в тепле ест за двоих и делится через вашу связь с тобой? – мохнатая башка согласно кивнула, – А куда идут Очки Истины, которые я с тобой все это время делю пополам, пёсья ты морда?! –Дух снова положил лапу на мой рубин, включая меня в свой поток.

«…Это очень странное чувство – знать мысли собаки, понимать их, просматривать те образы, которыми представляется мир ему, маленькому псенку с большой душой воина. В этот раз я не видел, а просто знал – все, что давал ему, у него сохранилось. Для малыша это было чем-то вроде огромной распирающий изнутри силы…»

– Ладно, живи… Но больше тебе пока ничего не дам. Пойдёт? – снова согласный кивок.

Я поставил мохнатого на землю и задумался на секунду. МиссТи, у неё все хорошо, вроде, и это меня наполняет решимостью и дает свободу действий. Достал щит, меч и попробовал вернуться в тело Титана. Ноль. Пустота. Оба молчали, щит оказался ледяным на ощупь, меч не подавал признаков жизни. Я попробовал плеснуть в них немножко ОИ. Тишина. Счетчик даже ни на единичку не сдвинулся.

Решив не тратить попусту и без того утекающее сквозь пальцы время на бесплодные попытки и догадки, я спрятал оружие и попытался плюнуть с досады. Во рту вместо слюны был только липкий пенопласт с горьковато-соленым привкусом крови, сразу напомнивший мою самую первую жизнь и такое неотъемлемое от неё понятие – «сушняк».

Меня передернуло, замутило, и, чтобы не сложиться в очередном рвотном позыве, я, свистнув Духу, потрусил в безрадостную сиротливую, безжизненную даль размеренным неутомимым темпом. В голове роились разные мысли, но я выбрал думать о том, что еще совсем недавно по меркам одной жизни человека Земли, бежать так не смог бы, да и с сухостью во рту имел способы борьбы весьма радикальные и, сейчас я это осознаю с улыбкой, столь же противоречивые. Ноги монотонно и мягко ступали в невесомом беге по жесткой будто пластиковый ершик, но все ж явственно живой траве, плотным ковром разросшейся по всему ветреному плато, укрытому, словно в саркофаге, тяжёлой свинцовой плитой низко ползущих чёрных набухших дождями туч.

Путь лежал под уклон, я заметил это, лишь оглянувшись окликнуть беззаботно носящегося вперегонки с каким-то сухим листом Духа. Ночевать пришлось под горой нарубленных и сваленных в кучу да кое-как примятых, прижатых тяжестью щита карликовых дерев, пронзительно напоминающих своею расцветкой родные берёзы.

Плащ и эта розовая плюшевая пижама, которую я выдумал ещё в ночном дворе субмира «Город» в порыве сентиментальной тоски, спасали меня ночь за ночью. Но, сколько я ни силился выдумать себе новую одежду, или изменить уже существующую, ничего не выходило. Собственно, так же, как не выходило надеть пижаму поверх костюма. Только одно или другое, без вариантов. Это злило, как и многие непонятности, недомолвки и целенаправленное умалчивание – весь этот хаос, коим был для меня Колизей.

Утром я вопреки всему оказался свежим и бодрым. Однако первое чувство, пришедшее на этот счет, оказалось вовсе не радостью, а тревожной настороженной подозрительностью и недоверием. «Довели!» – бросил я безотносительно, и ледяной ветер унес этот тихий протест куда-то, где его вряд ли кто и услышит.

Дух, свернувшись рядом со мной, мирно сопел. Я заглянул в Меню, но ничего нового там не нашёл, так что выбрался из нашего смешного шалаша, потянулся, с наслаждением слыша радостный хруст пробуждающегося тела, и ухватившись за щит, замер. Он был тёплым! Мой щит явственно разогрелся за ночь! Он всю ночь защищал нас от ветра и набрался от того сил? Для щита паладина, полагаю, вполне нормально было бы наполняться, спасая…

От мыслей отвлёк звук, источник которого обнаружился далеко в небе. Стая птиц отсюда выглядела россыпью чёрных точек, но их крики до меня, пусть и еле слышными, но все же донёс вновь сменившийся ветер. Я надел на предплечье щит и, зашипев от боли, причиняемой целым роем раскалённых игл, рявкнул «Да!» на предложение «Единения с сутью» и вновь оказался в огромном и могучем теле Титана. Мгновенно ветер стал тёплым, россыпь точек вдали обратилась стаей чаек, я подхватил сонного щенка на сгиб левой руки за щит и рванул в прежнем направлении.

Тело ликовало, вытащив меч, я влил в него своё ожидание, нетерпение, своё по-детски живое, жгучее любопытство, поделился с ним мыслями о МиссТи и своими страхами не найти выход из этих промороженных каменных пустошей, а потом щедро, от души плеснул Очками Истины.

Меч откликнулся весело и радостно, словно крепко соскучившийся друг. Он рассказал мне, как почувствовал себя вновь покинутым, когда я выронил его, ему было страшно. Он обещал позже поведать мне одну древнюю историю, когда будут время и силы, а сейчас ему хотелось бить в щит и петь. Что ж, я был с ним полностью солидарен, так что следующие часов двенадцать-пятнадцать мы бежали. Потом была ночёвка.

…и вот на седьмые сутки наш путь был окончен. Я, Дух, меч и щит, мы были убиты. По мерно спускавшемуся, будто оседавшему прямо под ногами, все более каменистому и уже совсем без клочка травы плато мы выбежали на усыпанный чёрными окатышами, обгаженный птицами, насмехавшимися сейчас над нами высоко в небе, морской берег…

– Сука… Остров! Твою древнюю мать… Это все-таки остров!

Я сложил на землю оружие, бросил на камни плащ, лёг на него в своём шикарном строгом костюме и лаковых безупречных туфлях, свернулся калачиком и отчаянно, как могут только дети и взрослые люди, напрочь лишенные душевных сил, заплакал.

Из пучины рефлексии меня вырвал мокрый шершавый язык, яростно и настойчиво вылизывающий моё лицо, и лай, звонкий, задорный, радостный лай! Я подскочил, сбрасывая покровы скорби, Дух, рванулся к морю, потом ко мне и снова к морю. Я подошёл к самой береговой линии, но причина песьей экзальтации оставалась все еще незримой.

Видя мое недоумение, питомец запросился на руки. Всем нутром чувствуя нерв момента, я безропотно выполнил просьбу, и маленький брат, уставившись вдаль, на ощупь ткнул лапой в мой медальон.

«…Его зрением, таким странным, неприятным для человека зрением собаки я отчётливо различил в море корабль. Не так даже и далеко, просто мне не хватало резкости, звериный же глаз, схватывающий мир в блеклых полутонах и всевозможных оттенках серого и серебряного, выделял корабль абсолютно однозначно и без сомнений…»

Вот так и я без сомнений убрал оружие и одежду в пустоту и бросился в ледяную горько-солёную воду, сегодня по странной воле судьбы, катившую свои чудовищные волны прочь от берега. Это ветер вновь резко сменил направление на противоположное.

Дух, не раздумывая, прыгнул за мной следом. Ветер помогал, мы гребли как одержимые. На кону стояло все и сразу, так что можно с уверенностью сказать, гребли мы так, словно за нами гнались все дьяволы Ада.

Мои Очки Истины кончились через четыре часа. Резко, внезапно и фатально. В один миг я просто начал терять сознание и тут же полной грудью хлебнул воды. В глазах чернота взорвалась кровавыми искрами, последнее, что я почувствовал, это как что-то схватило меня своими зубами.

Огромная тварь, которой моё умирающее тело было на один укус, перехватила меня клыкастой пастью поперек груди. «Какая жалость! Какая бессмыслица…» – мелькнула в умирающем мозгу последняя мысль, и меня поглотило ничто.

Глава 20

Сквозь мрак и стужу

И мыслей лужи

Я шла и шла,

И дух мой был простужен.

Лечила подорожником

Те раны, что нужно зашивать,

Ах, если бы в начале

Всё знать…

Но выбрав путь забвения

Намеренно и смело,

Сыграть я все сумела

Роли,

Что взяла когда-то:

Обманутого друга, безумного фаната,

Расстроенной сестры, свекрови, мужа, свата,

Спесивого начальника и брата-акробата…

И кто же я в итоге?

Я - всё и все,

И то, что между строчек,

И сколько век мой мне отсрочит –

Вот столько буду жить,

С улыбкой на устах

И добротой в глазах…

(Марина Смирнова)

Вне всех ролей,

Намеренно и смело,

Приняв в них всех … себя

Всецело.

***

Родители назвали её Мелисса, и она ненавидела их за это! В сочетании с фамилией Смородина имя не оставляло девочке шансов быть принятой в гимназии, во дворе, в спортивной школе Олимпийского резерва, где Мелисса годами вкладывала свою душу в занятия художественной гимнастикой. Да что там говорить, посмеивались даже двоюродные братья и сестры.

Чем бы девочка не занималась, будь то подготовка к региональной олимпиаде по истории, или постановка в театральной студии, уборка ли в доме, или сборы на тренировку, все становилось объектом её пристального неотрывного внимания, областью приложения талантов, возможностью хоть на секунду перестать чувствовать себя ненужной.

Она знала, что отец хотел сына. Он никогда не будет я ею доволен, вывернись ты хоть наизнанку и завоюй все первые места в мире, любимой не быть! Мелисса Смородина получала пятёрку и боялась, восходила на высшую ступень пьедестала всероссийских соревнований и сжималась от страха, на вручении красного диплома в университете, золотой школьной медали она плакала от боли и страха. Мелисса Смородина с вечным несмываемым прозвищем «Липтон» боялась услышать те претензии, в которых отец выразит своё недовольство дочерью на этот раз. Она боялась вновь видеть, как мама опускает глаза, не в силах разорваться между дочерью и мужем.

Она бежала от дома так далеко, как это только было возможно. Она училась сначала в столице, затем были стажировки в Европе, потом работа в постоянных разъездах по всему миру, волонтерство в миссии Красного Креста в Африке и на Ближнем Востоке. Нервные срывы, лечение в лучших клиниках мира, два года реабилитации в горах Тибета… Но где бы она ни была, девочка, девушка, женщина, она вечно несла на себе клеймо ненужной сломанной нелюбимой игрушки под названием Мелисса «Липтон» Смородина.

Она бежала так далеко, как только могла, а перед сном совсем тихонько, чтобы даже Бог не услышал, молила смерть прийти за ней этой ночью. В исступлении бесконечного стремлении «от» она искала и никак не могла найти свой предел. Ее хвалили, а она плакала, ей делали подарки и комплименты, она не знала, куда себя деть. Когда её звали в гости, она болела, а когда полюбил и позвал замуж мужчина её мечты, она была так невозможно искренна в своих молитвах, что смерть наконец ее услышала и…

…Посмеялась! Ведь даже, оказавшись в Колизее, Мелисса, бедная маленькая Мелисса не нашла убежища. Её прохождение обучения было признано безупречным отыгрышем ролей жертвы, палача и спасателя. Она получила достижение «Театр одного актёра» и умение скрываться от глаз, растворяясь в тени. Она была признана лучшей самым бесстрастным жюри, но поверить так и не смогла.

Ее первый Вызов Цикла 1 был в мире Чащоба, в мире Леса, леса с большой буквы. Люди там отвоёвывают себе жизненное пространство день за днём, вырубая деревья, которые уже на следующее утро пытаются вернуть утерянные земли и тянут к ним свои корни, и выбрасывают туда свои побеги с неимоверной по Земным меркам скоростью.