Жизнь служанки – 5 Паутина. Сага о Маше и Мэри

Ни подписи, ни адреса.

Посмурнев лицом, сжимает Николай плечо своей супруги, силой делится. А какие тут могут помочь слова? Нету таких, не придумали ещё. А банальные: крепись, поплачь – легче будет – не помогут они.

Ведь хотела увезти их: целых две деревни у неё, большой господский дом. Упёрся батюшка! Гордость или упрямство диктовали слова гневные, для дочери обидные: не стану нахлебником, дед ещё мой эту землю пахал и мои сыновья пахать будут … Некому теперь. И стоят в глазах единственной его выжившей дочери страшные видения.

Разделят его три десятины или к своим землям господа приедут – какая теперь разница. Притворялась Марья англичанкой-сироткой Мэри, а теперь и врать нет нужды. Сирота и есть. Некому теперь за неё молить Господа и Богородицу. Только супруг венчанный – единственный знает все её тайны. Анна Павловна не в счёт!

И уже неважно, кто это письмо написал, как передал. Всё неважно. Только эта горячая и сильная рука на плече – как якорь для судна в бушующем море.

Море! Одесса и горящий на рейде корабль. "Волна" или "Бриз"? Сейчас уже и не вспомнить. Обгоревшие матросы и офицеры, парковые аллеи в "Нескучном" и бравый офицер Николай Епанчин, несбывшийся супруг Ташеньки Благодатской. Горящий обшаривающий её тело взгляд жадных и дерзких мужских глаз, хриплый шёпот на светских раутах, желание неприкрытое обладать. Не душой, нет – телом. Не любовь им двигала, а похоть.

Где он теперь? Когда-то в Ревеле или Свеаборге капитаном служил, а нынче…море большое, широкое. Носился он на парусниках своих недалече, по Финскому заливу, а нынче и тут может быть или где-нибудь на островах Болеарских. Если письмо это им написано, то спасибо тебе, добрый молодец, за весточку горькую. Твой братец женат на Лизаньке Благодатской уж много лет, уже и детишек небось полна детская. Так что вести, тобою писаные – верные.

Утерла слёзы Марья свет Яковлевна, потёрлась щекой о пальцы стальные, крепкие и нежные, поцеловала мужа в щёку и в колокольчик позвонив, велела прибежавший горничной коляску закладывать, барыня в церковь поедет. Горе своё, её собственной дворне неведомое, выплакивать.

– Опять, небось, разочаровалась, – шептала в кухне прачка- чухонка. – Опять дела её женские мечту о дитятке разрушили.

– От, бабы дуры, только об одном и болтаете: кто, да где, да с кем. – Верный кучер Маши аж плюнул с досады. – Барыня добра, да за такие речи своей ручкой пожалует, не поскромничает. Твоё дело белье стирать да рот на замке держать.

Взяв из миски изрядную горбушку чёрного хлеба посолил её круто и к лошадкам отправился, запрягать.

Не его это дело – бабьи слёзы, а лишняя болтовня среди дворни и слуг наёмных неуместна, слишком много ушей чужих, а пакеты с гербами генерал-лейтенантов он своими глазами видал. Хоть и проста барыня, а знакомство водит с самыми высокого полёта птицами: одна графиня, вдова фельдмаршала, у неё наперсницах, другая графиня – в подругах сердечных. Графья да князья в гости запросто наведываются, письма с курьерами посылают. Со всеми она проста – видать неспроста.

Поговаривают в кухнях московских особняков, что их Марья Яковлевна не одного шпиёна за гузно поймала. Она-то сама англичанка, и по говору, мол, сразу иноземца отличает. А тот и рад с соотечественником посекретничать. До сих пор дворня вспоминает, как такие же, как они сами, слуги и челядь аристократических домов и торговых лавок выискивали шпионов среди заезжих гостей Первопрестольной. Не зря обершельма мадам-модистка Обер-Шальме после бегства вместе с Наполеоновским войском отдала Богу душу не доехав даже до границы. Мухоморы или поганки в обожаемом ею супе из шампиньонов не сами появились.

Вот от церкви приедем, и надобно с экономикой и мажордом потолковать. Распустились слуги столичные, чешут языками, косточки господам от скуки перемывают. А мало ли чьи уши ту болтовню слушают и кому потом пересказывают? Эх, питерцы, не было на Вас господина Джокера! Когда за лишнее слово и записки с цифирью шифровальной повара-француза на Кроной площади клещами уродовали, а пекаря за слова только! о мышьяке в булках на площади Болотной секли так, что тот едва не помер. И неизвестно, до каторги добрались ли охальники или по дороге перемёрли.

Николай Фёдорович тоже не простого полета птица – в самые знатные дома вхож, самые секретные секреты знает и наверняка супруге о них рассказывать учнёт, а тут горничная уши развесит, истопник навострился сплетню разнести.

Не дело сие!

Он в сердцах аж кнутом щёлкнул над спинами благородных скакунов так, что те в голоп перешли, пугая прохожих и восхищая знатоков своими статями. Плевать, что после карету мыть придется, грязью с мостовой уляпанную, кто на это внимание обратит, когда такие звери в неё впряжены!

Кто ж знал, что после службы в Соборе изволит барыня поехать за компанию с подругой к Гостином у двору…

Иногда не мы идём по дороге, а дорога ведёт нас.

Глава 6 Что нужно женщине для счастья

Письмо, которое принесла ей Татьяна, пришло сегодня с очередной почтой.

В этот раз обошлось без попутных кораблей и знакомых капитанов – обычная почта, со всеми вытекающими последствиями в виде перлюстрации иноземной корреспонденции.

Мисс Мэри Беннет в самых вежливых и витиеватых оборотах извещала, что вскоре прибудет в столицу Российской Империи, с визитом. Растерянная, Марья Ричардовна даже на колени уронила листок с немногими краткими, аккуратным почерком выведенными строчками. Как она себе это представляет?

Мисс Мэри осталась в её памяти скучной занудной молодой леди, которая была недостаточно красива, чтобы составить компанию старшим сёстрам и недостаточно легкомысленна и весела, чтобы возглавить в проказах сестриц младших. Она нашла себя в книгах: в основном занудных скучных проповедях и вечно выписывала из них мудрые цитаты. Она хорошо играла на фортепиано, но исполнение её было столь правильным и академичным, что лишало самое эмоциональное произведение всех красок жизни. Всё её существо можно охарактеризовать одним словом: СКУКА!

Но таковой она была в 17 лет, а какой стала теперь? И всё же, где селить молодую леди, которая наверняка прибудет с десятком чемоданов и служанкой – пары лишних комнат в доме нет…

И это только малая Толика обрушившихся на плечи Мэри проблем. Есть ещё и факт личностных взаимоотношений. Мисс привыкла считать Мэри служанкой, особой стоя́щей много ниже себя, которой можно помыкать и давать приказания с указаниями.

Времена изменились!

Мэри только сейчас осознала, как изменилась она сама. Стала более самостоятельной, смелой, ответственной, улыбчивой, яркой, обаятельной, строгой – она повзрослела не только физически, она выросла внутренне, её суждения более зрелы и продуманны, её решения отправляют в путь корабли с грузами стоимостью в сотни, если не тысячи фунтов. Она ценит то, что умеет делать, понимает свою необычность и пользуется ею. И даже сейчас холодно и рационально просчитывает, как избавиться от вздорной леди-бездельницы.

Ухаживать за ней она не станет – на это у матери младенца элементарно не останется времени, вывозить в свет – не может – это не её уровень, она как ни крути всего лишь управляющая, купчиха даже не третьей гильдии. Уступать ей место у руля русского отделения торговой компании "Бингли и сын" – держи карман шире! Не для того она рисковала всем, чтобы покорно отдать в чужие руки всё, чего добилась.

Чего хочет эта девица – непонятно: развлечений ей госпожа Ларина предоставить не сможет, а нянчиться с ней – не станет. Остаётся только одно – откровенный разговор. Уж на пару дней она её приютит, так и быть. Но только на то необходимое время, что потребуется для определения целей приезда мисс Мэри.

А значит, надо определиться, где гостья разместместится. Вооружившись листком бумаги и карандашом Марья Ричардовна начала инспектировать арендованный супругом дом. Купить такой дом на Невском проспекте – совершенно не по средствам ни господину Ларина, ни его успешной жене, а вот снять его – им вполне по средствам. При Петре Великом Невский проспект стал основной торговой и коммерческой улицей города, соединяющей Петропавловскую и Александро-Невскую Лавру. В эпоху императора Павла I он был официально признан центральной улицей города и получил свое название в честь реки Невы. Заплатить 350-400 тысяч рублей серебром за новый дом на этой улице – обычное дело. Купцы первой гильдии, адмиралы, генералы и просто аристократы селились здесь.

Конан Котомин за свой четырёхэтажный дом, тут же построенный на углу Невского и набережной Мойки, с арендаторов получал в год 60 тысяч рублей.

Особую популярность дому Котомина принесла знаменитая кондитерская выходцев из Швейцарии Саломона Вольфа и Тобиаса Беранже, где можно было полакомиться «фруктами в сахаре, ромовыми и ликерными конфетами, гитарами из безе, пирожными, бюстами и портретами знаменитостей, сделанными из сахара и шоколада». Кроме того, швейцарцы открыли в своем заведении два небольших зала – курительный и читальный, с широким выбором русских и иностранных газет и журналов. Это сделало заведение своеобразным клубом для богемы того времени: здесь собирались писатели, поэты, журналисты, художники.

Домик, Михаилом Лариным арендуемый у купца Кокушкина, куда скромнее. Простое узкое здание в три этажа, одним своим узким фасадом выходит на престижный Невский, а более просторным хвостом – на улицу Садовую.

На первом этаже – чайная с кондитерской лавкой, а потому парадная лестница ведёт сразу на второй этаж. 8 комнат. Это много или мало? Когда-то Мэри жила на родительской ферме с 5-ю комнатами: общей гостиной и кухней на 1-ом этаже и тремя спальнями на втором. Родительская, девичья и комната братьев.

Сейчас у неё есть собственная просторная гостиная и столовая на втором этаже; отдельная спальня, кабинет супруга, его спальня и детская на третьем этаже; кухня, мыльня и ватерклозет – на первом этаже со стороны двора -колодца, в котором почти не бывает солнечного света. Прежде Мэри показалось бы, что это много. Но размер комнат был настолько небольшим, что в них едва помещалась необходимая мебель. И куда, в какую комнату прикажете поселить дочь британского джентльмена с её амбициями и спесью?

Обессиленная, присела она на диванчик в гостиной и бездумно уставилась на противоположную сторону Невского.

Чего бы хотела сама мисс Мэри? Независимости! А ведь там, в её оф-фисе, есть комнатка рядом с кабинетом. Там она собиралась устроиться вместе с Генриеттой. Что ж, комната примет другую гостью. Она с компаньонкой-служанкой, так что урона чести не будет.

Пусть попробует, почём фунт лиха.

Призрак дороги стоит на пороге

Как же прекрасен Казанский собор!

И в утренних лучах, и после захода солнца. Место намоленное православными. Раньше здесь стоял храм Рождества Пресвятой Богородицы. О любви здесь Господа просят и о здравии, о рождении детей долгожданных и о избавлении от мук.

Марья Яковлевна Арендт смотрела на иконостас серебряный, а видела перед собою пламя, пожирающее её прошлое и лица любимые, с почти стершимися в памяти чертами, среди языков огня исчезающие. В этот раз она молилась только об одном: чтобы те, кто был ей бесконечно дорог, в тот миг страшный не испытывали мук.

Сияло серебро иконостаса, солдатами из Парижа вернувшимися, пожертвованное. Казаки атамана Платова отвоевали это серебро у французов, разграбивших церковные ценности из сотен русских православных храмов. Лик Казанской Божьей матери смотрит прямо в душу Машеньки слева от Царских врат, даря покой, успокаивая боль сердечную.

Приложившись лбом к чудотворной иконе, почувствовала женщина, как отпускает переполнявшее её напряжение, растворяется горе в горечи. Болезненной, но уже не ослепляющей.

Поклонилась Маша и усыпальнице фельдмаршала, что тут упокоился летом 13-го года под сводами Собора. Справа и слева от неё висят связки ключей от французских крепостей, взятых русскими войсками, знамёна и штандарты – более ста ярких шёлковых полотнищ свисают у могилы. И мало кто замечает звезду, выложенную золотистым камнем под надгробием – масонскую звезду.

Затеплила Маша свечи тонкие восковые за упокой душ её любимых и без слёз, с поклоном и крестным знамением вышла на свет Божий.

Богу – богово, а жить надобно не прошлым, а будущим. Обставлять дом, возобновлять светские знакомства, об имении и деревеньках заботиться. Её стараниями растёт благоденствие, в прошлую зиму от голода никто не умер, не пухли дети – уже благость. И те, кто в кусочки приходил в её деревни, не только подаяние принимали, но и работу находили. Не за деньги, кои и пропить недолго, а за муку, за хлебное зерно – на посев в будущем году, и клали ей земные поклоны, как она только что Богоматери.

Желая пройтись после службы, Марья Яковлевна уже готова была отпустить свой экипаж, как её окликнул хорошо знакомый голос.

– Милая Мэри, как же рада я увидеть Вас здесь сегодня. Мне в гостиной княгини Шаховской на Вас жаловались Александр Иванович. Сетовал, что затворницей в своём имении стали.

Но, как я вижу, врал сударь любезный!

– Ах, что Вы, голубушка Анна Алексеевна. Как же может Александр Иванович. Прав он был, совсем недавно мы с Николаем Фёдоровичем в столице. Как его откомандировали в Санкт-Петербург от армии, так он, едва дом подходящий сыскал, так и меня вызвал, быт его холостяцкий разрушать. Так что нынче мне увы, не до визитов, простите, Бога ради. То обои ищу, то обойщиков, паркет надо поправить, мебели в доме почти нет. Вот голову ломаю, где мне это всё приобретать, так чтобы не разориться.

– Так в Гостином дворе, дорогая!

Тут рядом. Поедемте вместе, я свой экипаж отпустила, так на Вашем прогуляемся. Но на раут в Дворянском Собрании вам с Николаем Фёдоровичем непременно быть надобно. Вы теперь одна из круга жён офицерских, докторша – не давайте повода злословить о Вас. А пока я вам о своих петербуских приключениях по секрету поведаю. Знаю-знаю, вы тайны хранить умеете, а меня прямо разззадоривает хоть кому-нибудь о них рассказать.

тьев, белья, пелиссов, жакетов-спенсеров, жилетов, сюртуков и мужских панталон самых невообразимых расцветок и видов, гладкие и с вышивкой яркой или скромной, шёлком, серебром, золотом, бисером, пайетками. Шёлк для стенных обоев и для обивки мебели, для драпировок и оконных занавесей, тончайший и плотный, как картон.

Зоркий глаз приказчика сразу определил не праздно любопытствующих дам, а заинтересованных покупателей: в глазах одной сияло торжество, лицо другой на мгновение озарило то ли страхом, то ли опасением. Торговаться дамы не стали, а пригласили главного приказчика по определенному адресу в строго оговоренное время. Эти, эти и вот эти образчики захватить с собой. Заказ большой, Английская набережная, (Матерь Божья!), качество тканей, сроки, качество работы и оплату будем обговаривать отдельно.

А едва дамы выскользнули в двери, почтительно открытые мальчиком на побегушках, как с галереи раздался тихий переливчатый смех.

– Ах, Мэри, это уже шестая лавка, а ты всё так же откровенно пугаешься. Можно было бы позвать их всех кучно, но тогда, боюсь, они бы передрались на пороге.Через пятнадцать минут неспешной езды подъехали дамы к вторым по значимости торговым павильонам столицы Российской Империи. Лучшие предназначались для людей с иным достатком, которые сами по лавкам этим только прогуливаться изволили, изредка бросая заинтересованные взгляды.

Образчики тканей грудами лежали на прилавках, рассортированные по цветам и фактурам, плотности, рисунку (и ценам). Шёлк для пла

А теперь я хочу сделать тебе подарок. И не спорь! Я хочу, позволь мне. Это недалеко, прямо вот тут. И я знаю, что нас угостят отличным английским чаем. – Она уже перешла улицу и звонила в колокольчик. Отворившую ей горничную она просто не заметила, проходя в гостиную. Кинув ей пренебрежительно: "Хозяйке доложи, что графиня Анна Алексеевна пожаловали", она по- свойски расположилась на оттоманке.

– Это дом Лариных, тех самых, о которых я тебе рассказывала. А вот и твоя соотечественница!

Но в комнату вошли две женщины.

– Госпожа графиня, я рада Вам представить Мэри Сибилл Беннет, девицу, мою хорошую знакомую. Она прибыла из Англии только позавчера и в восторге от Вашей страны.

– А я счастлива представить Вам вашу соотечественницу, покинувшую родные берега в детстве и претерпевшую приключения, достойные лорда Байрона, Мэри Яковлевну Гиммис , в замужестве Аренд.

Дамы раскланялись и в воздухе повисло то самое известное многим лёгкое напряжение, когда не нужно слов, а разум, чувства и интуиция оценивают: мы с тобой подружимся, станем соблюдать вооружённый нейтралитет или это будет война?

Глава 7 Вьётся тропка средь дубравы

Мэри Беннет стояла на палубе, рассматривая город, встающий из тумана. На часах, прикреплённых к поясу её дорожного платья из шотландки, полдень. Но над городом и морем висят плотные дождевые тучи, стылый ветер с моря несёт её корабль в порт. Каким он станет для неё? Страх мурашками пробежал по спине. Она впервые так надолго одна, ну не считать же приятной собеседницей горничную Роуз? О чём с ней можно поговорить, кроме как о модели нового рукавичка для платья или спенсера. Составлять выкройки самых замысловатых моделей стало страстью Мэри.

Если бы сёстры узнали, то на её голову обрушились бы все громы и молнии: придумывать и рисовать их – это одно, весьма благородное занятие. Но продавать идеи за деньги – как это пошло! Особенно для сестры супруг таких джентльменов, как мистеры Дарси и Бингли.