Полная версия
Ребенок войны
Ксения Каменева
Ребенок войны
Эта книга посвящается памяти моего деда – Юрия Андреевича Боева, жившего в период с 1939 по 2021 годы.
Ребенок войны, каких тысячи на нашей земле… Но такой – он один, и его стоит помнить. Человек-легенда. Именно так можно назвать деда: детство в немецкой оккупации, тяжелейший труд на заводе с 16 летнего возраста, служба в рядах Советской Армии на протяжении почти 4-х лет подряд – это все Он. Человек с большим сердцем, стальным характером, непреклонный ни перед жизненным трудностями, ни перед человеческими слабостями. Таким его запомним, таким он останется в памяти Навечно!
P.S. Основано на реальных событиях, но некоторые лица, имена, диалоги, незначительные происшествия – художественный вымысел автора. Все совпадения с реальными личностями, не имеющими к главному герою прямого отношения, случайны.
Глава 1. ОККУПАЦИЯ: НАЧАЛО И КОНЕЦ
Как в мой дом пришла война
Шел 1941 год, середина августа. Знойный воздух дрожал при едва уловимых порывах ветра, вздымавших вверх столбы придорожной пыли. Птиц почти не было слышно – все прятались в густых ветвях раскидистых кленов и ясеней, некоторые – в стеблях высоких полевых трав. Солнце стояло высоко в зените, нещадно обжигая работников, возвращавшихся с сенокоса, нагревая крыши домов и надворных построек. Кот Тишка уже третий день сходил с ума, тщетно искал укрытие в тени смородиновых кустов, росших в огороде: зной доставал и тут, а густая, свалявшаяся серая шерсть только усугубляла его положение.
Протяжный окрик раздался в окрестностях небольшой городской улочки, с соседского участка:
– Капитооооооныч!
Невысокий пожилой мужик в полинялой от времени гимнастерке с трубкой в зубах, лениво обернувшись, отозвался:
– Чего тебе, Никанор? Скучно что ли? Так иди, делом займись!
– Да не, какое тут, скучно, слыхал, что немцы уже на подступах к нам?
– Ох, беда-то, бедаааа на нашу голову свалилась! – запричитала вышедшая из избы Ульяна, соседка по двору.
– Ульяна, иди в дом и за Юркой смотри, а то убегит, сорванец, – сказал Капитоныч, и женщина нехотя ушла.
Юрка, сын Ульяны, был худой голубоглазый мальчишка, двух лет от роду. Маленький, светловолосый и безумно шустрый, словно шило, он стоял посреди хаты, доедая стянутый со стола кусочек черного хлеба, только что испеченного. Пока мать не видела, он втихую донимал кота Тишку, жившего у них в доме. Стоило Тишке отвернуться, как он своей маленькой ручонкой тут же хватал его за хвост и тянул к себе, громко смеясь и визжа. Бедный Тишка кричал ничуть не меньше, и тогда прибегала мать, стеная и охая, оттаскивая Юрку от шипящего и мяукающего кота, грозила сыну кулаком:
– Ну, паршивец ты ж этакий! Зачем Тишку мучишь? Ему же больно, понимаешь, глупый?
Юрка виновато опускал голову, но так ничего и не понимал, и всякий раз, изо дня в день, стоило матери отлучиться из дома, история с визжащим Тишкой неминуемо повторялась.
***
Лето пролетело незаметно, плавно перетекая в сентябрь с небольшими дождиками, неспешно облетавшими с берез и кленов желто-оранжевыми листьями. В полях и садах собирали урожай. Было еще довольно тепло, но ночи стояли холодные, а к середине октября уже стали проявляться первые заморозки. Затем дожди все усиливались, переходя в проливные, иногда смешиваясь со снегом.
Обстановка была неспокойной: все знали, что начавшаяся 22 июня кровопролитная война с Германией стремительно надвигается, сметая все на своем пути, разрушая города, сжигая дотла деревни, и никакого спасения от нее не будет… Никому.
И вот настал роковой для всех жителей города день – 21 ноября 1941 года. Становилось совсем холодно, дело подходило к зиме. Маленький Юрка по-прежнему жил с матерью в стареньком деревянном домишке рядом с железной дорогой в районе Сныткино. Домик был небольшой, на две комнатушки, да что-то вроде кухоньки, с прихожей. Подслеповатые окошки с маленькими ставнями выглядывали на улицу, пропуская снаружи слабый свет. Деревянный заборчик, окружавший дом, покосился, немного завалившись на садовый участок. Отца у Юрки не было, а точнее, Юрка хоть и был записан при рождении как Юрий Андреевич Боев, все-таки его не помнил. Они отчего-то с матерью расстались, их пути разошлись. Однако впоследствии Юрка все-таки узнает, что носит его фамилию и отчество, а также о том, что в городе Макеевка Донецкой области, с такой же фамилией, как у него, живут его родные братья и сестры.
Здесь, в этих местах, проходило раннее детство Юрки (старенький деревянный домишко уже давно перестроен). Фото автора.
Внезапно пошел снег вперемежку с дождем. Юрка сидел дома, украдкой пытаясь схватить кота Тишку за хвост, чтобы мать не увидела. И тут раздался громкий стук в дверь. Юрка не услышал, мать шла открывать, и он за ней. И тут их взору предстала пугающая и странная картина – на пороге двое, в форме (как потом рассказывали, это были немцы, оккупировавшие территорию Щигров). Оба молодые: один высокий, худощавый, другой – слегка пониже ростом, приземистый, голубоглазый. Широко раскрыв глаза, маленький Юрка стоял, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать, лишь безмолвно наблюдая за странными нежданными гостями.
– Ооо, russish soldatin1!, громко проговорил один из них, тот, что повыше ростом, и расхохотался.
Мать Юрки, Ульяна Николаевна, была удивлена и напугана не меньше, чем он сам, но возражений не последовало, и солдаты смело прошли в дом, попросив на ломаном русском чего-нибудь поесть. Высокий худощавый Ганс, протянул Юрке руку, приветствуя громким: «Guten Tag! Ich haisse Нans2». Затем спросил, путая русские слова, как зовут мальчишку. Мать ответила: «Юрка он, мал еще, не говорит». Ганс и его товарищ Йозеф заулыбались, а затем, указывая на Юрку пальцем, проговорили:
– Dein name ist Jurgen3!
С тех пор Юрка сделался Юргеном, и день ото дня, все время, пока оккупанты жили рядом, заучивал немецкие фразы. Особой приветливостью, конечно, новые жильцы не отличались, но если Юрка – Юрген выговаривал слово старательно, правильно, то получал маленькую плитку шоколада в награду. Порой не старался или же начинал мучить Тишку, то тут же его новые учителя спешили его образумить, раздавая щедрые подзатыльники. Вроде как и не худо совсем, жить можно… Да только оккупанты, они и есть оккупанты, как ни крути. В основном Юрку его постояльцы жаловали из-за его внешности: голубоглазый, светло-русый худой мальчишка подходил под «идеальную расу», как любили поговаривать жившие у него в доме немцы.
– Ми таких, как ти, уважатт! Гут, гут!, истинно ариец! – твердил Ганс. Йозеф соглашался с напарником, даже думали забрать мальчика с собой, в Германию, когда их планы по захвату СССР осуществятся. Но, к счастью, этому не суждено было сбыться…
Юрка слушал своих «воспитателей», иногда с упоением, так как ничего другого ему не оставалось: мать работала целыми днями на железной дороге, домой возвращалась уже затемно. Так и прожили целых пятнадцать месяцев под одной крышей с врагом, пока не грянул снежный февраль 1943 года, освободивший щигровцев навсегда от фашистов-захватчиков. 4-е число стало памятной датой в истории нашего Отечества, как День освобождения Щигров.
Забрать Юрку немцам так и не случилось, потому как сами, пробираясь по дорогам, каждый раз оборачиваясь на выстрелы и шорохи, уносили ноги из города. Но добраться до родины у них не вышло, так как погибли в окружении Красной армии, навсегда оставшись лежать на русской земле. И долго, очень долго потом будет помнить маленький Юрка, как переучивали его родному языку, как долго не мог привыкнуть, что он теперь все-таки Юрка, а не Юрген… А потому просидел мальчик дома, не выходя за пределы двора еще с год, пока совсем не освоил русскую речь. Ведь неровен час – спутали бы наши солдаты с немецким ребенком! Но память Юркина навсегда сохранила потерянное в оккупации детство, плитки горького шоколада и подзатыльники, так что, будучи уже Юрием Андреевичем и став дедушкой, а затем и прадедом, свободно смотрел фильмы о Великой Отечественной войне без русского перевода, понимая каждое слово… Но впереди Юрку ждала жизнь новая, без войны, но не менее трудная. Незаконченные 6 классов средней школы, тяжелейшая работа на железной дороге, а затем- на заводе, армейская служба в НКВД на протяжении почти четырех лет и богатая воспоминаниями о былом, старость. А сейчас, все было совсем по-другому: несколько лет предстояло жить впроголодь, рассчитывая только на себя.
Жизнь по «новому порядку»
Первая зима выдалась особенно трудной и суровой: лютые морозы, вполне привычные для русских, стали для немцев страшным испытанием. Тяжело было вести войну, когда приходилось пробираться сквозь поля и леса, окружавшие город. Да и в самом городе снегу наметало по пояс и, чтобы открыть дверь наружу, приходилось долго расчищать плотные сугробы. Но и нашим жителям приходилось туго: оккупировавший территорию Щигров враг почти полностью уничтожил все запасы продовольствия, домашней птицы, скота. Население сильно страдало от голода, многих жителей казнили фашисты, утвердившие в городе «новый порядок», который наводили в Щиграх массовыми расстрелами, виселицами, кровавыми акциями. В городе и районе были расстреляны 600 человек, 12 повешены, 2 эшелона (1215 жителей) угнаны в Германию. И. Эренбург в своем очерке «Новый порядок» писал: “Щигры – маленький городок. Но и в Щиграх поработали палачи. Когда был взорван мост, немцы расстреляли 50 заложников»…
Юрке, жившему под одной крышей с сержантами Вермахта, можно сказать, жилось не так плачевно. Порой перепадало что-то со стола: то кусочек хлеба, то консервы, которые присылали из Германии в посылках своим солдатам, и все тот же шоколад в небольших плитках… Но все-таки голод давал о себе знать – маленький мальчик выглядел болезненным и изможденным. Ганс и Йозеф иногда собирались с товарищами-сослуживцами за бутылочкой шнапса, пели хором «Erika» о девушке и цветке, или «Das Modell», «Ein Prosit». Юрка, постоянно крутясь около стола, невольно слушал и запоминал слова этих старинных немецких песен.
А уже под вечер, перед сном, каждый занимался своим делом: мать Юрки доделывала дела по хозяйству, садилась шить; Юрка укладывался спать на печке, но все никак не мог уснуть, глядя в окно; угрюмый и молчаливый Йозеф раскладывал пасьянс, а Ганс под керосиновой лампой неизменно писал письма своей возлюбленной Марте, оставшейся в далеком Мюнхене. Каждое из этих писем начиналось примерно такими словами: «Нallo mein Liebe Martha!»4. Далее следовали длинные рассказы о том, как они стремительно продвигаются по советской территории, как скоро захватят весь мир… Рассказывал Ганс также и о том, как живет он в чужой стране, которую Германия стремится завоевать. В одном из писем как-то упомянул Юрку, назвав его «nettes lustiges Junge»5. Далее следовали бесконечные признания, обещания скорого возвращения домой и страдания от долгой разлуки. А на следующее утро каждое из таких писем передавалось через командование на родину, в Мюнхен. Часто получал он на них не менее трепетные ответы.
Кое-как удалось перезимовать оставшимся в живых щигровцам эту зиму. Многие, которых немцы не убили в начале оккупации, погибли от голода или болезней, были замучены в концлагере, также располагавшемся на территории города. Бежать из города было крайне опасно: «новый порядок» контролировал все и вся, не давая нашим жителям ни малейшей свободы. Но и сами немцы страдали от сильных холодов, и местным жителям приходилось шить для них одежду и делать теплую обувь. В январе 1942 года была предпринята первая попытка освобождения Щигров силами третьего гвардейского кавалерийского корпуса. Люди и кони против хорошо вооруженных сил Вермахта. Конечно же, шансов у нашей армии не было…
Весной снег стал таять, дороги размыло. Юрка, привыкший резвиться в зимние дни на дворе, возводя снежные крепости, часто выбегал на улицу, меряя большие глубокие лужи. Работающей с утра до вечера матери некогда было присматривать за ним, а жившие по соседству тетки не всегда успевали: маленький шустрый сорванец исчезал бесследно, а затем так же внезапно появлялся, весь продрогший и промокший насквозь. Как-то раз вещи Юркины не просохли (а с одеждой тогда было тяжело, как и с провизией), и он, пробыв в сырости несколько часов, сильно захворал. Лекарств в оккупированном городе достать было практически невозможно, а потому лечить Юрку приходилось народными средствами – тетка Тоня достала баночку малинового варенья, с которым мать заваривала ему чай на травах. Маленький Юрка ночами, метаясь от жара, плакал и не мог никак уснуть. Приходилось лечить его керосином, который никак не лез маленькому мальчику: было противно, невкусно. И Юрка устраивал целые концерты, яростно сопротивляясь такому варварству. Иногда их постояльцы жалели его – давали кусочек сахара, чтобы их сон был спокойным.
Болезнь продолжалась долго, но волей судьбы Юрка все же встал на ноги, потихоньку оправившись от сильного недуга. Просидел он в доме до самого мая, пока окончательно не потеплело, и земля не прогрелась весенним солнцем.
За весной также незаметно подкралось лето, ставшее довольно жарким. Новый порядок все продолжал свои кровавые расправы над местными жителями: многих казнили для устрашения. Но публичные казни, проводимые фашистами, не испугали, а наоборот, только сильнее разожгли ненависть жителей к оккупантам. Среди живших в Юркином доме фрицев также нарастала какая-то непонятная тревога за свое будущее: Йозеф стал ворчливым и злым, мальчишка постоянно его раздражал, а Ганс, напротив, сделался замкнутым и отрешенным, больше молчал, и те письма, которые он отправлял в Мюнхен на родину, все больше были пропитаны неуверенностью и страхом. Уже не было той воодушевленности и чувственности, которая наполняла его раньше, в первые месяцы оккупации, когда немецкое командование было твердо уверено, что город и район захвачены и покорены Третьему рейху. Писал он Марте примерно следующее: «Моя милая, не знаю точно, сколько мы здесь еще пробудем, кажется, скоро у меня должен быть отпуск… Я поговорю с командиром и постараюсь приехать к тебе ненадолго. Но здесь скоро будет для нас опасно оставаться – русские несгибаемы, отважны, они обязательно восстанут. Я чувствую всем своим существом – этот народ нельзя победить. Но я обязательно вернусь, я обещаю, береги себя!»
Смерть врагам!
Тем временем Юрке 4 июля 1942-го исполнилось три года, и он стал довольно сообразительным и хитрым мальчишкой. И всякий раз, когда он крутился около стола, где обедали немцы, в надежде получить хоть кусочек чего-нибудь вкусненького, Йозеф негодовал, крича: «Только попробуй что-то стянуть, щенок»! Ганс же был добрее – давал мальчику немного хлеба и каких-нибудь объедков из мясного и консервов. Но Юрка и не думал ничего воровать, он знал, что получит щедрую порцию пинков и кучу проклятий в свой адрес (которых он пока не понимал, но было все равно страшно). Вместо этого он поступал очень хитро: когда у его постояльцев в очередной раз собирались товарищи, садились за стол, начинали громко хохотать и ругаться самой нецензурной бранью, которая только есть в их языке, он все также крутился поблизости и внимательно слушал. В один из таких вечеров Юрка, наслушавшись вдоволь отборной немецкой ругани, вдруг осмелел, подошел близко к столу и отчетливо, стараясь не запнуться, выдал: «Donnerwetter!»6, «Schweine!7» и еще изрядную порцию грязной немецкой брани, не понимая смысла этих слов, но при этом улыбаясь. Это делало его настолько комичным, что сидевшие за столом солдаты Вермахта не смогли сдержать эмоции: разразился громкий хохот, продолжавшийся минут пять. Затем, потешившись вдоволь, один из друзей Ганса и Йозефа, повернувшись к мальчику, приказал: «Herankommst»!8 и махнул рукой в его сторону.
Юрка робко приблизился к сидевшей за столом компании, и не зря: в награду ему было выдано небольшое яблоко и кусочек твердой сухой халвы. Под одобрительное «Gut, Jurgen»!9 Юрка с жадностью стал грызть халву, а яблоко поспешно спрятал в карман поношенной старенькой курточки, чтобы потом было чем утолить голод. Потом еще немцы переговаривались между собой, со смехом глядя на Юрку, шустрого и хитрого мальчишку, который, бегая по хате, время от времени повторяя свое «Donnerwetter»!. Пацан быстро смекнул, хотя и был достаточно мал, что если он будет стараться, то у него будет шанс неплохо поесть (а есть ему очень хотелось). После Ганс научил его, помимо ругательств, еще и благодарить за угощения: «Danke»10.
Но было и то, что вызывало гораздо больший Юркин интерес, чем еда: он давно еще обратил внимание на настоящий боевой нож, которым Ганс часто нарезал хлеб у них за обедом. Длинное блестящее лезвие с рукоятью из двух шлифованных деревянных накладок, прикрепленных к хвостовику тремя заклепками, в которой помещались штопор и открывалка для жестянок, завораживали маленького мальчика. Юрка мечтал о такой «игрушке», оставленной на обеденном столе без присмотра, часто рассматривая ее в отсутствие хозяина, но взять не решался. И вот в один из тех вечеров, когда Ганс обычно садился под тусклым светом керосинки писать свои письма, Юрка снова увидел тот нож на краю стола. Подошел поближе и слегка коснулся лезвия своей маленькой ручкой, чудом не порезавшись. Ганс оторвался от письма. Взглянув на Юрку исподлобья, он спросил по-своему:
– Нравится? Можешь взять, посмотри.
И протянул мальчику нож, держа рукоятью вперед. Юрка осторожно взял рукоять, затем постучал ею по столешнице, видимо, пытаясь «достать» оттуда штопор. Ганс усмехнулся, взял нож обратно и показал, как открывать рукоятку. Юрка с нескрываемым интересом наблюдал все действия, а затем протянул ручонку, прося нож обратно. Ганс позволил мальчику повторить все те же действия, что недавно показал. Юрка охотно согласился, визжа от радости.
Немецкий боевой нож времен Второй Мировой. Изображение взято с сайта: https://копанина.рф/
А вот другой постоялец Йозеф пришел от всей этой сцены в ярость, они даже поссорились с Гансом по этому поводу.
– Ганс, я за всю свою жизнь не видал таких идиотов, как ты! Зачем позволяешь этому русскому оборванцу играть с оружием? Ты понимаешь, что на следующий день он прирежет нас с тобой, как скот?! О чем только думает твоя пустая голова! А вдруг он убежит к своим, к русским?
– Да это всего лишь маленький мальчик, Йозеф! Брось, что он может натворить? Он даже не знает своего родного языка, я об этом позаботился, – с усмешкой ответил его товарищ. И потом я хочу забрать его в Германию, ведь тут его ждет печальная судьба.
– Ты, вероятно, повредился рассудком. Что будешь с ним делать? На кой черт он тебе сдался? Я завтра же доложу командованию, чтобы тебя незамедлительно отправили в отпуск. Ты не в себе, раз несешь такую чушь!
– Что ты завелся, Йозеф? Это всего лишь мальчишка, беззащитный, безоружный, маленький… Ты такой черствый, бесчувственный и высокомерный, потому что никогда никого не любил!
Йозеф распалился еще больше.
– А ты у нас слишком сентиментальный! Прекрасно! Превосходно! Раз это безоружный беззащитный мальчик, что ж, сделай доброе дело, дай ему в руки наши «маузеры»11, заряди их и научи его стрелять! И тогда можешь спать спокойно, ведь больше уже не проснешься! Он пристрелит всех, каждого из наших, ведь они нас ненавидят. Скоро ты убедишься в этом! Это русский народ, его не сломить никак, ничем, им даже смерть не страшна. Пойми!
– Слышал бы тебя наш командир, Йозеф, тогда бы в отпуск отправился ты… в бессрочный! Иди-ка лучше спать, завтра нам предстоит очень сложная задача, а я допишу письмо Марте, уж не знаю теперь, как ей его отправить, дойдет ли…
Вскоре ссора стихла, и оба, пребывая в дурном расположении духа, все-таки ушли спать. Это была их последняя ночь, которую им довелось провести в маленьком старом домишке на окраине города.
***
Разгром вражеских войск под Сталинградом положил начало зимнему контрнаступлению Красной Армии, в ходе которого началось освобождение Курской области.
К утру 3 февраля 1943 года передовые соединения 60-й армии Воронежского фронта, завершив сосредоточение на восточном берегу реки Тим, перешли в наступление на Щигры.
Немецкое командование сосредоточило в Щиграх значительные силы мотопехоты и танков из состава 4-й немецкой танковой дивизии генерала Шнайдера. 3 февраля 1943 г. командующий 2-й немецкой армией генерал Зальмут подтвердил приказ, ранее отданный Шнайдеру: усилить левое крыло обороны города. Однако быстрое наступление советских войск спутало планы гитлеровцев. Стремясь избежать окружения, немецкие войска, бросая транспорт, вооружение, продовольствие и даже раненых, поспешно отходили в направлении Курска12. Вместе с немцами убегали, спасаясь, мадьяры – жестокие и безжалостные убийцы, воевавшие на стороне Третьего рейха.
В тот день с самого раннего утра подразделение Йозефа и Ганса находилось вместе с еще десятком фашистских соединений в окрестном лесу, высматривая, нет ли атаки со стороны русских, так стремительно продвигавшихся в своем наступлении на город. За то время, которое они просидели в лесу, пытаясь укрыться от советских танкистов и пулеметчиков, открывших огонь по перепуганным немецким солдатам и транспорту, их отряд потерял троих бойцов. Тяжело раненые, не имея возможности быстро передвигаться вместе со всеми, они погибли. Тела забирать было некогда, поэтому своих убитых немцы оставили в спешке прямо на снегу.
Йозеф, вцепившись намертво в свой «маузер», с трудом мог шевелить пальцами – на морозе руки не слушались, да и все тело окоченело. Увидев издалека, как прямо на них надвигаются несколько красноармейских танков, он, истошно крича, звал остальных своих товарищей, чтобы поспешили укрыться в близлежащем овраге:
– Ганс! Сайберт! Мы в ловушке! Что будем делать? До оврага метров двести, давайте укроемся там, пока нас не заметили русские…
Товарищи Йозефа так же, как и он, не имели ни малейшего представления, что им делать дальше. Удастся ли незамеченными прорваться в укрытие, которое и назвать-то укрытием было нельзя? Это был овраг, засыпанный снегом, который хорошо просматривался авиацией. И танки также с дальних холмов могли, приблизившись, обнаружить любое передвижение.
Такое себе укрытие… А зимой, на белом снегу, заметно все. Фото автора.
Сайберт, еле передвигаясь, тяжело дыша, ответил:
– И сколько мы там продержимся, Йозеф? Мы же не будем там сидеть вечно, ожидая советских солдат, чтобы они подобрали нас и накормили? Да и до вечера не продержимся, воды у нас почти не осталось, и патроны на исходе! А если еще нарвемся на местных партизан, то нам точно несдобровать…
Йозеф повернул голову в сторону напарника, чтобы что-то ответить, но не успел сказать и слова, как вдруг издал резкий крик, и, дернувшись, упал лицом вниз. Подбежавшие к нему Ганс и Сайберт с ужасом смотрели на раненого товарища, но помочь ему ничем не могли. Белый снег же вокруг товарища стал багровым от крови. Пулеметная очередь пробила тело со спины навылет: Йозеф лежал с широко открытыми глазами, полными ужаса, а его «маузер» валялся неподалеку. И вот малочисленный отряд убегавших немцев кинулся врассыпную. Ганс зарыдал от отчаяния и страха:
– Оh mein Gott, was ist aus dir geworden? mein Freund, Joseph!13
Подошедший на негнущихся ногах Сайберт безуспешно пытался успокоить товарища, беспрестанно озираясь по сторонам и глядя вверх, где уже кружили два советских бомбардировщика. Кое-как добравшись до небольшого оврага, Ганс и Сайберт старались лежать на снегу неподвижно, чтобы с высоты не было заметно движений. Промокшая одежда уже не давала тепла, а напротив, делала озноб еще сильнее. Тщетно пытаясь отогреть совсем уже онемевшие на морозе пальцы, в густых сумерках Ганс зажег несколько спичек, с трудом достав их из кармана бушлата. Голос его стал тихим, охрипшим:
– Сайберт, как ты думаешь, мы выберемся отсюда?
Сайберт, не поворачиваясь к товарищу, отвечал:
– Не знаю, если только ночью попытаться прорваться вон на том брошенном танке, – он махнул в сторону, где метрах в пятистах, над оврагом, стоял брошенный при отступлении «Тигр».
Ганс, получивший обморожение конечностей, еле двигаясь, произнес:
– Как мы доберемся до него? Я не могу идти и совсем скоро, наверное, не смогу дышать… Мы пришли на их землю, стремясь захватить, а уйти уже не сможем… Этот народ – непобедим! Могу я тебя попросить об очень важном деле для меня?