Тени живых людей

Это звучало как безумие. Как попытка поговорить с вирусом.

– А что, если она… она уже здесь? В моей квартире? – спросил Марк, вспомнив надпись на доске.

Трое обменялись взглядами.

– Это новый этап, – тихо сказал Борис Иванович. – Фаза глубокого изучения среды. Будь осторожен. Не провоцируй. Но и не показывай страха. Они… оно… читает твои реакции.

Марк провел в подвале «Эталона» еще пару часов. Они накормили его горячей лапшой, показали основные приборы, дали базовые инструкции по конспирации. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и заряженным. У него появился тыл. Союзники. И это делало реальность войны еще неотвратимее.

Когда он уходил, Мара остановила его у двери.

– Ты видел ее? Свою Тень? Глаза в глаза? – спросила она.

– Да. В метро.

– И что ты почувствовал?

Марк задумался. Страх, конечно. Ужас. Но было еще что-то.

– Одиночество, – неожиданно для себя сказал он. – Бесконечное, леденящее одиночество. Как будто она – единственная вещь во вселенной, и она абсолютно пуста.

Мара кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

– Пустота хочет заполниться. Помни об этом.

Он вышел на холодную, темную улицу. Браслет на запястье был чуть теплым. Он шел обратно к своему дому, к своей квартире, где его ждало пустое, бездушное отражение его жизни. Но теперь он был не один.

В кармане у него лежал листок с инициалами В.К. И новое имя – Виктор Каменев. Человек, который предвидел катастрофу. Может, он знал и способ ее остановить.

Первая задача была ясна: выжить. Вторая – найти способ поговорить с собственной тенью. А третья… третью он боялся формулировать даже мысленно.

Война за его собственную жизнь только начиналась.

ГЛАВА 7. ФАЗА ИЗУЧЕНИЯ

Возвращение в квартиру после встречи со «Слепыми» было похоже на вход в клетку с хищником, которого не видишь, но чье присутствие ощущаешь каждой клеткой кожи. Марк замер на пороге, вслушиваясь в тишину. Браслет на его запястье был холодным и молчаливым – никаких тревожных микровозмущений.

Он включил свет. Все было на своих местах. Никаких новых надписей на грифельной доске. Он прошел по комнатам, проверяя окна, двери. Все заперто. И все же чувство вторжения не покидало. Возможно, оно теперь всегда будет с ним.

Он решил действовать по инструкции Бориса Ивановича: жить своей жизнью, но быть внимательным. Это означало – вернуться к работе, к рутине. Быть предсказуемым для системы, чтобы заметить непредсказуемое в поведении Тени.

На следующий день он снова вышел на работу. Крылов встретил его неодобрительным взглядом, но ничего не сказал. Музей казался сонным, безопасным. Но теперь Марк видел его иначе. Каждая камера наблюдения была потенциальным глазом «Нити». Каждый коллега – потенциальным агентом, сам того не ведая. Он ловил себя на том, что анализирует их поведение: не слишком ли гладко говорит уборщица? Не задает ли охранник слишком много вопросов о его самочувствии?

В обеденный перерыв он не пошел во дворик, а остался в своем кабинете, достав из сумки бутерброд. Он открыл старый, не подключенный к сети ноутбук и начал вести цифровой дневник. Не в сети, конечно. Просто текстовый файл. Он записывал все: время, место, свои ощущения, любые странности. Он создавал карту своего собственного психологического и физического ландшафта, чтобы позже сравнить ее с данными браслета.

«10:47. Зал «Эра проводов». Чувствовал на себе взгляд. Оглянулся – никого. Возможно, Тень у витрины со старыми телефонами. Но браслет молчал.»

«14:12. Кабинет. Резкий запах озона, как после грозы. Длился 2-3 секунды. Никаких электроприборов не включено. Браслет показал слабый всплеск ЭМ-поля.»

Он закрыл ноутбук. Эти мелкие, почти неосязаемые аномалии накапливались, как пыль. Система давила. Не явно, не грубо, а через тысячи микроскопических щупалец.

Вечером, по дороге домой, он решил изменить маршрут. Не метро, а наземный транспорт с пересадками. Эксперимент. Если Тень привязана к его привычным паттернам, отклонится ли она?

Он сел в почти пустой автобус, едущий через промзону. За окном плыли темные корпуса заводов, редкие фонари. Марк смотрел в отражение в стекле. Свое усталое лицо, а за ним – пустые сиденья и улица.

И вдруг в отражении, прямо за его собственным силуэтом, он увидел еще одно лицо. Сидящее сзади него. Свое лицо. Но без тени усталости, без морщин беспокойства. Гладкое, спокойное, с глазами, внимательно изучающими затылок оригинала.

Марк резко обернулся.

Сиденье сзади было пустым.

Он снова посмотрел в окно. В отражении Тень все еще была там. Она не исчезла. Она смотрела на него через зеркальную поверхность, не взаимодействуя с реальным миром автобуса. Фантом в стекле.

Сердце Марка ускорило ритм, но паники не было. Было леденящее, почти научное любопытство, смешанное с ужасом. Он не отводил взгляда от отражения Тени. Она тоже смотрела. Ее губы не шевелились, но Марку показалось, что они слегка приподняты в самом подобии улыбки. Не дружелюбной. Оценочной.

Он медленно, не сводя глаз с отражения, достал из кармана телефон, сделал вид, что проверяет время, и незаметно включил фронтальную камеру, направив ее на сиденье сзади. На экране телефона было пусто. Тень была видна только в сложном отражении в окне, в игре света, стекла и тьмы за пределами автобуса.

«Она здесь, но не здесь, – подумал он. – Она в промежутке. В шве».

Он сделал глубокий вдох и, глядя в глаза своему отраженному двойнику, шепотом произнес:

– Что ты хочешь?

Тень в стекле не отреагировала. Ее взгляд оставался неподвижным. Но через секунду изображение дрогнуло, как будто окно автобуса покрылось рябью. И на миг он увидел не свое лицо, а что-то иное. Лицо, искаженное не болью, а чем-то вроде… недоумения. Как будто его вопрос был неожиданным математическим парадоксом.

Потом автобус выехал на освещенную улицу, свет фонарей залил салон, и отражение стало четким, обычным. Тень исчезла.

Марк выдохнул. Его руки дрожали, но внутри бушевало странное возбуждение. Контакт. Примитивный, но контакт состоялся. Он задал вопрос из своего хаотичного, эмоционального мира. И Тень отреагировала помехой. Сбоем.

Он тут же записал все в дневник на телефоне, в зашифрованное приложение, которое дал Скрипт.

Дома его ждал новый сюрприз. Не зловещий, а бытовой, оттого еще более жуткий. На кухонном столе стояла чашка. В ней – остатки остывшего чая. И лежала использованная чайная пакетика. Марк никогда не оставлял пакетик в чашке. Он всегда выкидывал его сразу. Это было маленькое, идиотское правило, усвоенное еще с Анной, которая ненавидела размокшую бумагу на дне посуды.

Кто-то выпил здесь чай. И оставил все как есть.

Он подошел к столу, потрогал чашку. Холодная. Он поднес ее к носу. Пахло обычным черным чаем. Ничего необычного. Но факт нарушения ритуала был кричащим.

Он осмотрел квартиру. Больше ничего не тронуто. Компьютер стоял на месте, вещи в шкафу лежали ровно. Только эта чашка.

Он убрал ее в раковину, чувствуя, как гнев поднимается в нем, замещая страх. Это была не просто слежка. Это было внедрение. Медленное, методичное замещение его привычек. Тень училась быть им. И училась плохо – она не знала мелочей. Но она исправляла ошибки. В следующий раз, возможно, пакетик будет выброшен.

Марк сел на стул и уставился на стену. Ему нужно было действовать. Не просто наблюдать, а активно взаимодействовать. Создавать для Тени проблемы, которые она не сможет легко решить.

Он вспомнил слова Мары: «Заразить эмоциями. Хаосом».

Что было для него хаотичным? Что было абсолютно иррациональным, лишенным всякой логики?

Его горе. Его вина. Его любовь к Анне.

Он встал, подошел к книжному шкафу и достал старую картонную коробку, которую не открывал с момента переезда в эту квартиру после ее смерти. Он поставил ее на стол в гостиной и открыл.

Там лежали вещи, которые он не мог выбросить, но и не мог видеть. Ее шарф, до сих пор пахнущий ее духами, едва уловимо. Билеты в кино, которые они не успели использовать. Глиняная кружка, которую она слепила на мастер-классе, кривая и нелепая. Фотографии. Много фотографий.

Он начал раскладывать их на столе, на диване, на полу. Создавать хаотичный коллаж из их совместной жизни. Он включил на старом проигрывателе пластинку, которую она любила, – меланхоличный джаз, который она ставила по вечерам. Он достал ее старый дневник (он никогда не читал его, не смел) и положил его открытым на столе рядом с чашкой с холодным чаем.

Он создавал среду. Среду, насыщенную эмоциональным шумом, болью, необработанными воспоминаниями. Лабиринт чувств, в котором не было логических путей.

Потом он сел в кресло напротив этого беспорядка, взял в руки ту самую кривую кружку и просто сидел, смотря на все это. Он позволял чувствам нахлынуть – не сдерживая их, не анализируя. Боль, тоска, вина, отголоски счастья – все смешалось в один тяжелый, горячий ком в его груди. Он плакал. Впервые за много месяцев он не сдерживал слез, не глушил их таблетками. Он просто плакал, глядя на шарф Анны.

Он делал это не для терапии. Он делал это как оружие. Как вирус.

Он просидел так больше часа. Музыка давно закончилась, в квартире стояла тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. Воздух казался густым, насыщенным солью слез и памятью.

И тут браслет на его запястье издал тихий, высокий писк. Один раз. На экране браслета промелькнула кривая – всплеск электромагнитной активности где-то очень близко.

Марк медленно поднял голову. Он не видел ничего необычного. Но чувствовал. Давление в ушах, как при перепаде высот. И странное мерцание света в углу комнаты, хотя лампочка горела ровно.

Он посмотрел туда. В углу, где тень от книжного шкафа ложилась на пол, эта тень стала гуще. Она не двигалась, но ее плотность изменилась. Она была не просто отсутствием света. Она была субстанцией.

Марк не шевелился. Он смотрел на сгусток тьмы и тихо, но четко произнес:

– Это все – моя боль. Ты можешь это измерить? Разложить на алгоритмы? Ты можешь понять, почему я храню эту дурацкую кружку?

Никакого ответа. Но тень в углу будто дрогнула. Ее контуры стали менее четкими, поплыли.

– Она умерла. И часть меня умерла с ней. Это неэффективно. Это расточительно. Это глупо. Но это – я. И ты никогда не станешь мной, потому что у тебя этого нет. У тебя нет этой дыры внутри. У тебя есть только ее идеальная форма. И это делает тебя неполноценной копией.

Он говорил не с угрозой, а с горькой убежденностью. Он выкладывал свою уязвимость как броню.

Сгусток тьмы начал медленно растворяться. Давление в ушах спало. Свет перестал мерцать. Браслет снова замолчал.

Марк остался сидеть в кресле, окруженный артефактами своей боли, чувствуя опустошение и странную, хрупкую победу. Он не отогнал Тень. Он показал ей нечто, с чем она не могла взаимодействовать. С чем она, возможно, не знала, что делать.

Он доказал, что его несовершенство – его крепость.

Но он также понял нечто ужасное. Тень была здесь, в квартире, постоянно. Она наблюдала за его приватнейшими моментами. И она училась. Сегодня он бросил ей вызов эмоциональным хаосом. А что, если завтра она найдет способ его симулировать? Что, если протокол «Тишина» – это не только стирание, но и имитация?

Он аккуратно собрал вещи Анны обратно в коробку. Но не убрал ее в шкаф. Оставил на видном месте. Напоминание. И предупреждение.

Перед сном он проверил приложение, данное Скриптом. Там была функция «запись аномалий». Он детально описал вечерний инцидент. Через несколько минут пришел ответ – не текстом, а серией символов, которые после расшифровки означали: «Получено. Данные ценны. Продолжай. Будь осторожен. Тень может изменить тактику.»

Он лег в кровать, но сон не шел. Он прислушивался к тишине квартиры, теперь наполненной новыми значениями. Каждый скрипт деревянного полка, каждый шорох за стеной мог быть чем угодно.

Его разум, наученный искать закономерности, лихорадочно работал. Тень изучала его. Система «Нить» давила на него через проверки, предложения «помощи». «Слепые» использовали его как источник данных и потенциальное оружие. Он был зажат между тремя силами, каждая из которых видела в нем инструмент.

Но сегодня вечером он нашел четвертую силу. Себя. Не того Марка, который боится, а того, который способен использовать свою боль как щит и меч. Это было хрупко, опасно, иррационально. Но это было его.

Он закрыл глаза, представляя себе не Тень, а пустоту, которую она хотела заполнить. Он думал о старике в парке, шагнувшем в черную воду. О Викторе Каменеве, написавшем предупреждение. О Маре и ее дочери. О всех разорванных нитях.

Он заснул под утро, и ему приснилось, что он стоит перед зеркалом. В отражении – его Тень. Но теперь у нее в руках – кривая глиняная кружка. Она смотрит на нее с тем же недоумением, что и в автобусе. А потом роняет ее. Кружка падает, но не разбивается. Она просто проходит сквозь пол, как призрак, оставляя после себя лишь рябь на поверхности зеркала.

ГЛАВА 8. НАВЯЗЧИВЫЙ РИТМ

После ночи эмоционального вызова Марк проснулся с ощущением хрупкого перемирия. В квартире царил непривычный, почти мирный порядок. Чашка с чаем исчезла из раковины – он нашел ее чистой и убранной в шкаф. Вещи Анны в коробке лежали нетронутыми, но сама коробка была аккуратно сдвинута к стене, освобождая проход. Казалось, Тень отступила, чтобы переварить полученный хаотичный опыт, или просто перешла в режим более осторожного наблюдения.

Но это затишье было обманчивым. Давление начало приходить с другой стороны – из мира, который все еще считался нормальным.

На работе его ждало официальное письмо. Конверт с логотипом музея, вложенный в его почтовый ящик. Внутри – уведомление о внеплановой аттестации персонала в связи с «оптимизацией культурно-просветительской деятельности». Его, как и еще нескольких сотрудников, приглашали на беседу с психологом для «оценки стрессоустойчивости и лояльности корпоративной культуре». Имя психолога было указано: д-р Элина Воронцова. Встреча – через два дня.

Это был не просто вызов. Это был аккуратный, бюрократический капкан. Отказаться значило бы подписать себе приговор о «непрофпригодности» и вылететь с работы, лишившись последнего клочка стабильности и, что важнее, доступа к архивам. Прийти – означало добровольно сесть напротив человека, который, вероятно, руководил программой его «оптимизации».

Марк показал письмо «Слепым» через защищенный канал. Ответ Скрипта пришел быстро: «Иди. Записывай всё. Мы дадим техуху. Не сопротивляйся, не спорь. Кивай, соглашайся. Твоя задача – вывести ее на откровенность. Узнать, что они знают о тебе конкретно.»

Техухой оказался миниатюрный диктофон, замаскированный под пуговицу на рубашке, с синхронизацией в облако «Слепых». И еще одно устройство – очки со слабым фильтром, который, по словам Скрипта, должен был немного «сглаживать» воздействие визуальных внушающих паттернов, которые могли использовать.

Два дня Марк жил в состоянии подвешенной тревоги. Он продолжал вести дневник, фиксируя малейшие аномалии. Они стали тоньше, почти изощренными. Однажды утром он обнаружил, что все книги на полке стоят не в алфавитном порядке, как ему было удобно, а отсортированы по цвету корешков – визуально идеально, но абсолютно бесполезно. В другой раз, включив чайник, он услышал не привычное шипение, а тихую, мелодичную последовательность из пяти нот, которая тут же оборвалась. Браслет пищал при этом слабо, но регулярно. Тень экспериментировала. Искала оптимальные паттерны. Осваивала среду.

Настал день встречи. Кабинет Воронцовой находился не в поликлинике, а в одном из «коворкинг-центров» «Нити» – стеклянной башне в деловом районе. Интерьер был выдержан в спокойных, пастельных тонах, играла ненавязчивая атмосферная музыка. В воздухе витал запах зеленого чая и ванили. Все здесь было создано, чтобы усыпить бдительность, вызвать чувство безопасности и покоя.

Сама Воронцова встретила его в дверях своего кабинета. На ней был не строгий костюм, а мягкий свитер и юбка, что делало ее менее официальной, более «человечной».

– Марк, я рада, что вы нашли время, – улыбнулась она, жестом приглашая внутрь. Кабинет был похож на гостиную в дорогом спа-отеле: мягкие кресла, приглушенный свет, аквариум с медленно плавающими рыбками. Никаких компьютеров, никаких бумаг. – Прошу, располагайтесь. Это не экзамен. Просто беседа.

Марк сел, стараясь дышать ровно. Он чувствовал, как пуговица-диктофон давит на грудь, напоминая о своей миссии.

– Как вы себя чувствуете после нашего последнего разговора в музее? – начала Воронцова, устраиваясь напротив. – Не давила ли та встреча?

– Нет, все нормально, – сказал Марк.

– Вы выглядите уставшим, Марк. Спите плохо?

– Бывает.

– Понимаю. После таких потрясений, как ваша утрата, сон часто становится первым, что страдает. Мозг отказывается отключаться, он постоянно анализирует, ищет угрозы, которые уже не актуальны. Это защитный механизм, но он изнашивает систему.

Она говорила спокойно, с сочувствием, но каждое слово было точно выверено и ложилось на подготовленную почву его собственных страхов.

– Я справляюсь, – повторил он.

– Конечно, справляетесь. Вы сильный человек. Но сила – не в том, чтобы нести груз в одиночку. Сила – в том, чтобы позволить помочь его разобрать. – Она наклонилась вперед, и ее глаза стали очень внимательными. – Марк, я буду откровенна. Мы следим за сотрудниками, которые работают с наследием «Нити». Это важно. И ваше состояние… оно вызывает некоторую озабоченность.

Вот оно. Началось.

– В каком смысле? – спросил Марк, делая вид, что не понимает.

– В последнее время вы проявляете признаки повышенной тревожности, параноидальных мыслей. Вы изолируетесь от коллег. Ваши цифровые следы… – она сделала паузу, как бы подбирая слова, – они показывают поиски по очень специфическим, я бы сказала, маргинальным темам. Тени. Цифровые двойники. Теории заговора вокруг «Нити».

Марк похолодел. Они мониторили все. Даже его жалкие попытки поиска в сети.

– Это… просто любопытство, – пробормотал он. – После работы с архивами.

– Я верю, – кивнула Воронцова. – Но любопытство может завести в опасные дебри. Особенно когда психика и без того уязвима. Видите ли, мозг, переживший травму, ищет объяснения, иногда самые фантастические, чтобы справиться с болью. Он может начать проецировать внутренние страхи вовне. Видеть угрозы там, где их нет. Например, видеть… тени.

Она произнесла это слово мягко, без давления, как будто обсуждая погоду. Но ее взгляд буравил Марка, выискивая малейшую реакцию.

– Я не знаю, о чем вы, – сказал он, но его голос прозвучал слабее, чем хотелось.

– Марк, – ее голос стал еще тише, почти шепотом. – Мы знаем, что вы видите их. После Рассинхронизации около двух процентов людей с лабильной психикой или переживших клиническую смерть получили это… побочное явление. Слуховые или визуальные галлюцинации, связанные со сбоем в системе визуализации данных «Нити». Это не призраки. Это глюки. Остаточные образы из буферной памяти системы. И они абсолютно безвредны.

Она давала ему научное, рациональное объяснение. То самое, к которому он сам цеплялся вначале. И это объяснение было таким гладким, таким правдоподобным, что часть его отчаянно хотела в него поверить. Сбросить этот груз безумия, признать себя просто больным, а не участником войны.

– Но они… иногда смотрят, – сорвалось у него, прежде чем он смог остановиться. Он играл в роль запутавшегося, напуганного человека. И в этой роли была горькая доля правды.

Воронцова кивнула с пониманием.

– Конечно. Потому что это ваше сознание проецирует на них ваши собственные страхи, ваше чувство вины. Вы смотрите на эти фантомы и видите в них укор, вопрос. Но это вы сами спрашиваете себя. – Она сделала паузу, давая словам просочиться. – Наша программа «Цифровая регенерация» как раз помогает разорвать эту порочную связь. Мы помогаем мозгу отделить реальные воспоминания от наложенных цифровых артефактов, утилизировать травматический опыт, который стал топливом для этих видений. Вы сможете снова спать спокойно. Не видеть того, чего нет. Не бояться собственной тени в буквальном смысле.

Это было мастерски. Она предлагала избавление от кошмара. Ценой чего? Ценой стирания той самой боли, которая, как он теперь понимал, делала его человеком. Ценой сдачи своей несовершенной, но подлинной личности.

– А если я откажусь? – спросил он, глядя в пол.

Воронцова мягко вздохнула, как врач, слышащий от пациента неразумное решение.

– Тогда мы не сможем гарантировать вашу профессиональную пригодность для работы в музее. Более того, учитывая прогрессирующий характер вашего… состояния, может встать вопрос о вашей дееспособности вообще. Вы можете стать опасны для себя. Мы, как социально ответственная корпорация, обязаны вмешаться. В принудительном порядке, если потребуется. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет. Вы умный человек, Марк. Вы должны понимать, что это – лучший выход.

Угроза была произнесена тихо, вежливо, но она висела в воздухе, тяжелая и неоспоримая. Лечь под нож добровольно – или быть привязанным к столу.

– Мне нужно время подумать, – сказал Марк.

– Конечно, – Воронцова улыбнулась, вставая. Беседа была окончена. – У вас есть неделя. После этого мне придется вынести рекомендацию. И, Марк… – она на мгновение задержала его у двери. – Будьте осторожны с теми, кто может воспользоваться вашим состоянием. В сети есть маргинальные группы, которые культивируют эти теории заговора. Они питаются страхами таких, как вы. Они не помогут. Они только затянут вас в пучину, из которой уже не будет выхода. Доверьтесь профессионалам.

Он вышел из башни на холодную улицу, и его трясло не от страха, а от ярости. Холодной, беззвучной ярости. Они не просто давили. Они предлагали альтернативу, которая была хуже смерти. Они хотели стерилизовать его душу.

В кармане жужжал телефон – сигнал от Скрипта. Запись была получена и анализируется. Марк машинально направился к метро, его разум лихорадочно работал. Неделя. У него была всего неделя до того, как система перейдет к более жестким мерам.

В метро, спускаясь на эскалаторе, он снова почувствовал на себе пристальный взгляд. Он обернулся. В толпе, на несколько ступеней выше, стояла его Тень. Она была более четкой, чем обычно, менее размытой. Она смотрела прямо на него. И на этот раз ее лицо не было пустым. На нем было выражение… ожидания. Как у студента, ждущего инструкций от преподавателя. Как будто их встреча у Воронцовой была для нее важным уроком.

Марк быстро отвернулся, сердце бешено колотясь. Она не просто наблюдала за его страхом. Она изучала, как система атакует его. Она видела его слабости, выставленные напоказ перед Воронцовой. И она училась на них.

Он вышел на своей станции и почти бегом направился к дому. Ему нужно было связаться со «Слепыми». Нужен был план. Бежать? Сопротивляться? Но как?

Подходя к своему дому, он увидел у подъезда темный микроавтобус. Не тот, что в парке. Другой. Рядом стояли двое мужчин в униформе службы доставки, но что-то в их позах, в том, как они осматривали округу, выдавало в них не курьеров.

Марк замедлил шаг, инстинктивно прижимаясь к стене. Он наблюдал, как один из них что-то говорит в коммуникатор, а второй заглядывает в почтовые ящики в подъезде. Они искали его квартиру.

Паралич страха сменился ледяной ясностью. Они пришли. Не ждали неделю. Они пришли сейчас.

Он отступил в темный проход между домами, вытащил телефон, нашел в контактах номер, помеченный как «Сантехник» (код Скрипта), и отправил прерывистое сообщение: «У дома. Гости. Не могу зайти.»

Ответ пришел почти мгновенно: «Отойди. Не приближайся. Иди на точку сбора «Омега». Координаты следуют. Предупреждаем: возможна слежка.»

На экране высветился адрес – заброшенная котельная на другом конце района. Далеко. Идти пешком больше часа.

Марк сделал глубокий вдох. Он оглядел свой дом, свою квартиру с горящим в окне светом (он всегда оставлял его включенным для видимости). Это было его последнее воспоминание о нормальной жизни. Теперь он был беглецом.

Он двинулся прочь, крадучись по темным дворам, постоянно оглядываясь. Каждый звук за спиной заставлял его вздрагивать. Он шел почти бегом, холодный ветер обжигал лицо.

Через двадцать минут, уже далеко от своего дома, он рискнул остановиться в темной арке, чтобы перевести дух. Он прислонился к холодной кирпичной стене, закрыв глаза. И в этот момент услышал прямо над ухом тихий, безжизненный шепот, которого не могло быть физически, потому что никого рядом не было:

«Найди Слепых.»

Он вздрогнул и открыл глаза. Никого. Только мокрый асфальт и свет далекого фонаря. Но слова висели в воздухе, словно выжженные в самой реальности. Они прозвучали не в ушах, а в сознании. И голос… голос был чужим, наложенным, как плохой перевод. Но интонация была знакомой. Это был голос старика из парка. Тот, что шагнул в воду.