«Три кашалота». Усни, но проснись. Детектив-фэнтези. Книга 22

Чем же помог он семье, когда на его глазах умер ее отец, посол в восточные земли барон Гаврила Осетров? Когда затем семью держали невесть где, согласно указу Синода, а затем отправили в Астрахань, в ссылку, где, идя по ее следу, он, Лука, был вынужден нарушить закон, поднял руку на грубых опричников и сам был сослан в Сибирь. И даже после того, как его вызволил из плена друг Иван Прович, он, Лука, смог опять начать ее поиски. Однако правдой было и то, что в Астрахани, где он было вновь напал на утерянный след, в руки его попало письмо от неведомого доброжелателя, немного утешившее его. Опальных император велел сослать в те края, где имелись друзья барона Осетрова, распорядился выделить на их содержание «ссыльные» средства. Далее след вел к Екатеринбургу и Алапаевску, где, на счастье или на несчастье, но Лука вновь встретил Ивана, собиравшего новую экспедицию к Уграйским горам. И вот он здесь, в этой долине, как пленник! Да, уже достигший богатства и оттого готовый пуститься в новый путь, даже с малым отрядом, которому он отдаст все, что заработал, только бы предстать перед любимой: ее рыцарем, ее спасителем, освободителем из плена ее стойкой к несчастьям души.

Иван убеждает его стать сильнее, хитрее и влиятельнее, и такое могущество, дескать, им могут дать лишь золотые сокровища. Иван Прович только что показал ему большой золотой самородок. Да, он слишком большой, чтобы усомниться, что есть и другие такие же в этой, воистину чудесной долине. Здесь ими сысканы и самоцветы, на которое еще в Алапаевске указал беглый каторжник Едигей, промышлявшей в этих местах, пока не был схвачен слугами местного хана Абдулкаримова, да не сдан, как вор, русским тюремщикам. «Еще бы немного, – сказывал Едигей, и я обрел бы великую силу, ибо положил в чудесное «гнездо» с тумпасами хрусталя красный камень-самоцвет яхонт, чтобы набрать в него жизненной силы. Да лишь чуток не успел!.. И он там! Но ничего, однажды доберусь до него, и тогда отомщу всем обидчикам!..»

Месть. Не раз думал о ней и он, Лука Саломатин, потомок древних бояр, верой и правдой служивших царям, да ставших промышленниками, разорившимися на неоплаченных заказах богатых карет, оставившими его, Луку, сиротой… Что, мстить императорам?!.. Нет, не ради мести живет человек…

А какою мечтой живет его друг Иван, сын купца Прова Протасова, ставший для всех обитателей крепости влиятельным господином и воеводой, именуемым уже и им, Лукой, только Иваном Провичем. И он, Иван, этим доволен. Но доколе он, Лука, является тем, кого Иван по-дружески взял с собой на работу в императорские мастерские и который волей начальника мастерских графа Томова стал Ивановым денщиком, а Иван на деле стал ему точно брат, хотя своеволия не терпел ни от кого, не делая поблажек и брату… Доколе он, Лука, будет пытать счастья, кормясь с его рук, как преданный пес, готовый чутко ловить его команды, и как лошадь, которую в любое время можно взнуздать?!.. Но, тпру, погоди! – уже в который раз за последнее время будто за вожжи останавливал он себя! – И опять ты, Лука, не справедлив! Ты гневишь бога, давшего тебе и свободу, и волю, и дружбу, и дарующего богатство из рук того, кому уже подло завидуешь! Его силе, его свободе, его хитрости, его власти! Но ведь ты точно знаешь, что хоть сейчас, в эту минуту, Иван Прович, если попросишь, отдаст тебе и самородок, и ларец самоцветов в подарок на свадьбу с Наталкой, и отпустит вновь испытать судьбу. Ну же, решайся, беги от него! Пусть открыт! На все четыре стороны!.. Но что ты, Лука, – вновь останавливал он себя, – без него, своего преданного соратника, друга, брата и защитника во всех ситуациях?!.. Можешь и в течение суток затеряться с отрядом, как тот, которого сдал местный хан, и если вступишь с ним в бой, не то что твоей могилы, но и следов к ней не сыщешь… Нет, прав, прав ты, Иван Прович. Нужны терпение и тонкий расчет. Нужен не риск, а только успех. Наталке не нужен подвиг умершего. Нужно жить. И все мы, живые, все вместе еще докажем, кто прав, кто виновен! Теперь у нас есть золото. Ивану сам император вручил дворянскую шпагу, отдав ее ему с дорогой перевязью, и он сам почти что барон, не успевший получить дворянскую грамоту лишь потому, что Петр умер… Да, да, мы, скрывшиеся от столичных интриг, еще восстанем из пепла! Мы накажем виновных! Вот о чем ты, Лука, должен мечтать! О, какая все же сладкая штука – месть! Да, она тем слаще в воображении, чем страшнее ты рисуешь картины несчастий любимой… Но ты знаешь, что ты готов простить каждому, даже и черту, когда бы это могло совершить чудо, и явить ее здесь, в этих Уграйских горах.

Страстно помолившись, он на время успокоился, но вскоре опять в себе почувствовал то, чего не чувствовал прежде. Это была ревность к успехам Ивана Провича, с кем они почти вровень начинали в мастерских Замаранихи, и взлет авторитета товарища отчего-то теперь задевал его душу. Ему захотелось не того уважения, которое питали к нему оттого, что за ним стоял Иван Прович, а того, которого он изначально достоин по крови, и еще потому, что невестой его была баронская дочь, и теперь он, если и встретит ее, то не тем Лукой, каким был, денщиком при хозяине, а равный ему и, может даже, превосходящий его по влиянию в высшем обществе…

Лука поймал себя на том, что эти мысли всегда примешивались к мыслям о бегстве из крепости. Они же помогали ему освободиться от страха приступить к самостоятельной жизни. С ними он засматривался на вершину скалы, стоящей на краю их крепости, к которой с ближайших построек вела прикрепленная к ней длинная лестница.

Все эти мысли однажды ночью заставили его по этой лестнице залезть на сторожевую вершину, освещенную звездами и луной. Но когда он оказался на ней, в точности ответить себе на вопрос, каким образом достичь желанной цели, он вдруг оказался не в силах.

V

…В мыслях о скором путешествии и о мщении, о необходимости быть, наконец, сильнее и решительнее, чем он был до сих пор, Лука, как сомнамбула, без всякого страха и без страховки поднялся наверх и уселся на обширной скальной гладкой площадке. С нее ветра сдули все до последней песчинки, и лишь мокрые желтые листья, занесенные ими, кое-где были пришлепнуты к граниту, а кленовая ветка, сорванная с соседнего дерева и влипшая красными листьями в окно смотровой башни, показалась кучкой кровавых следов трехпалого зверя. Башня с окнами по четырем сторонам служила и сторожевой, и маяком для заблудших товарищей, бродящим по холмистым отрогам и впадинам заросших лесом долин. И она уже не раз выручила искателей счастья, охотников за пушниной, обходящих неизвестные горные скалы, и они, оказываясь в бедственном положении, находили в крепости спасительный приют. Теперь Лука сам был готов стать странником, веря в то, что всюду есть люди, готовые оказать заблудшему посильную помощь. Он смотрел и вниз, на лагерь своих товарищей, и понимал, как нелегка была в жизни доля вообще каждого из них. У всех имелись свои печали и мечты, свои счеты с доставившими им несчастья и беды, и потому все они, храпящие во снах, видели в этих снах то, что видел и он, – как совершают свое правосудие, имея порукой и серебро, и самоцветы, и золото…

Вдруг скала слегка дрогнула. Лука прислушался, и ему почудился еле уловимый гул, будто открыли ловушки камер, заполненных насекомыми, скрежещущими мириадами лапок по каменным стенкам. Так же неожиданно это все прекратилось. В то же мгновение Луке показалось, что вся скала, вся гора, вся долина, а может быть, и весь Земной шар, чуть повернулись, и он оказался в незнакомой чудесной стране, где испытал ощущение предстоящего счастья… Когда он проснулся, то напрочь забыл о сне. Но с тех пор пленительное чувство близких счастливых перемен уже не покидало его. И надо ли говорить о том, что его уже все время манило подняться к сторожевой башне…

– Так, так, так! – сказал себе капитан Жеванцов, читавший эту историю в рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове, – еще бы прибавить сюда сюжет вещего сна, а вдобавок к нему пропуск в волшебную гору сорока разбойников, куда благодаря волшебным словам о конопляных зернышках удалось проникнуть Али-Бабе, чтобы оказаться по колено в золоте и самоцветах, и тогда эту гору в Уграе можно засчитать прообразом горы сказки из «Тысячи и одной ночи»! Словно отвечая его мыслям, далее автор неизвестной рукописи указал на то, что горы, где построили свою крепость люди Ивана Протасова, на самом деле изобиловали всякими видами полезных ископаемых, о которых, впрочем, не забывали и хозяева этой земли – влиятельные семьи древних барджидских народов: Абдулкаримовых, Изельбековых и иных.

…Уже с тех пор, как у подножия облюбованной для крепости горы началась выработка имевшейся здесь слюдяной копи, стал слышен частый топот лошадей посланников главы ближайшего к крепости рода Изельбекова, наблюдавших со стороны, чем занимаются русские.

Иван Прович удивлялся: чем был вызван столь пристальный интерес местного хозяина долины чуть ли не к каждому шагу горщиков, в то время как тот не потребовал для себя ничего, будто довольствуясь лишь тем, что не шел в разрез указам Петра I не чинить препятствий искателям-рудознатцам. Создалось впечатление, что либо султан имел карту обустройства всей горы и, получая новые данные от своих разведчиков, сверялся по ней, либо следил, не перейдена ли гостями где-то черта недозволенного, быть может, вторжение в область священного. Изельбеков становился сверх меры мнительным, а может, уже давил груз одиночества и тоски. И таким образом он искал себе новое развлечение. Долго не показывался на глаза его связной Саламат с прозвищем Юлбарыс, по-местному «Тигр», подружившийся с людьми Ивана Протасова, особенно же с Михайлой, которого при знакомстве взял в плен, а затем доставил обратно, уже с посланием от Изельбекова. Но когда молодой человек появился вновь, то все увидели, что на сей раз он прибыл только по службе и был этим смущен. Посланник был проведен в первый этаж новых строящихся хором главного терема, как дорогой посол.

– Хозяину известно, что вы добыли слюду из горы, – сказал он, вытянув руку к еще незастекленному окну, не глядя в него, ибо и без того хорошо знал, где находилась копь, – и когда вы разделяли ее для вставки в окна, это хозяина не смущало. Но дошли слухи, что вы хотите добывать слюду на продажу. Или это лишь слухи?

– Передай хозяину, Юлбарыс, – сказал Иван Прович, – что в моем тереме много окон, и потому мы заготовили много слюды, продавать ее мы не будем, и хозяин скоро сам удостоверится, мы ждем его в гости. И приглашение отправить ему не замедлим!

– Хорошо. – Саламат помялся. – Хозяин спрашивает: чем еще русский начальник может подтвердить его дружбу?

Иван Прович с улыбкой вышел в соседнюю комнату, оттуда вынес послу кинжал с позолоченной рукояткой и со вставленными в нее двумя небольшими полудрагоценными камнями.

– Вот! – протянул он его. – Это будет достойное дополнение к ружью, которое ты однажды уже передал ему от меня!

Но Саламат замотал головой и не взял подарка, хотя было видно, с каким жаром он принял бы этот кинжал, чтобы повесить себе за пояс. – Хозяин желает такого подарка, который вы нашли в земле! – И он уткнул палец в пол.

Иван Прович подозвал помощника Калистрата.

– Принеси-ка ларец!

Небольшая шкатулка, когда Саламат взял ее в руки, все же едва уместилась на его широких ладонях. Это была изящная ярко-зеленая малахитовая шкатулка на позолоченных ножках и с позолоченными украшениями разных оттенков. Глядевшим на нее казалось, что это по ней перекатывались застывшие волны музыки, готовые ожить, как только откроется ее крышка и включится скрытый в ней музыкальный механизм. Этого механизма в ней не было, но Иван Прович отнесся к ней бережно, как к живой, как к иконе, к которой можно было обратиться лишь духовно к этому приготовясь. В нее доверху были насыпаны местные полудрагоценные камни и несколько самоцветов, ошлифованных достаточно для того, чтобы их можно было вставить если не в императорскую корону, то в какой-нибудь выходной тюрбан Изельбекова, ставшего служилым тарханом. Малахит Иваном был найден не здесь, а под Алапаевском, а уже здесь в мастерской нарезан камнерезами на пластины и ошлифован до зеркального блеска. Ювелирное дело пока лишь осваивалось, но оно было, и по восхищенному виду Саламата стало понятно, что он еще не держал в руках таких дорогих камней. Но и закрыв ларец, он с изумлением разглядывал его ярко-зеленые, крупно-крапчатые, волнообразно бегущие краски.

Саламат, казалось, перебирал это узорочье пальцами, словно струны или клавиши музыкального инструмента. Малахита он также прежде не видел. Но, по всему, обладал богатым воображением и, выстраивая в голове общий рисунок мозаичной картины, уже связывал его с широкими возможностями русских мастеров вести с Изельбековым дела, и дружбу, и тонкую дипломатию.

Иван Прович хорошо понимал Саламата. Он помнил и свои собственные ощущения, когда, под приглядом главного резчика Калистрата, сам специальным составом скреплял малахитовые пластинки на поверхности каменной заготовки ларца. Прежде с малахитом он дела не имел, и когда закончил работу, познал ощущение чуда, которое ему обещал Калистрат. Изготовленная таким образом шкатулка казалась полностью цельной из малахита! Притом симметричные части от нарезок пластин ничуть не заглушали ощущения, что это цельное в таком виде изначально создавалось природой. И оно лежало в подземной кладовухе ее драгоценностей до тех пор, пока ее не обнаружил удачливый искатель счастья и, вынув готовое из-под земли, явил на свет божий на изумление людям.

Видя, на что решился Иван Прович, Калистрат чуть помрачнел. Как опытный камнерез, он сомневался: оценит ли ее Изельбеков? Слишком уж много труда – старания, тщания и терпения потребовала каждая грань, чтобы все вместе стало подлинным произведением искусства.

Единственное, что могло утешить его, это то, что, когда Саламат взял шкатулку, он с непередаваемым видом воскликнул: «Ярлыка!», что, надеялся камнерез, могло означать: «Боже! Как это красиво!»

VI

Не дожидаясь подобной просьбы от Абдулкаримова, Иван Прович отправил подобный же подарок и ему, отличавшийся лишь тем, что позолота на нем была изготовлена из других оттенков. Это указывало, что он экспериментировал с золотом, но не здесь, а там, где добывался удивительный полудрагоценный малахит.

Однако расчеты дарителя оказались неверными. Подарок Абдулкаримову послужил спусковым крючком. Неожиданно в ответ на этот знак дружбы, несмотря на прежде достигнутую договоренность – платить ему дань частью добытого в его горах, от хозяина гор поступила просьба, похожая на ультиматум: изготовить из найденных горщиками изумрудов ювелирную вещь для отправки в подарок родичам в Персию. Изумруд был найден как раз накануне, Лукой, исследовавшим признаки руд в корневищах ближайшего леса и увидевшим его в куске породы, будто расколотой корнями дуба. Крупный самоцвет, вышедший из рук ювелира, стоил бы целого состояния, но Иван Прович, не имея времени работать над ним, велел Калистрату почистить его и, сделав на нем легкую огранку, вырезать на матовой поверхности священные слова из Корана. Два дня корпел над камнем Калистрат. И когда Абдулкаримов принял камень в специальной крохотной шкатулке, доставленной ему самим Протасовым, он был так изумлен его размером и честностью гостя, который мог бы привезти камень и поменьше, что пообещал больше не требовать такой дани, но предоставить Протасову самому решать, чем расплачиваться за хозяйскую доброту. При этом, посмеиваясь, Абдулкаримов сообщил:

– Правда, советую тебе, господин Протасов, приготовить и третью шкатулку. Не сегодня завтра в долину гостить прибывает представитель древнего рода гуннов и чингизидов из киргиз-кайсацких степей Кайзахбай. Подумай сам: важна ли для тебя дружба с ним или нет? А я, как сказал ваш Пилат, убивший Ису, умываю руки.

– Хорошо, я приготовлю подарок и для него! – не раздумывая, ответил Иван Прович.

После этого Абдулкаримов встал, подошел к сундуку, вынул оттуда корону с небольшим рядом драгоценных камней, в которой, быть может, не хватало еще одного изумруда, и приставил его в пустое углубление, обрамленное желтыми зернами то ли золотого, то ли какого-то иного желтого минерала. В этот момент эти зерна будто вспыхнули ярче.

– О, да! – воскликнул хозяин. – Мой далекий брат будет доволен! Теперь его любимая жена помолодеет и сможет родить ему сына. Изумруд укрепит их семена, а возрожденные изумрудом Уграя зерна медистого агата позволят восстановить в ней силу материнства и, укрепив лоно, вернуть его в положение девственное! – Говоря это, что не сразу укладывалось в голове, Абдулкаримов смеялся и под конец даже загоготал. Он, видно, то ли очень любил своего далекого брата, то ли, напротив, этим подарком хотел выразить ему сожаление и над ним подтрунить. Но выражение этого чувства посредством драгоценного головного убора должно было служить одновременно и знаком извинения за будто бы невинные вольности. – Мой брат, – сказал Абдулкаримов затем, – то есть весь его род имеет свои особые секреты, как умножать силу рода… Он держит их под семью печатями тайн, но я к тайнам не столь щепетилен, и всегда, чем могу, помогу. Аллах зачтет мое бескорыстие, велик он и всемогущ!

– А в чем причина, многоуважаемый хан, что ты не желаешь таить своих тайн передо мной, чужеземцем?

– В том, что ты внушаешь доверие, господин Протасов! И потому что я помню тебя с тех пор, как ты вручал свою фузею императору, когда после охоты он внезапно позвал всех за собой в лабораторные мастерские. Да, да, я тоже был тогда в Замаранихе! Я помню, как доволен был государь, подстрелив двух галок, примостившихся на ветвях деревца во дворе мастерских… О, Петр Алексеевич выполнил тогда мою просьбу, наказав посланника в восточные земли барона Осетрова, и я был свидетель, как барон расшиб себе голову о крыльцо своего дома, когда его вместе с семьей вышвыривали на улицу, чтобы сослать в Астрахань или в Сибирь. Лучше бы в Астрахань! Уж там бы было несдобровать его жене и дочерям. Впрочем, малолетнюю дочь они все-таки потеряли, либо отдали кому-то на воспитание, а затем племянник моего друга графа Широкова увез их в Чебаркульскую крепость! Ха-ха-ха-ха! Петр при мне вручил судьбу этих женщин в руки его племянника, тогда еще поручика инквизиции, а тот молодец, вскоре став капитаном, кажется, приударил за старшей дочерью, да только тем, – тут рассказчик вдруг посуровел, – и спас ее и ее мать от нашего дальнейшего гнева. А то гнили бы их косточки где-нибудь в астраханских болотах. Ведь их муж и отец разорил моих родичей, приняв сторону наших врагов, и они передали карту золотых кладов Петру! После этого родичи съехали в Персию… О, немало лично мне стоило сил, чтобы не выказать императору всей моей глубокой досады, хотя ее сполна выразил ему науськанный графом Широковым мой сосед Изельбеков. И сколь много было приложено искусства, чтобы, в конце концов, обставить дело так, будто это я добровольно поделился золотом с императором. Но дело прошлое. Главное, все мы, барджиды, смешанные с чингизидами башкирских племен Северной Камы и Гипербореи, внесли свой достойный пай в золотую кладовую казны! К счастью, мы нашли золото и в этих горах. И чует мое сердце, что его здесь может быть больше, чем в Астрахани…

– Благодарю вас также за открытие и этой тайны! – Иван Прович приложил руку к сердцу и чуть поклонился.

– И это все от того, что я знаю, кто ты, и что я могу сделать тебя своим поверенным человеком во всех рудных и заводских делах, сколько бы шахт и заводов ты не построил для нас во всех этих горах Уграя с их протяженностью в сотню верст! И в знак своего доверия, я уже сейчас открою еще одну из наших важнейших тайн.

– О, я покорно и внимательно слушаю! Но в надежде, что мне потом не придется платить слишком дорого!

– Ничего… На всех хватит!.. И всякого серебра, и всякого золота, и всяких самоцветов!.. И о том оставили записи сами посланники в эти края Чингисхана… – Здесь Абдулкаримов запнулся, быть может, ругнув себя, что мог выдать и самую страшную тайну. – А теперь знай: не каждый самоцвет, даже являясь копией ему подобного по карату, огранке и цвету, равнозначен другому. На первый взгляд, все камни в этой короне выглядят равноценными, но среди них одни камни живые, а другие – потухшие! И одни несут здоровье, преимущества богатства и власти, а другие – пусты, и больше того, их потухшая сила может быть даже вредна. Но главная трудность в том, чтобы определить, какой самоцвет жив, а какой уже мертв. И это же касается золота! Вот почему зачастую новый король, хан, царь, император заказывает для себя новую корону!

– Но отчего же тогда он часто вставляет в корону тот самоцвет и то золото, которым может быть и тысячу лет?

– Хороший вопрос! Я сам себе так же задавал его! И отвечаю: от незнания истин!

– Да, это чудесная тайна, я о ней не слыхал! А ведь я знаю о многом!

– А в ответ на мою откровенность, ты тоже откроешь мне свои знания… Если пожелаешь. Но ты пожелаешь! Потому что я владею и тайной о том, каким образом в любом потухшем и даже мертвом камне и золотом минерале на царской короне можно возродить его силу и превратить в новорожденного, в девственного и полноценного! Да, да, зная одно верное средство!

– Какое же, хан? Я горю нетерпением!

– Это искреннее раскаяние в совершенных грехах и самое глубокое покаяние! Вот почему корону на голову монарха надевает досточтимый священнослужитель, он передает все прегрешения и грехи коронованного через себя на небеса, всевышнему, един он и всемогущ!.. Но если ты сам возложил на себя корону, миновав этот канон, ты рискуешь наслать на себя многие беды!..

– И все же зачем так много внимания мы уделили царской короне? – спросил Иван Прович.

– Потому что я чувствую, что однажды такую корону ты можешь возложить на себя. Но в этот момент ты должен будешь вспомнить о моей доброте и, обретя силу и власть, не оставить без средств к существованию мой древний барджидский род!

– Хорошо. Даю слово. Однако, хотелось бы ближе к реальности. Поговорим о камнях!

– Что ж, я продолжу! – говорил Абдулкаримов, время от времени делая еле заметные знаки слуге, который подливал чай и переменял сладкие блюда на низком длинном столе, застеленном скатертью, будто сотканной из золотых нитей и разделяющем двух собеседников. – При этом, не каждый новый минерал содержит в себе то, что приписывают его близким собратьям. Как говорили наши монгольские предки, каждый камень имеет свою скалу покаяния, и, оказавшись на чужой стороне, вернется к ней, отщепленный великими льдами или царями земными!.. Но хватит об этом! Я сказал достаточно много!

– Я благодарю вас, наш добрый хозяин! – Иван Прович поднялся.

– Помни еще, что тоже касается и людей. В чужой стороне внешне они могут слиться с племенами, живущими здесь изначально, но рано или поздно, отщепившись от своего дома, каждый, хотя бы с последней молитвой, но вернется к нему! Напоследок скажу, что это касается и моего рода, все мы в нем, так или иначе, близнецы и двойняшки, но одни из нас, как и камни, живые, и они как вечные несущиеся осколки звезд, а другие уже потухшие, кажущиеся очень большими, но ничем в сравнении с теми осколками, что упали с небес и, ожидая времени возвращения к звездам, покоятся на дне соседнего озера Чебаркуль… Там, кстати, есть хорошее место для крепости и, рано или поздно, она там займет свой достойный форпост. Но пока наш Кайзахбай опередил меня и указал императору поставить ее в урочище Челяби. Но ничего! Древние карты предстоящих событий указывают, что от Челяби и Причебаркулья до нашего соседа Чебаркуля, а это десятки верст, пролетит новое небесное тело и, упав в Чебаркульское озеро, укажет потомкам на место силы, где мы, барджиды, с помощью русских помощников, нанятых нами за золото, осуществим мечту о единстве всех наших племен! Однажды все они встретятся у своей горы покаяния и опять станут единой скалой. И с этого дня время мира потечет вспять, со дна озер и со дна рудников поднимутся в воздух упавшие осколки небес… А пока они все представляют лишь ценность для каждого ювелира, кто отвечает за приличный вид своих господ, за их одежду и что должно возлагаться священником на их царственные главы…

Абдулкаримов, который, как уже заподозрил Иван Прович, на ходу постепенно погружался в сон, на самом деле вдруг склонил свою седеющую главу, засопел, а затем послышался и его тихий храп.

Слуга тут же, поправив подушку, лежащую рядом, наклонил тело своего господина, уложил его и покрыл чудесным, отливающим серебром покрывалом…

VII

Как и было сообщено, в долину пришел со своей ордой кочевавший по степям дальний родственник Абдулкаримова и Изельбекова предводитель древних тюрков-сородичей из рода джучи-шеймонидов Кайзахбай. Узнав о русских, он послал за Иваном Протасовым своих послов, и послы со всевозможными ухищрениями, стараясь быть вежливыми, принудили его незамедлительно явиться к нему на поклон. Иван Прович успел приготовить для него третью шкатулку с полудрагоценными камнями, в том числе тоже обработанными лишь частично, без должной огранки.