Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света

Волосы. Тёмные, волнистые, влажные на концах – то ли от пота, то ли от утренней прохлады. Они падали на лицо, скрывая половину, но не могли спрятать скулы: острые, как лезвия, под кожей которых, казалось, не было ни грамма жира. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими прожилками на висках – такими яркими, будто кровь решила выйти наружу и посмотреть, что происходит.

Глаза. Глубокие. С постоянным серебристым бликом, который не отражал свет – он его порождал. Даже сейчас, после всего, в зрачках дрожало что-то живое: крошечные осколки зеркала, которые кто-то вставил ему вместо души. Веки опухшие, красные, ресницы слиплись от пота или слёз – я не знала. Но взгляд был тяжёлый, прямой, без защиты. Он смотрел на меня так, будто я – единственное, что осталось реального в этом мире.

Губы. Сухие, потрескавшиеся, белые. Нижняя чуть распухла, наверное, прикусил, когда боролся со светом. И дрожь. Постоянная, лёгкая дрожь в уголке рта, как будто он хотел что-то сказать, но слова жгли горло.

Я смотрела на него и тонула. Не в красоте – он не был красив в обычном смысле. Он был разбитым. Красиво разбитым. Как стекло, которое упало с высоты и всё ещё держит форму, но внутри – тысячи трещин. И каждая трещина светилась. Я видела, как под худи поднимается и опускается грудь – быстро, неровно. Видела, как пальцы правой руки всё ещё красные, с белыми полосами от решётки софита. Видела, как он стоит чуть сгорбившись, будто внутри него что-то сломалось и теперь давит на позвоночник.

И в этот момент я поняла: я не просто вижу его. Я вхожу в него. В его блики. В его дрожь. В его тень, которая только что стояла отдельно. В его боль, которую он носит как одежду – многослойную, чёрную, с цепями вместо пуговиц.

Он был «разбитым артистом» во плоти. И я, Люсия Холт, которая всю жизнь строила границы из тишины и спокойствия, вдруг захотела эти границы разорвать. Захотела войти в его свет. Даже если он меня сожжёт.

Он отступил на шаг. Ещё один. Развернулся и пошёл к отметке.

А я осталась стоять.

Слёзы всё ещё текли, но я их не вытирала. Пусть текут. Впервые за долгие годы они были не от страха.

Они были от того, что кто-то наконец-то увидел меня настоящую. И не испугался.

Я стояла посреди ангара, чувствуя, как слёзы высыхают на щеках солёными дорожками, и смотрела, как он уходит к своей отметке – чёрная фигура на сером бетоне, тень всё ещё отстаёт, но уже не так заметно. Команда начала двигаться, а Яна тихо скомандовала:

– Готовимся к первому кадру, – и люди зашевелились, как после долгого оцепенения.

Я вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и пошла к своему месту. Сегодня мы снимали клип на песню «Ты увидела меня поздно», и мой декор должен был стать частью его мира. Я получила этот проект чуть больше месяца назад и прекрасно понимала, что, попав в команду Кристиана Рейна, буду вынуждена многое переосмыслить и принять как данность. Он с самого детства живёт с диагнозами, меняющими его до неузнаваемости. Кто-то его боится. Кто-то восхищается. Кто-то использует. Я же предпочитала стать соучастником его безумия, помогая в том, что было мне под силу. Декорации. Антураж. Свет.

Кристиан встал на отметку, поднял голову и просто стоял. Свет, который мы настроили вчера, вдруг изменился, став холоднее и резче, будто кто-то вывернул регулятор температуры на пульте, хотя Лев даже не прикасался к нему. Красный софит над головой Кристиана вспыхнул ярче, заливая его фигуру кровавым светом, и тень на стене за его спиной вытянулась, стала огромной, с серебряными глазами, которые теперь горели открыто, не скрываясь. По крайней мере передо мной. Я видела его тень, и она со мной контактировала.

Яна дала знак, и подбежали гримёры – нанося на его лицо тонкий слой белой пудры, подчёркивая скулы, делая кожу почти прозрачной, а потом добавили чёрные тени под глаза и на губы, чтобы он выглядел как призрак, который только что вышел из своего собственного ада. Кристиан стоял неподвижно, позволяя им работать, но я видела, как его пальцы в рукавах сжимаются, а кольца тихо звякают. Он привык ко всему. Весь хаос вокруг был его нормальностью, а всё привычное становилось проявлением его безумия.

Абсолютно безэмоционально стоящий Кристиан напоминал манекен, который окружали се, кому было необходимо выполнить свою работу. В какое-то мгновение кто-то снял с него худи, оголив татуированный торс. Всё его тело и руки, и даже пальцы, покрывали тату, смысл которых не разгадать без подсказок даже за всю жизнь. Но меня привлекло другое… Множественные шрамы, которые и покрывали витиеватые и дерзкие узоры.

Костюмеры принесли цепи – настоящие, тяжёлые, холодные. Они надели их на его запястья, шею, талию, и цепи звенели при каждом движении, как напоминание о том, что он сам для себя кандалы. Одна цепь была длиннее и тянулась по полу, а когда он сделал шаг, тень на стене потянула свою цепь с запозданием, будто не хотела быть прикованной. Я не могла перестать наблюдать за этой пугающей спутницей Кристиана.

– Камера, – тихо сказала Яна.

Лев кивнул, и объектив навёлся на Кристиана. Музыка ещё не играла – это был тестовый прогон, но Крис уже начал. Он поднял руки, цепи зазвенели, и свет вокруг него вдруг потемнел, лампы не выключали, просто тени стали гуще, как будто он вытянул их из воздуха. Его губы шевелились без звука, но я читала: «Четыре секунды». Потом он резко опустил голову, и все софиты мигнули одновременно, как вчера, но теперь это было частью кадра.

Тень на стене оторвалась полностью – встала в стороне, подняла голову и посмотрела прямо в камеру серебряными глазами. Кристиан в это время стоял неподвижно, лицо было скрыто волосами, а цепи свисали, как сломанные крылья.

Яна выдохнула:

– Боже… – Думаю, она боялась той атмосферы, что царила на площадке.

Я стояла у декора и чувствовала, как внутри всё сжимается – это был не просто клип. Это была его душа, вывернутая наизнанку. Разбитый артист во плоти. Я вдруг поняла: сегодня мы снимаем не видео. Мы снимаем его боль.

Он поднял голову и посмотрел прямо в камеру – серебристый блик вспыхнул, и на секунду мне показалось, что он смотрит не в объектив, а на меня.

– Повтор, – сказал он тихо, но все услышали.

И мы повторили.

Ещё раз.

И ещё.

Пока тень не стала частью кадра, пока цепи не зазвенели в такт музыке, пока его глаза не стали пустыми, как у человека, который уже всё отдал.

А я стояла и не могла отвести взгляд.

Потому что теперь я была внутри его света.

Но он меня не сжёг.

Пока что.

Сложно объяснить ощущения, природу которых не понимаешь. Невозможно дать характеристику чувствам, что так плотно обволакивают твою душу, затуманивая сознание.

Повторяли мы до обеда. Семь дублей, восемь, девять. Каждый раз одинаково и каждый раз по-разному.

В первом дубле тень оторвалась слишком рано – встала в кадре ещё до того, как он поднял руки. Кристиан остановил съёмку одним движением ладони, не сказав ни слова. Яна крикнула «Стоп», и все замерли, пока он стоял, опустив голову, и ожидая, пока тень вернётся на место. Возвращалась она медленно и неохотно, как кошка, которую заставляют идти на поводке.

Во втором дубле свет мигнул слишком поздно. Кристиан поднял глаза к потолку, и один из софитов зашипел, будто обиделся. Он подошёл к нему сам, положил ладонь на горячий металл, и я увидела, как кожа мгновенно покраснела, а Кристиан что-то прошептал. Софит успокоился.

Третий дубль был почти идеальным. Тень оторвалась ровно в момент, когда цепи зазвенели громче всего. Кристиан стоял неподвижно, лицо было, как и прежде, скрыто волосами, и в этот момент в ангаре стало так тихо, что было слышно, как капает вода с потолка где-то в дальнем углу. Камера поймала серебряные глаза тени – они горели холодно, почти живо.

Яна облегчённо выдохнула:

– Есть.

Но Кристиан не двинулся.

– Ещё раз, – безэмоционально сказал он. – Тень улыбнулась. Не надо такого.

Снова никто не отреагировал на разговор о тени. Все игнорировали эту странность… Или привыкли… Или не видели…

Мы сделали ещё пять дублей.

К одиннадцатому часу воздух в ангаре стал густым от жары софитов и запаха горелого металла. Кристиан не пил воду – только курил между дублями, стоя в стороне, спиной к нам, и тень курила вместе с ним, с запозданием на полсекунды.

После двенадцатого дубля он подошёл ко мне.

– Твой декор, – сказал он, голос хриплый от дыма и молчания. – Там, слева. Ткань слишком плотная. Свет не выходит.

Я посмотрела. Он был прав. В кадре ткань создавала мёртвую зону, где тень терялась.

– Сейчас исправлю, – я сразу же пошла к конструкции.

Он пошёл следом.

Мы работали молча. Я ослабляла крепления, он держал ткань пальцами – теми самыми, в ожогах. Когда я отогнула край, свет хлынул свободнее, и тень на стене вздохнула – я это почувствовала, хотя не могла объяснить как.

– Лучше, – скривившись, он затушил сигарету, откинув её в сторону. – Гадость. Не кури.

– Не собираюсь, – зачем-то ответила я.

Он посмотрел на меня долго.

– Ты не боишься, – он долго смотрел на меня. – Почему?

Я пожала плечами.

– Потому что ты не врёшь свету. Ты показываешь новые формы жизни через свет.

Он кивнул и ушёл на отметку.

Следующий дубль был идеальным.

Тень оторвалась ровно в момент, когда музыка достигла пика. Цепи зазвенели. Свет мигнул. Кристиан поднял голову, и в его глазах не было ничего – только серебро. Тень стояла в стороне, смотрела на него, и на миг показалось, что она плачет.

Яна крикнула:

– Стоп! Есть!

Все выдохнули. Кристиан опустил руки. Цепи упали на пол с тяжёлым звоном, и Кристиан пошёл к выходу, не глядя ни на кого. Тень пошла следом, всё также, на полшага позади. Как вдруг он резво остановился у моей конструкции, прислонился плечом к металлической стойке и просто стоял, глядя на ткань, которую мы только что переделали. Цепи на его запястьях тихо позвякивали при каждом вдохе. Я всё ещё держала в руках отрезанный кусок материала и не знала, куда его деть.

Он не смотрел на меня, но я чувствовала, что он ждёт.

– Подойди, – сказал он наконец, не поворачиваясь.

Я сделала шаг. Потом ещё один и остановилась в полуметре. Близко, но не слишком.

– Держи, – не поднимая глаз он протянул мне свою правую ладонь. Кожа была красная, свежие ожоги от софита, местами уже вздулись пузыри.

– Зачем? – Я замерла.

– Хочу, чтобы ты почувствовала, – спокойно ответил он, – как жжёт свет, когда врёт.

Я осторожно коснулась его ладони кончиками пальцев. Кожа была горячей, как металл, который только что вынули из огня. Я отдёрнула руку инстинктивно.

– Больно? – спросила я.

– Да, – он кивнул, – но, когда делаешь всё правильно, перестаёт. Смотри.

Он взял мою руку – не сильно, просто обхватил пальцами – и положил её на ткань, которую мы переделали. Ткань была прохладной, но под ней свет проходил свободно, и я почувствовала, как он течёт, не задерживаясь.

– Видишь разницу? – тихо спросил он.

– Да, – прошептала я. – Теперь он не жжёт.

Кристиан отпустил мою руку, но не сразу. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, а цепи на его запястье холодно коснулись кожи.

– Ты первая, – сказал он, всё ещё глядя на ткань. – Кто не отвёл руку.

Я молчала. Не знала, что ответить. Это казалось таким странным и таким нормальным одновременно.

Он наконец повернулся ко мне. Лицо близко. Волосы упали на глаза, серебристый блик был почти невидим, ведь свет был слишком ярким.

– Почему ты не боишься? – спросил он снова, но теперь голос был ниже, превратившись почти в шёпот.

– Потому что ты не врёшь, – ответила я честно. – Даже когда больно.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом едва заметно кивнул, как будто поговорил с самим собой и пришёл к единственно верному решению.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда завтра будешь рядом. На всех дублях.

Я хотела спросить «зачем», но он уже отвернулся и пошёл к выходу.

Тень пошла следом, снова на полшага позади, но теперь я видела, что она шла ровнее. Спокойнее.

Я осталась стоять с куском ткани в руках, тёплым, как его ладонь. И я поняла: я уже не просто в его свете. Я уже в его боли. И он это знает.

Приломление света

Я вышла со съёмочной площадки позже, чем планировала. Не