Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света

СанаА Бова

Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света

Разрушенное завтра

Я вышла из старой «ауди» в 6:47 утра, когда город ещё не проснулся, а промзона на окраине выглядела так, будто кто-то выключил цвет и оставил только серый. Холод пробирал даже через толстый свитер, но это меня не волновало. Я чувствовала только запах: сырой бетон, электричество, старая краска и лёгкая гарь от вчерашних пиротехнических тестов. Мой запах. Запах работы, которая начинается до того, как все остальные открывают глаза. Я умела ощущать аромат всего, что для обычных людей не имеет запаха.

Склад номер семнадцать. Бывший цех по производству ламп, теперь – декорация под названием «разрушенное завтра». Я прошла через ворота, которые скрипели так, будто жаловались на жизнь, и остановилась посреди огромного зала. Высота потолка – метров двенадцать, если не больше. Колонны облупленные, в трещинах, как кожа старика. По полу – кабели, словно вены, а над всем этим – свет. Пять мощных софитов ARRI, три кинолампы поменьше и куча мелких источников, которые вчера ещё стояли идеально ровно. Сейчас они мигали. Не как перегрев. Как дыхание.

Я сбросила рюкзак у стены, закатала рукава бежевой рубашки. Вновь заметив на манжетах вечные пятна охры, ультрамарина и жжёной умбры – мои, так сказать, медали, и пошла к главному объекту – деревянному кубу. Три на три метра, высота два сорок. Его привезли вчера вечером, и кто-то из ночной смены уже успел облить дешёвым серебряным спреем. Я выругалась вслух, тихо, но искренне. Это был мой куб. Я его рисовала в эскизах две недели. Я знала каждую трещину, каждую щепку. И теперь он стоял криво, прислонённый к колонне, как пьяный.

Я взялась за нижний край. Дерево было тяжёлым, сырым, пахло лесом и смолой. Уперлась ботинком в бетон, напрягла спину, плечи, ноги – и потащила. Куб заскрипел, оставляя на полу длинные борозды. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Наконец он встал ровно под тем углом, где на него должен был упасть основной луч – золотисто-грязный, пыльный, как в старых фотографиях после апокалипсиса.

Я выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и только тогда позволила себе выдохнуть.

Свет мигнул. Раз. Два. Три. Чётко, как метроном. Потом один из софитов вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, а когда открыла глаза – он уже погас. Полная тьма на долю секунды. И снова зажёгся. Я подошла ближе, провела ладонью по металлическому корпусу. Горячо, но не критично. Просто… странно. Как будто кто-то внутри прибора дышал.

Я подняла глаза к потолку. Там, на высоте десяти метров, висели зеркальные шары. Штук двадцать. Вчера их не было. Кто-то повесил ночью. Они медленно вращались, хотя в зале не было ни единого дуновения. В каждом шаре отражался зал – и я. В одном отражении я была чёткой, в другом – расплывчатой, будто под водой, в третьем – меня вообще не было. Только пустая рубашка, висящая в воздухе.

Я моргнула. Вибрация под ногами усилилась. Не от генератора. От чего-то другого.

И тут за спиной раздался стук каблуков. Быстрый, злой, уверенный.

– Кто, мать вашу, трогал мой график?!

Яна ворвалась в ангар, как чёрная молния. Высокая, в узком пальто, хвост затянут так туго, что казалось, волосы сейчас вырвутся с корнем. В левой руке – планшет, в правой – стакан кофе, из которого уже плескалось на бетон.

Она увидела меня и замерла на полсекунды.

– Ты новенькая по декорациям? – бросила она, не здороваясь.

Я не повернулась полностью, только чуть наклонила голову – привычка, когда слушаю внимательно.

– По текстурам и свету. Люсия Холт. И я уже мешаю, потому что этот софит стоит криво. Он будет резать кадр на крупном плане лица. Плюс куб облит дешёвым спреем. Я переделаю вручную, но мне нужно ещё два часа до приезда режиссёра.