Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света

СанаА Бова

Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света

Разрушенное завтра

Я вышла из старой «ауди» в 6:47 утра, когда город ещё не проснулся, а промзона на окраине выглядела так, будто кто-то выключил цвет и оставил только серый. Холод пробирал даже через толстый свитер, но это меня не волновало. Я чувствовала только запах: сырой бетон, электричество, старая краска и лёгкая гарь от вчерашних пиротехнических тестов. Мой запах. Запах работы, которая начинается до того, как все остальные открывают глаза. Я умела ощущать аромат всего, что для обычных людей не имеет запаха.

Склад номер семнадцать. Бывший цех по производству ламп, теперь – декорация под названием «разрушенное завтра». Я прошла через ворота, которые скрипели так, будто жаловались на жизнь, и остановилась посреди огромного зала. Высота потолка – метров двенадцать, если не больше. Колонны облупленные, в трещинах, как кожа старика. По полу – кабели, словно вены, а над всем этим – свет. Пять мощных софитов ARRI, три кинолампы поменьше и куча мелких источников, которые вчера ещё стояли идеально ровно. Сейчас они мигали. Не как перегрев. Как дыхание.

Я сбросила рюкзак у стены, закатала рукава бежевой рубашки. Вновь заметив на манжетах вечные пятна охры, ультрамарина и жжёной умбры – мои, так сказать, медали, и пошла к главному объекту – деревянному кубу. Три на три метра, высота два сорок. Его привезли вчера вечером, и кто-то из ночной смены уже успел облить дешёвым серебряным спреем. Я выругалась вслух, тихо, но искренне. Это был мой куб. Я его рисовала в эскизах две недели. Я знала каждую трещину, каждую щепку. И теперь он стоял криво, прислонённый к колонне, как пьяный.

Я взялась за нижний край. Дерево было тяжёлым, сырым, пахло лесом и смолой. Уперлась ботинком в бетон, напрягла спину, плечи, ноги – и потащила. Куб заскрипел, оставляя на полу длинные борозды. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Наконец он встал ровно под тем углом, где на него должен был упасть основной луч – золотисто-грязный, пыльный, как в старых фотографиях после апокалипсиса.

Я выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и только тогда позволила себе выдохнуть.

Свет мигнул. Раз. Два. Три. Чётко, как метроном. Потом один из софитов вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, а когда открыла глаза – он уже погас. Полная тьма на долю секунды. И снова зажёгся. Я подошла ближе, провела ладонью по металлическому корпусу. Горячо, но не критично. Просто… странно. Как будто кто-то внутри прибора дышал.

Я подняла глаза к потолку. Там, на высоте десяти метров, висели зеркальные шары. Штук двадцать. Вчера их не было. Кто-то повесил ночью. Они медленно вращались, хотя в зале не было ни единого дуновения. В каждом шаре отражался зал – и я. В одном отражении я была чёткой, в другом – расплывчатой, будто под водой, в третьем – меня вообще не было. Только пустая рубашка, висящая в воздухе.

Я моргнула. Вибрация под ногами усилилась. Не от генератора. От чего-то другого.

И тут за спиной раздался стук каблуков. Быстрый, злой, уверенный.

– Кто, мать вашу, трогал мой график?!

Яна ворвалась в ангар, как чёрная молния. Высокая, в узком пальто, хвост затянут так туго, что казалось, волосы сейчас вырвутся с корнем. В левой руке – планшет, в правой – стакан кофе, из которого уже плескалось на бетон.

Она увидела меня и замерла на полсекунды.

– Ты новенькая по декорациям? – бросила она, не здороваясь.

Я не повернулась полностью, только чуть наклонила голову – привычка, когда слушаю внимательно.

– По текстурам и свету. Люсия Холт. И я уже мешаю, потому что этот софит стоит криво. Он будет резать кадр на крупном плане лица. Плюс куб облит дешёвым спреем. Я переделаю вручную, но мне нужно ещё два часа до приезда режиссёра.

Яна щёлкнула ручкой. Раз. Два. Три. Звук был такой, будто она откусывала чьи-то нервы по кусочкам.

– Ты здесь не для того, чтобы командовать, детка, – процедила она, подходя ближе. – Ты здесь, чтобы всё было красиво и вовремя. Кристиан придёт в девять, а точнее, в восемь тридцать, потому что он всегда приходит раньше, когда нервничает. И если он увидит, что хоть один блик не там, где он вчера ночью в голове нарисовал, я лично вычту из твоего гонорара, из моего гонорара и из гонорара того идиота, который трогал спрей.

Она сделала шаг вперёд, почти вплотную.

– И ещё. Не трогай софиты. Свет здесь… особенный. Он сам решает, когда гореть.

Я не отступила. Посмотрела ей прямо в глаза.

– Свет не решает. Свет показывает. А если он сейчас моргает, значит, кто-то вчера перепутал фазы. Или кто-то специально.

Яна прищурилась.

– Ты первая, кто это сказал вслух. Обычно все делают вид, что ничего не замечают.

Она вдруг понизила голос:

– Слушай меня внимательно, Люсия Холт. Я работаю с Кристианом пятый год. Я видела, как он делает шедевры. И видела, как он ломает людей. Он не злой. Он просто… не совсем здесь, а свет – это его язык. Если свет начнёт говорить с тобой – беги. Пока можешь.

Она отступила на шаг, снова стала громкой и деловой.

– У тебя есть почти два час. Если он не придёт раньше. Да прибудет с тобой удача.

Развернулась и ушла, крича в рацию:

– Где, блин, гримеры? И кто повесил эти чёртовы зеркальные шары?! Я же сказала – без них!

Я осталась одна.

Снова провела ладонью по брусьям куба. Вибрация усилилась. Как будто здание дышало. Глубоко. Медленно. И ждало.

Я стояла у куба и смотрела, как в зеркальном шаре моё отражение медленно возвращается: сначала рукав, потом плечо, потом лицо. Как будто кто-то невидимый решал, пускать меня обратно или нет. Я тряхнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и пошла к операторскому крану. Нужно было проверить, как ляжет тень от куба на пол, когда «солнце» поднимется выше. Пока ещё было время.

На площадке постепенно появлялись люди. Кто-то тащил кабели, кто-то ругался вполголоса, кто-то просто сидел на ящике и пил кофе из термоса. Всё как обычно, только тише. Обычно в семь тридцать уже мат-перемат, а тут… будто все берегли голоса.

Я заметила Льва у камеры. Он стоял спиной, широкие плечи, старые джинсы и татуировки на предплечьях, выглядывающие из-под свитера. Ремень камеры он поправлял каждые десять секунд – привычка, которую я уже знала по изученным анкетам и интервью. Он всегда так делал, когда думал.

Я подошла ближе, не спеша, чтобы не спугнуть.

– Привет. Люсия. Новая по текстурам. – Он повернулся, кивнул коротко. Глаза спокойные, как у человека, который давно ничего не ждёт от жизни. – Лев. Оператор.

– Я видела твои работы. «Ночь без конца» – огонь.

Он чуть улыбнулся уголком рта, но не ответил. Просто снова поправил ремень.

Я решила не тянуть.

– Скажи, какой план по свету на сегодня? У меня эскизы, но без твоего ракурса я не пойму, где усиливать, где глушить.

– Плана нет. – Лев поднял глаза к софитам. Один из них как раз мигнул – длинно, медленно, будто вздохнул. – Ждём Кристиана. Пока его нет – свет делает, что хочет.

Я хмыкнула:

– Свет делает, что ему скажут. Я вчера фазы проверяла, всё ровно.

Он впервые прямо посмотрел на меня. В глазах что-то мелькнуло: то ли усталость, то ли предупреждение.

– Скажи это ему, когда придёт.

В этот момент один из прожекторов сам собой повернулся на пять градусов. Точно в сторону пустой двери в дальнем углу ангара. Лампа скрипнула, металл по металлу. Никто не трогал пульт.

Я замерла.

– Это… нормально?

Лев пожал плечами.

– У нас так. Уже третий проект подряд. Сначала думаешь – техника барахлит, а потом понимаешь – нет. Просто он ещё не здесь, а свет уже его чувствует.

Я облизала губы. Горло вдруг пересохло.

– Ты серьёзно?

Он не ответил. Просто кивнул в сторону двери.

– Он всегда приходит раньше. Особенно когда нервничает.

Я посмотрела на часы – 7:42. До официального начала ещё час восемнадцать.

– А он нервничает часто?

Лев усмехнулся, коротко и без радости, как человек, уставший от трудностей, свалившихся на его плечи.

– Последние полгода – постоянно. Смотри.

Он показал на пол. Тени от колонн лежали ровно, но одна – от софита, который только что повернулся, – была чуть длиннее остальных. И двигалась медленнее. Как будто отставала от реальности на полсекунды.

Я прищурилась:

– Это… оптика?

– Нет.

Он сказал это так просто, будто говорил о погоде.

Я сделала шаг вперёд, наклонилась, чтобы рассмотреть лучше. Тень действительно запаздывала. Когда софит качнулся обратно – тень осталась на месте ещё мгновение. Потом догнала.

– Блин, – выдохнула я.

Лев стоял рядом, молчал. Потом тихо:

– Я ему говорил: «Крис, хватит так жить». Он только смеётся. Говорит: «Лев, я не живу. Я свечусь».

Я выпрямилась.

– А ты с ним сколько?

– Четыре года. С первого его клипа. Тогда ещё было нормально. Потом началось.

Он замолчал. Я не стала давить. Просто стояла рядом и смотрела, как тень снова отстаёт.

Вдруг из динамиков раздался голос Яны, засевшей, словно в засаде, где-то на втором этаже:

– Лев! Ты там? Пульт не отвечает!

Лев вздохнул, потёр виски.

– Иду. – Он пошёл к лестнице, но на полпути остановился, обернулся. – Люсия.

– А?

– Не пытайся его исправить. Никто не смог. Просто… держись подальше от тени. Ладно?

Он ушёл.

Я осталась одна посреди ангара.

Свет мигнул – раз, два, три. Ровно, как сердце.

Я посмотрела на дверь, в которую только что повернулся софит.

Она была закрыта. Но я вдруг почувствовала: он уже близко.

Я всё ещё стояла у куба и смотрела на дверь, когда почувствовала это. Не услышала и не увидела, а именно почувствовала: воздух в ангаре вдруг стал тяжелее, как будто кто-то открыл кран и впустил в зал лишних двадцать атмосфер. Свет, который до этого мигнул в последний раз, замер. Ни вспышки, ни затухания. Просто ровный, напряжённый белый.

Дверь открылась без звука.

Он вошёл.

Высокий, худощавый, в чёрном оверсайз-худи с потрёпанными рукавами и цепями, которые тихо звякнули один раз и замолчали. Тёмные волнистые волосы падали на глаза, но я всё равно увидела блеск – не в глазах, а где-то за ними. Как будто внутри него горела лампочка, которую никто не выключал месяцами.

Он не шёл. Он скользил. Пластика танцора, который забывшего, что у него есть кости. Шаг – и он уже в центре зала. Ни приветствий, ни «доброе утро». Только короткий кивок в сторону Льва, который спустился с лестницы и замер. Яна, появившаяся на балконе второго этажа, открыла рот, застыв на секунду, и закрыла его, не сказав ни слова. Видимо, не нашла слов или было слишком рано, чтобы говорить.

Я не дышала.

Кристиан прошёл мимо группы техников, расступавшихся и шарахавшихся в стороны самостоятельно, без команды. Прошёл мимо Марка, который сидел на ящике с ноутбуком и наушниками на шее; Марк поднял голову, кивнул и снова уткнулся в экран, но я заметила, как его нога перестала стучать в ритм трека.

Он шёл прямо ко мне.

Не к кубу. Не к софитам. Ко мне.

Я стояла неподвижно, только пальцы правой руки сами собой сжались в кулак. Он остановился в двух метрах. Близко. Слишком близко для первого знакомства.

Пальцы его правой руки дрожали – мелко, почти незаметно, пока он перебирал кольца. Три серебряных, одно чёрное. Щёлк-щёлк-щёлк. Тихо, но в полной тишине ангара, звучащие как выстрелы.

Он не смотрел мне в глаза. Смотрел мимо, сквозь, в точку где-то за моим левым плечом. Как будто я была прозрачной, а он искал что-то за мной.

И тут я увидела тень.

Его тень.

Она отставала. На полшага. Он сделал шаг вперёд – тень осталась на месте ещё мгновение, потом догнала. Как будто не хотела идти за ним. Как будто её тянули на верёвке.

Я моргнула. Нет, не показалось.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Прямо. Глубоко. Глаза тёмные, с этим странным серебристым бликом, будто в них кто-то встроил крошечные зеркала.

– Ты новенькая, – сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение. Голос низкий, чуть хриплый, как будто он не спал или слишком много говорил.

Я кивнула. Горло пересохло:

– Люсия. По текстурам.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел. Перебирал кольца. Щёлк-щёлк.

Яна спустилась с балкона, подошла сбоку, но не вмешивалась. Только посмотрела на меня – быстро, предупреждающе.

Лев стоял сзади, молчал.

Кристиан вдруг сделал ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я почувствовала запах – сигареты, кофе и что-то металлическое, как будто он всю ночь провёл в серверной.

– Ты трогала куб, – Опять не вопрос.

– Да. Он стоял криво. И спрей был дешёвый.

Он чуть наклонил голову. Впервые посмотрел на куб, потом обратно на меня.

– Ты чувствуешь текстуру?

– Да.

– А свет?

Я сглотнула.

– Пока нет.

Он кивнул. Медленно. Как будто это был правильный ответ.

Потом отвернулся – резко, будто вспомнил, что ему больно смотреть на людей слишком долго, – и пошёл к софитам. Тень снова отстала. На целую секунду.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что не дышала.

Яна подошла ближе, тихо:

– Не дыши так громко. Он слышит.

Я посмотрела на неё.

– Это нормально? Тень…

Она не дала договорить.

– Нет. Но привыкнешь.

Кристиан уже стоял у главного софита, положил ладонь на корпус. Свет, который до этого был ровным, вдруг стал теплее. Золотистее. Как будто кто-то повернул невидимую ручку «температура».

Он не оборачивался. Но я знала: он чувствует, что я смотрю.

И в этот момент я поняла: воздух в ангаре больше не мой.

Он стал его.

Он не ушёл далеко. Сделал три шага к софиту, замер, потом резко развернулся и пошёл обратно, прямо ко мне. Быстро, решительно, как будто внутри него кто-то щёлкнул выключателем и сказал: «Сейчас или никогда».

Я не двинулась. Только чуть выпрямила спину, когда он оказался в полуметре от меня. Слишком близко. На площадке так не стоят, если не собираешься целоваться или драться. А я вдруг подумала: интересно, каково это было бы с ним? И тут же одёрнула себя: Люсия, ты на работе. Ты не в дораме. Ты не в китайской новелле про одержимого гения. Ты просто художник по текстурам, и тебе платят за то, чтобы ты не растворялась в чужих мифах.

Он смотрел не в глаза. Смотрел на мою ключицу, где под расстёгнутой пуговицей рубашки виднелась тонкая серебряная цепочка – та самая, что подарила мама перед университетом: «Чтобы помнила, кто ты». Цепочка простая, без кулона, просто напоминание: не растворяйся. Не становись фоном. Держи границы.

– Как ты чувствуешь, когда свет… лжёт? – спросил он тихо, почти шёпотом.

Голос низкий, хриплый, будто он всю ночь говорил в голосовые заметки или кричал в подушку. В нём было что-то интимное, как будто он спрашивал не про свет, а про меня. Про то, как я чувствую, когда кто-то врёт мне в лицо и улыбается.

Я не отступила. Даже не моргнула. Потому что, если отступить сейчас – всё. Он поймёт, что я боюсь. А я не боюсь. Я насторожена. Это другое.

– Свет не лжёт, – ответила я спокойно, глядя ему прямо в переносицу, потому что в глаза пока не решалась. – Он просто показывает то, что люди прячут.

Тишина.

Он замер. Пальцы перестали перебирать кольца. Полная неподвижность. Как будто я нажала на паузу в его внутреннем фильме.

«Ну вот, – подумала я. – Сейчас он либо уйдёт, либо взорвётся. Или скажет что-то ещё более странное. Или просто посмотрит так, что я забуду, как дышать».

И он посмотрел.

Медленно поднял взгляд. Прямо в мои глаза. И я увидела: в его зрачках действительно был этот блик. Серебристый, дрожащий, как отражение в разбитом зеркале. Как будто внутри него кто-то оставил свет включённым навсегда. И этот свет уже начал жечь.

«Господи, – мелькнуло в голове. – Он правда не здесь. Он где-то там, внутри своего блика. И сейчас он меня туда тянет».

– Ты опасная, – сказал он. Не улыбнулся. Просто констатировал факт. И отвернулся.

Отступил на шаг. Два. И пошёл к Яне, которая стояла с планшетом и делала вид, что не подслушивает.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что задерживала дыхание с того момента, как он подошёл.

«Опасная? – переспросила я мысленно. – Это я-то опасная? Ты подошёл ко мне, как к своей, спросил про ложь света, а теперь я опасная? Ты вообще в курсе, что нормальные люди здороваются и спрашивают “как дела”?»

Но внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Неприятное. Как будто он увидел меня. Не художника по текстурам. Не новенькую. А меня. Люсию, которая в шестнадцать лет научилась молчать, когда мама плакала на кухне. Люсию, которая в двадцать два ушла от парня, потому что он говорил «ты слишком много думаешь». Люсию, которая боится раствориться в чужой боли, потому что уже один раз почти растворилась.

Яна бросила на меня взгляд через плечо Кристиана – быстрый, острый: «Не связывайся». Потом повернулась к нему, уже деловым тоном:

– Крис, график на сегодня…

– Потом, – отрезал он, не глядя. – Сначала свет.

Он прошёл мимо неё, даже не замедлив шага. Яна открыла рот, закрыла. Щёлкнула ручкой – раз, два – и пошла следом.

Я осталась стоять посреди зала.

Сердце колотилось так, что казалось, все слышат. Но никто не оборачивался.

«Что это было? – спрашивала я себя. – Это флирт? Это проверка? Это психоз? Или он просто такой – говорит первым, что в голову пришло, потому что ему уже всё равно, что подумают?»

Лев подошёл сбоку, тихо:

– Я же говорил.

– Что говорил?

– Не пытайся его понять. Просто делай свою работу.

Я посмотрела на него. Глаза у Льва были усталые, как будто он это уже сто раз видел.

– А если я уже не могу? – спросила я вслух.

Он вздохнул, поправил ремень камеры.

– Тогда держись. Это только начало.

Я отвернулась. Посмотрела на куб. На софиты. На зеркальные шары, которые теперь вращались чуть быстрее, будто тоже услышали наш разговор.

И поняла: он не просто задал вопрос.

Он проверил.

И я ответила.

Слишком честно.

И теперь он знает.

Время вдруг сжалось до одной точки. Все звуки ушли на второй план: кабели больше не шуршали, ботинки не скрипели, даже дыхание команды стало таким тихим, что казалось – в ангаре сорок человек и ни одного живого.

Яна подняла руку.

– Пробный запуск. Тишина.

Палец вниз. Свет включился.

Три секунды идеального золотого – ровно столько, сколько нужно, чтобы все выдохнули. Я уже подумала: «Ну хоть раз без сюрпризов».

И тут главный прожектор взорвался миганием.

Не плавно. Не «перегрев». Он бил током: ярко – темно – ярко – темно, с такой скоростью, что в глазах начало рябить. Каждый импульс отдавался в груди, как удар. Вспышка – и зал белый до боли. Тьма – и ничего не видно, кроме красных пятен на сетчатке. Вспышка – тьма – вспышка – тьма.

Команда застыла. Кто-то тихо выругался. Лиза уронила телефон. Антон открыл рот и забыл закрыть.

Я невольно сделала шаг назад, прижала ладонь к груди – сердце колотилось так, будто хотело выскочить и убежать само.

Кристиан не двигался. Стоял у самого софита, ладонь прижата к раскалённому металлу – я видела, как кожа на его пальцах краснеет, но он не убирал руку. Глаза прищурены до щёлочек, губы сжаты так сильно, что побелели. Плечи дрожали – мелко, непрерывно, как от озноба.

Мигание ускорилось. Теперь это был уже не свет. Это был крик. Вспышка – и в ней я увидела его лицо: искажённое, как будто он внутри лампы и пытается выбраться наружу. Тьма – и его нет.

Тень. Боже мой, тень.

В одной из вспышек я увидела: она оторвалась полностью. Стояла отдельно от него на метр позади. Чёрная, плотная, с чёткими краями. А он – полупрозрачный, как негатив. В следующей вспышке тень рванулась к нему, вцепилась в ноги и потащила обратно. Он пошатнулся, но устоял. Ладонь прижата сильнее. Металл, наверное, уже жжёт до волдырей.

Я сделала шаг вперёд. Не смогла остановиться.

– Кристиан! – вырвалось само собой, тихо, но в полной тишине прозвучало как крик.

Он услышал и медленно, будто через силу, повернул голову. Взгляд нашёл меня сквозь хаос вспышек. Глаза – два серебряных лезвия. В них было всё: боль, ярость, просьба, приказ – всё сразу.

Мигание достигло пика. Свет орал. Тень тянула его назад, как цепь. Он стоял, вцепившись в софит, и смотрел только на меня.

И вдруг – тишина. Полная. Свет выровнялся. Стал идеальным. Тёплым. Золотым. Живым.

Тень легла ровно. Как ни в чём не бывало.

Он убрал ладонь. Кожа на пальцах была красная, с белыми следами от решётки. Он не посмотрел на неё. Только на меня.

Короткий едва заметный кивок. «Ты видела». И сразу отвернулся.

Яна выдохнула так громко, что все вздрогнули.

– Можно снимать, – сказала она дрожащим голосом.

Но я уже не слышала. Стояла и смотрела на его спину. На то, как он стоит, чуть сгорбившись, будто только что вытащил себя из-под земли.

Я знала: он не просто успокоил свет. Он заплатил за него.

Когда Антон крикнул «Мотор!», я ещё стояла на том же месте, где меня оставил Кристиан после «прорыва света». Ладони вспотели, в ушах гудело, а перед глазами всё ещё стояла его красная кожа на металле и та тень, которая тянула его назад, как цепь.

Яна подняла руку.

– Свет!

И мир исчез.

Не погас. Исчез. Тьма была такой плотной, что я почувствовала её на коже: холодной, вязкой, живой. Ни одного фотона. Ни аварийного огонька, ни щели в шторах. Только абсолютная чернота и сорок человек, которые вдруг перестали существовать.

Секунда. Я моргнула – ничего не изменилось. Две. Сердце ударило так сильно, что заболело в груди. Три. Я подумала: вот сейчас я закричу. Просто открою рот и закричу, потому что больше не выдержу. Четыре.

И в этой четвёртой секунде я почувствовала его.

Не услышала шагов. Не увидела силуэта. Просто почувствовала тепло – слева, совсем рядом. Запах сигарет, кофе и чего-то металлического, как кровь. И дыхание. Тёплое, чуть прерывистое, у самого моего уха.

– Ты ведь заметила, да? – прошептал он.

Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он только что отдал слишком много.

Я хотела ответить. Хотела сказать «да», «нет», «уйди», «останься» … Да что угодно! Но горло сжалось так сильно, что воздуха не хватило даже на звук. Только горячие и внезапные слёзы покатились по щекам. Я даже не поняла, когда успела заплакать.

Он подождал. Ещё полсекунды. А потом ещё тише, почти губами к моей коже:

– Хорошо… Значит, ты останешься.

В этих словах было всё. Не просьба. Не приказ. Это было признание. Он отдал свету кусок себя, чтобы тот не разорвал нас всех, и теперь искал, кто это увидит. Кто не отвернётся. Кто не убежит.

И я не убежала.

Я стояла в темноте и молча плакала, потому что впервые за долгие годы кто-то увидел меня целиком – со всеми моими трещинами, со страхом раствориться, с цепочкой на шее, которая должна была напоминать «не исчезай», но я всё равно исчезала в чужих историях.

А он увидел. И не отвернулся.

Свет вернулся.

Резко, как пощёчина. Все зажмурились, кто-то выругался, Лиза взвизгнула.

А он стоял прямо передо мной. В полуметре. Глаза красные – не от слёз, от напряжения сосудов. Веки опухшие. Губы белые. Пальцы дрожали так сильно, что кольца звенели.

И тень. В первый миг после света она не была с ним. Стояла отдельно. На полшага сзади и в стороне. Чёткая, плотная, как вырезанная из ночи. Смотрела на меня. Нет, не на меня. Сквозь меня. Как будто искала что-то внутри.

Потом лампа мигнула один раз, а тень прыгнула к нему. Влилась. Стала обычной.

Он не моргнул. Только смотрел. И в его взгляде было столько боли, что я почувствовала её физически – в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Он наклонился чуть ближе. Одними губами, без звука:

– Спасибо. Спасибо за то, что не отвернулась. Спасибо за то, что увидела. Спасибо за то, что осталась.

Яна закричала где-то далеко:

– Что за фигня творится с электричеством?! Техники, быстро!

Но мы не слышали. Мы стояли друг напротив друга в только что родившемся свете, и между нами было четыре секунды полной темноты, в которых он нашёл меня без глаз, а я впервые за всю жизнь позволила себя найти. Снова темнота. Секунда. Две. Три.

Свет ударил резко, и я увидела его не сразу. Сначала ослепила вспышка, и в глазах заплясали белые круги, потом зрение вернулось. Кристиан стоял ещё ближе, будто материализовался из той самой тьмы, вырезанный из неё и обрамлённый тяжестью её существа.

Высокий. Худой, почти хрупкий, но с такой пластикой, что казалось – если он сейчас двинется, то просто растворится в воздухе, как дым. Чёрное худи висело на нём мешком, рукава слишком длинные, скрывали кисти, но я видела дрожь – мелкую, неконтролируемую, которая пробегала по ткани каждый раз, когда он вдыхал. Цепи на шее и на пальцах тихо звякнули один раз, когда он сделал крошечный шаг вперёд – будто металл тоже устал.