Великое Племя Арахнидов

Пепел морду хмурил, от избы в город бегая, но за ведро мочёных яблок и квашенную с брусникой капусту в каждый приезд, готов был на многое.

Торговки дивились:– Эк ты, хлопче, животину балуешь! Кажный раз как брата родного потчуешь. Не жирно ему будет?

На что Пау отвечал степенно, с достоинством:– Я – охотник. Конь ентот меня в лесу ни разу не бросил. Волков, медведей не забоялся. Шкуры, опять же, ихные, хошь и фырчал, но на себе пер. Раз паука огромного видали. Токма он и спас. Я-то не сообразил, хотел по берегу, а ентот, умница, до воды и вплавь. Я ужо дома понял- догнал бы нас по земле шестилапый, а плавать, вадать, не силён. Оно и верно. Как ты не вымахай, а грести-то не чем.

Бабьё:– Как не чем? А ноги-то где?

Оборотень:– Да каки там ноги! То-то и оно, что палки палками. Он же паук, хошь и огромный. А дрын енто не весло какое, той же лапой загребать всяко сподручнее. Так что он, родимый, в тот раз спас! Как есть от беды унёс!

– Ах, ить! Страсти какие! – заохали бабы.

–Вот!– продолжал он важно: – А как зима! Цены ему нет! По грудь в снегу, а прёт! Не взбрыкивает. Второго такого не найти. Я его жеребёнком с эльфийского мысу взял. За работу.

Те, чуть ли не хором:– А дорого ли дал?

Он:– Всё лето пахал на них, как проклятый! Ни сна, ни продыху! Мало того, что со стройки не вылазил, так ещё то бабочек им особых живьём добудь, то зверя какого отлови да целёхоньким доставь. Животину сложно, но можно, а вот чем мотыльков ентих кормить в дороге? А им живых подавай!

Тётки:– Да кому букашки надоть? Для какого такого делу? Ты спрошал?

Он:– Упаси Великие! Они ж там все чародеи на науке помешанные! В лягуху обернут и опыты начнут ставить! С них, пожалуй, и не такое станется! Наше дело маленькое- платят и ладно!

Торговки :– И то верно! Бережёного Бог бережёт!

Закупились кадушками с яблоками, да капустой.

Бабёнки:– Куды столько?

Он:– Для делу! Как буран в чаще застанет, я домой дороги не найду. А он чует. Только как заставить? Скажу ему на ухо:» Иди к избе! Вкусного дам!» Так он вперёд вьюги бежит! Придём, я ему ведро капусты али яблок. Тут всё честно. Раз обманешь- больше не поверит.»

Так вот и болтали. Слово за слово! Насилу от этих балаболок отвязались. Вы не подумайте чего дурного, мол, парни наши совсем ополоумели! Нужного не купили. Одно баловство! Ни чего подобного! Сколько раз они груз в город возили? То кузнецу, то ювелиру. То-то! Домой-то не пустыми возвращались. Это уже так! Для радости.

Вошли в лес.

Пау:– Фу! Умотали меня тётки эти! Как только языки у них не отвалятся?!

Пепел весело:– Ну, ты и мастер! По- простому лопотал знатно! А уж как меня расписал! Я чуть не прослезился! Паучков- то своих где искать будешь?

Тот отмахнулся:– Я же сам паук, знаю, где они зиму коротают. Найду! Мне ювелир тут банку подарил. Крышка на ней ещё мельче, чем клетка. Хотя, куда уже?

Конь хитро сощурился:– А ему чего наплел?

Друг весело:– Для бабочек.

Жеребец- Ну! Ну! Бабочки, так бабочки!

До дому шли довольные. Шутили, смеялись.

К ночи Пау в лес собрался.

Жеребец:– Ты чего это? И без меня!

Он:– Я за пауками. Мне что день, что ночь- всё едино. А ты уж жуй свою капусту. Вижу же- нравится! Так ты её смачно нахрумкиваешь- отрывать жалко!

Может, оно и верно. Какой из коня сборщик пауков? А защита скорее Руну нужна, чем Пау. Найти-то нашёл, только от осинки не родятся апельсинки. Паук пауку рознь. Он-то сам, хоть и прилетел на паутинке, а крестовиком был. Обычно, они таким не балуются- тяжелы для полётов. Это ему тогда по- малолетству сбрендило. А в лесу кого найдёшь? Косиножки полудохлые. Лапки длинные, тонюсенькие. Тельце маленькое. Да кто бы подсказал тогда? Принёс, стал выхаживать. Часть не проснулась, но большинство ни чего- выжило! Так и стали зиму коротать. Рыбалка, охота. Поставят коню пирамидки, что с мыса остались, чтоб не скучал. Он- смотреть, они- за удочки! А как стемнеет, жеребец с пауком на охоту, а лекарь на чистые пирамидки свое знания записывать. Дело не хитрое. Угол у неё верхний поверни, на сдвинутый край поставь и вещай себе для потомков! А, если, сдвинуть да основанием о стол, к примеру, легонечко стукнуть, то начнет показывать. Всё как живое. И картинки и голос. Учись, сколько влезет!

С птицей решилось само собой. Не утерпел битюг! Как ударили морозы, наведался на хуторок.

Пау, сметая иней с лошадиной шкуры:– Всего четыре двора, говоришь. Вроде, больше было?

–Пустуют.– отвечал жеребец, пофыркивая:– Половину уже на дрова растащили. Там же все родственники. Живут пьянее пьяного. Нормальный люд давно уже съехал. Благо, город рядом. Там на рабочие руки всегда спрос. А эти воруют, орут по ночам. Уговоров не слушают. Староста того же поля ягода. Не убивать же? Вот и опустела деревенька.

Лекарь, не веря своим ушам:– И староста?

Битюг, становясь поближе к печки:– Мне не веришь, Пау спроси. Он его видел. Одно слово- пропойцы. Скотины и той не осталось, ни пса, ни кошки. Птиц немножко. Да и то! Смотреть жалко. Конем на все дворы уже тогда был я один. Жребий бросят, кому выпадет, тот общее поле и пашет. Идёт такой забулдыга с похмелюги дикого зверя злее. Остальные- то пьют. Вот он матерится да меня лупит. Зло вымещает. Сколько раз рёбра ломали, и не упомню. Его- то поутру другой не везунчик сменит, а я в селе один. В урожай и сенокос та же история. Напьются и дубасят. Развлекались так. Даже не подковали, изверги!

Пау:– Нам бы ночью туда наведаться. Запасов набрать, птицу прихватить, если лисы с хорьками проворней нас не окажутся. Самогон разлить да деревню сжечь.

Рун аж на лавке подскочил:– Какой ночью?! Сейчас бежать надо! Там же дети! – и осёкся:– Или ты и их?

Пепел презрительно фыркнул:– Дети? Да малышни там лет десять, как не было! Мрут младенчики. Они же их не кормят! Нажрутся и забывают. Сам рассуди, какое молоко с браги? Дитё на таком выживет? Скажи мне, лекарь? Нет там ни какой ребятни.

Темнело быстро. Зима же. Клерик, как ни отговаривали, отправился с друзьями. Чего попёрся, спрашивается? Впотьмах слепошарее крота, а туда же! Да и Боги с ним! Но обратно же поклажу тащить. Саней нет, только телега. Можно во дворах поискать, только скорее русалка в пустыне отыщется, чем там что- нибудь путнее. Обратно коня нагрузят, знахаря куда? Он же пёхом башку свернёт или ноги переломает! Убеждали, объясняли! Бесполезно!

– Ладно.– сдался оборотень:– Обратно тогда на мне.

В дороге он ещё пару раз сапог посеять умудрился. Купили обновку в зиму, да с размером промахнулись. Нашли, конечно! Нюх- то на что? Только вся в снегу потеря! Чего доброго, простынет ещё!

На третий раз Пау не выдержал:– Давай ко мне. На заднюю часть обопрёшься, на голову ноги поставишь. Спина широкая. Не свалишься.

Жеребец:– А хитин?

Друг не понял:– И чего?

Конь пояснил:– Тебе- ни чего, а он весь зад изранит. Ты сам себя не рассматривал. Там щетина в пол- ладони вымахала. От того ни мешки, ни наездника тебе уже не возить. Заматерел. Ты же крестовик, а не лесной паучок. Да тут и ходу- то всего ничего осталось. Как доберёмся, пусть портянки потолще сделает из тряпья какого, а сейчас руками придерживает или пальцы на ногах растопырит.

С горем пополам, но добрались таки. Помните первый визит? Запустение и всё такое, так вот, сейчас- реальная разруха. Словно здесь войско прошло. Целых домов нет. В жилых окна битые подушками заткнуты, досками заколочены. Крыши все залатаны чем попало. Заплаты вкривь и вкось. Крыльца ни одного целого, ставней просто нет.

Рун:– Да! Какие уж тут дети?!

Нашли не много. Сена ветхий стожок, зерна и круп с мешок. Всё, кроме сена, ссыпали вперемешку. Себе такое варить боязно. Грязюка кругом. Курам взяли. Отловили тощих птиц штук шесть. Всё! Ни инструмента нормального, ни перины путней. Шаром покати! Собрали трупы с улицы в одну избу, разлили самогон да брагу. Чего доброго, а этого зелья телеги на две хватило бы точно. Тряпьё в кучу, подожгли и домой. Рун портянки делать не стал, побрезговал. Оно и правильно. Последний бродяга милее пахнет, чем эти лохмотья.

До самого леса знахарь хмуро молчал и, наконец, не выдержал:– Как они зимовать- то собирались?!

Пепел:– Известно дело как! Разбоем. Путников грабить да жрать. Народ в город ремеслу обучаться или на заработки часто ходит. К себе заманивали. Идёт путник, а на обочине дедок с вязанкой. Обычное дело, притомился, сел на хворост, отдыхает. Кто старичка бояться станет? А он:» Мил человек, куды путь держишь?» Тот ответит. Чего не поболтать, новостей не поспрашивать? А этот одуванчик седенький:– « Так, ить, метель же скоро! Наши-то от того в твоё местечко, куды ты путь держишь, и не поехали. Примета верная. В ночь в пургу боязно. Волки шалят опять же! Так-то отпугнёшь, а за снегом попробуй разгляди? Да и здоровью вред. Зипун зипуном, а продувает насвозь. Коли прихворнёшь- совсем беда! В дорогу-то все по- делу. Не за соплями едут! Я-то, старый дурень, уж сто раз пожалел, что за хворостим поплёлся. Надо было мужиков послать. Хотя, надобности в том особой нету. Решил стариной тряхнуть, прогуляться. Ну, ходил бы себе по деревне! Нет же! Понесла меня нелёгкая! Я это вот к чему. Давай- ка ты завтра с нами, тоды мы ещё один воз соберём. Возница один из нашенских прихворнул. С конём-то управишьси? Коли да, то айда в деревню. К детю путь держим, к младенчику. Конягу того со скарбом в подарок. Внученька моя разродилася. Славный, говорят, мальчуган. Крепенький малец! Ты поешь, отоспишси, в баньке попаришси, а утром на облучок да за вожжи. Ноги- то свои, не казённые. Не жалко? Пехом да в метель, оно, ой, как не близко. А так, тебе- благо, нам- помощь.» Кто откажется? А там навалятся всем скопом и того. Людоеды. Я сам ни раз слышал. На морозе- то ждать зябко, вот они меня запрягут в сани и на обочину. В сене да тулупе караулить куда как теплее. Я же поначалу конём видным был. Так же вот хозяина моего заманили банькой да ночлегом. Тогда ещё и скотина была и избы справные.

Жеребец замолчал. Шумно вздохнул и продолжил:– Чего это мы на холоде?! Дома поговорим.

Добрались без приключений. Куры только какие-то странные. Битые что ли? Чуть шелохнёшься, они врассыпную! А как отъелись да освоились- ну, чистые собачата! Хвостиком за всеми ходят, на руки норовят забраться. Это лекарь разбаловал. Всё наглаживал пеструшек. Народ спать завалится, те под бок или коню на спину.

Однажды Пау, пытаясь тряпкой согнать со стола вконец обнаглевшего петуха, сказал:– Вот уйдём мы к лету, убить рука не поднимется. Как они тогда? С собой взять? Так совсем обнаглели! Попробуй в клетку посади? Такой ор поднимут! Весь лес на уши поставят! Да и пес бы с ним! Но примчатся же любители курятины! Придется убивать и убивать. Этак за нами дорога из трупов тянуться будет. Надо и их моей кровью, глядишь, заматереют. Да и петух маньяк какой- то! Каждые четыре часа орёт как резаный! Глядишь, мозгов прибавится- заткнётся со своим «кукареку».

Жеребец:– Путних вояк из них не выйдет, но тревогу поднять смогут. Опять же, любую лису или хорька удивят.

Скажу сразу, ошибался. В этом поколении и правда нет, а вот следующее размерами индюка перещеголяли, были цепного пса злее. Когтями и клювом так орудовало, любой мясник обзавидуется! Правда, с речью не задалось. А так, очаровательнейшие монстрики, я вам скажу! Даже волки предпочитали их не замечать. Один- не страшно, а если все да на морду, прямо к носу и в глаза?

Но вернёмся к нашим.

Клерик Пеплу:– А ты что дальше думаешь? С нами или как?

Тот:– До места провожу и освоиться помогу. Брёвна возить, охранять. Как вы обживётесь, я вдоль реки к мысу двинусь. Коню в табуне любо. Только по- весне к кузнецовой кобылке загляну. Хороша , плутовка!

Пау, почёсывая за ухом:– Зачем же пёхом-то? Плот отстроим, ляжешь на него, мертвым прикинешься и плыви себе до самого моря!

Он, весело фыркнув:– И то верно! Но кузнецову красотку всё- таки навещу.

Навестил. Жеребёнок получился- чудо! Сам молочно- белый, хвост и чулочки пепельные. А шкодливый- сил нет! Забрался как- то в огород и давай угощаться! Кузнец его дрыном, а он хозяина матом! Тот его в охапку и к лекарю. У того как раз эльф с мыса гостил.

Глянул и говорит:– А чего вы хотели? Отец-то явно оборотень.

Зубы посмотрел:– У! Да мы ещё и ядовитые! Скоро кроме травы мяса запросит. Желаете продать?

Кузнец и продал. Малыш ему напоследок такое загнул! У видавшего виды эльфа уши зарделись.

А через пару лет в гости забежал.

Просто зашёл в кузню и говорит:– Привет! У меня на спине торба, в ней золото. Мамку побереги.

Кузнец:– Как оно там, на мысе?

Он:– Замечательно! Ни пашу, ни бороню. Я по военной части. Ты деньги бери и айда на мне на рынок. Знаю я тебя! Матушка-то наверняка опять с пузом! Тяжести ей таскать ни к чему, а я и не замечу. Ну, чё стоишь, как не родной? Запрягай и потопали.

На базаре мастер не знал, что и думать! Этот шельмец уже здесь побывал. Комплиментов тёткам наговорил, с мужиками о делах пообщался. Время-то весеннее, самая пора жеребят заводить. Ему предложили, он не отказался. Задержался ещё на пару деньков в этом милом месте. Народ- то губу раскатал. Всем красавца- коня хотелось. Ох! И намаялись они с этим потомством!

Спору нет! Статью вышли все на загляденье! Мощные, холёные. Парода в каждом шаге! Но говорящие!

Ты его седлать, а он тебе:– Что, пьянь кабацкая, вчера нажрался восмертинушку! Валялся во дворе свинья свиньёй! Песни пяненький орал! Соседи хихикали. Позорище!

Мужику, хоть сквозь землю провались! Только жёны и довольны. С таким конём шпиона не надо! Можно мужа смело со двора отпускать Хоть в трактир, хоть на ярмарку. Всё донесёт, всё перескажет!

Но это когда ещё будет? Печь хрустит поленьями. Мясо на углях млеет. Благодать! Это я про наших. Что там у кузнеца и его кобылы, мне без надобности. Хотя, думаю, не хуже. Так же тепло и уютно. А в бывшей рыбачьей избушки гармония! Выжившая паучья мелкота всё ещё обитает в баночке на свежих яйцах, мясе, рыбе да кровушке пращура. Банка вполне себе открытая лежит на боку в клетке. Рун понаставил туда горшков с цветами, веточек понатащил, черепки какие-то под воду и снедь расставил. Всё кудахтал, как бы детки лапки не поранили! Обошлось. Растут ребятки! Наелись и шебуршатся по своим делам. Петух, крылатым чудищем распластавшись на подушке, сопит и в ус не дует. Солнце почти в зените, он и ни звука! Сладенько так подхрапывает. Подрос, что твой страус. Куда как крупнее индюка будет. С пяток несушек, значительно массивнее своего кавалера, с соломенного тюка лениво наблюдают за лекарем, собирающим яйца. Одно в стряпню, одно деткам, одно клерику в яичницу, остальные в кашу Пеплу и тем же курам. Яйца всегда собирал Рун. Сейчас управится, всё поделит и к своим красавицам кормить их только что не с ложечки да приговаривать: « А у кого это такие пёрышки замечательные? Коготки острые лапки сильные? Кто у нас красотулечка? Кому ушко поцеловать? Давай шейку почешем, спиночку погладим! Да ты моё золото!» И так пару часов к ряду ко взаимному удовольствию. Лежишь себе в тепле у печки. Хорошо! Жеребец дрыхнет, ухом подёргивает. Сейчас Пау чуток понежится, а там за стряпню, в лес на охоту или на озеро. Мирные деньки, размеренные!

На улице ни мороз- морозяка! Впился в этот мир, как бездомный пес в баранью лытку, зло, голодно. Хрустко затрещали стволы деревьев. Серебристый куржак вздыбился на ветках колким инеем, ощетинился игольчато- пушистой белизной. Сугробы холодной звёздной россыпью. Солнышко льдистое, нестерпимо ярокое, студёное. Куда ни глянь- глазу больно. На узорчатых окнах наледь в палец толщиной. Всё, что могло спать, уснуло, остальное попряталось. Ни слышно, ни видно. Сами на улицу только по нужде, да за дровами, благо, пару возков ещё летом прикупили. Сподобились. Ну, и Пепла потеплу расковать успели, правда, не без скандала.

В уговоренный час пришли к кузнецу- ковалю, а он ни тяти ни мамы! Пьян во смертинушку! Ладно бы только это! Как узнал за чем пожаловали, разорался ни на шутку!

– Ты- говорит:– Парень, совсем в лесу своём сбрендил! Конь без подков, что дитя малое без обувки. Да ещё в зиму!

– Пойми же ты, дурья башка!– в сотый раз объяснял ему оборотень:– Нам же в тайгу! Копыта те же ногти, растут постоянно. Мастера пару раз в месяц вынь да положь! Где я тебе кузню в лесу найду?!

Но пьяному уговоры что козлу серенады.

– А неча по чащёбе шастать! Я те во чё скажу. Поскользнётси, ногу сломает. Хоронить будешь!– упрямствовал тот.

Пау, сверепея:– Да с чего ты взял-то, что мы на лёд попрём? Это у вас в городе санями накатано, людьми натоптано, а в чащобе сугроб по брюхо! Захочешь- не грохнишься!

А тому хоть кол на голове теши!

– Не желая!

И понеслось по кругу.

Пепел терпел, терпел и рявкнул! Так доходчиво в Древних, душу, мать пояснил, что мастер враз проникся, быстренько расковал жеребца и, не прощаясь, в дом упылил. С той поры ни то что пить бросил- смотреть на неё, проклятую, не мог. Запаха не выносил. Молодец, конечно! Только нашим-то с того что? Живут себе поживают. Мороз пережидают.

Избушка махонькая, толком помыться негде. А жеребчик нашь- мясоед. Обычные лошадки сенцо да овес трескают, редко когда пшеничка с морковкой перепадёт или хозяин яблочком побалует, и то пахнут. Наш молодчик мясо жрет, рыбкой закусывает, яичком запивает. Прочая снедь так, для разнообразия.

Коней, опять же, моют. А этого негде, от того и дух такой, хоть топор вешай! Вылитый медведь по весне из загаженной берлоги вылез. Прощу любить и жаловать! Вонь страшная! Ему и самому не очень. Вот и удумал до молодого ельничка прошвырнуться, жирок растрясти. Зачем ельник? Так на колком лапнике поваляться в мороз самое то! Игольчатые ветки и колючая наледь Не хуже скребка со щёткой! Основную грязь снять, а ежели что и останется, то отмыть будет проще. Не так хлопотно.

Глава 3 Навр

Трусит, значится, наш красавчик по лесу. Морозец бодрит, бока пощипывает, а он, знай, жалобно стонет да ногу подволакивает. Но ни чокнутого волка, ни сдвинутого на голову медведя не видно. Эффект обратный. Зверьё, резко перестав собачится, всё, от мала до велика, кинулось ховаться. Вон рысь, красавица пушистая, с зайцем норку поделили, росомаху злобную подвинули. Плотненько так прижались друг к дружке, словно всю жизнь втроём провели. Толстый барсук, на что увалень косолапый, птичкой взлетел на кряжистую сосну в беличье дупло. Туда же юркий соболёк с хищной куницей нырь! И тишина! Все всем довольны. Затаились. Дышат через раз.

Битюг прислушался, тряхнул шикарной, чуть ли не в пол, вороной гривой, крутанулся на могучих литых ногах и бросил придуриваться. А чего, собственно? Кто поверит, что эта дурно пахнущая, подзаплывшая жирком гора мышц, правда сейчас рухнет?

Мороз крепчал. Бежалось на редкость легко и упруго. Застоявшееся тело с наслаждением просило: «ещё»! Чего, чего, а есть точно не хотелось. Тянуло бежать и бежать, пружинисто дробя хрупкий хрусталь стылого наста на острые, разлетающиеся из под копыт осколки. И вот так с разбега в хвойную мелюзгу, ломая хрустящие льдинистые шубки, морозное кружево пахучих веток. Ельничек! Гибкий! Колючий! Аж спина раззуделась! Знатный почесун получится!

Только размечтался, а навстречу, круша всё это морозное великолепие, вороной жеребец. Взмыленный. Бока ходуном. Глазищи дикие! На губах пена хлопьями. Ломится ошалело от дороги к лесу. Пепла скорее учуял, чем увидел. Шумно втянул воздух расширенными, препещущими ноздрями, заметался, утопая по грудь в снежном завале. С какой-то дикой безысходностью то ли всхрапнул, то ли фыркнул. Всхлипнул как-то совсем по-бабьи, страдальчески и навзрыд. Запутался в изломанных ветках, судорожно развернулся и грузно рванул обратно.

« Не дурак.»– похвалил наш крепыш: «Откуда он взялся такой красивый? Пойду, гляну.»

Лёгкая трусца как-то сама собой перешла в размашистую рысь. Конёк, почуя погоню, лишился мозгов окончательно. Такого стрекоча задал! Куда только усталость делась?!

У Пепла ловить его и в мыслях не было, но охотник же! Дичь убегает! Сам не понял, как перешёл в галоп.

Так на дорогу и вылетели, а там разбойнички паренька окружают. Вороной со всей дури врезался в тыл шайке.

Пятьсот килограмм взбесившихся мускул в одном одичалом ударе и четыре кованных копыта в придачу! Смял и не заметил! Тут его дубинкой в бок!

« Зря! Надо было пропустить!»– отметил Пепел не вмешиваясь.

Жеребчик окончательно впал в безумие и заработал ногами как бешенный. Посыпались удары. Вороной закрутился, топча упавших. Крики, дроблёные кости, кровь.

« Мальчишку не зашиб бы.»– забеспокоился битюг: «Холёный, чертяка! Эк, как лупит! Залюбуешься!»

Чёрный вертелся волчком, не давая вскочить себе на спину, пуская в ход всё: копыта, зубы. Короткая, обшитая стальными пластинами, попона спасала рёбра. За сталь, как ни странно, ни кто не хватался.

« Вконец обнищал душегубец!»– вздохнул наш: « Ни клинка, ни арбалета!»

Вороной ещё раз брыкнулся, куснул кого-то и рванул по дороге. Куда? Да кто ж его, ошалелого, знает?

Сильно измельчавшая, потрёпанная банда ещё не пришла в себя, а тут наш красавчик: – Бог помощь, мужики! Кого грабим?

Разбойнички, быдло не культурное, нет что бы поздороваться, вежливо ответить, побросали оружие и дёру!

– Ну! Так не интересно!– деланно обиделся Пепел.

Собственно, повод пугаться у них, конечно, был. Он ещё прошлой осенью их развесёлую банду уполовинил. Ни чего личного! Суровая необходимость! Орут же! Землянки роют! Зверьё пугают! Зачем приличному оборотню такое зловредное соседство?!

Жеребец догнал крайнего и тихонько толкнул в бочину. Тот слетел с дороги, глубоко уйдя в пышный сугроб. Битюг ухватил зубами за ворот зипуна и стал деловито вытаскивать.

От истошно- надрывного визга заложило уши половине леса, а, и без того дружно улепетывающая, шайка метнулась врассыпную.

–Господин колдун! Не ешьте меня! Умоляю- блажил бедолага, скоренько выпрыгивая из одежонки, и как был в рубахе и портках, рванул за своими.

Пепел выплюнул вонючий овечий ворот, потряс клыкастой башкой, избавляясь от ушного звона, развернулся к пострадавшему:– Ты-то, хоть, орать не будешь?

Бледный, слабо фокусирующий взгляд, отрок твёрдо ответил:– Нет.

И стал тряпичной куклой заваливаться на бок. Жеребец метнулся вперёд, подставляя спину, и медленно, вместе с вцепившемся в гриву мальцом, подогнул колени и лёг на брюхо.

– Я- Навр. –прошептал парнишка, утыкаясь мокрым от испарины лицом в лошадиную шею.

–Самое время знакомится!– настороженно фыркнул конь:– Как хочешь, хоть ползом, хоть на четвереньках, но лезь мне на спину. Приложили тебя крепко, в любую минуту сознание потерять можешь. У меня рук нет, а волоком- верная смерть.

–Куда волоком?

– По бабам!– съязвил тот:– Известно куда! К лекарю! Ползи давай пока можешь!

Рысь у Пепла мягкая, спина широкая, бока наетые, жирные. Бежит словно по земле стелится. Ни разу не тряхнул даже. Парню на таком загривке что на кровати. Захочешь- не упадёшь. Только вот рука, обнявшая шею, всё слабей и безвольнее, и чужая стынущая кровь на грязной, вонючей шкуре тоненькой такой тягучей струйкой всё кап да кап. Мороз на улице, а она не утихает, скользит по потному лошадиному боку мятою морошкой в снег.

Не просто. Ох, как не просто нестись вперёд стрелой, по грудь проваливаясь в снежное море, не тряхнуть ни разу, утопая в промёрзлых сугробах. Мышцы ломило, сводило судорогой, сухожилья скручивало жгутами. Быстрее! Ещё быстрее!

В какой-то миг он отчаянно понял, ощутил каждой клеткой своего оборотничества:– Угасает!

Вот она избушка! Рукой подать! На спине, прильнув к могучей холке, обмякшее тело. Жизнь, уходящая толчками, гаснущая с каждым ударом мертвеющего сердца. Битюг хрипел от натуги, принимая на грудь всю мощь слежавшегося снега. Бешеная гонка со смертью. Его гонка. Врываясь на двор, он заорал.

Пау вылетел на крыльцо. Поняв всё с полувзгляда, подхватил почти не живого, липкого от крови мальца и в дом!

Тщательно осмотрев больного, мрачнеющий Рун уверенно заявил:– Не жилец. Рёбра смяты, череп проломлен. Час. Не больше.– и с надеждой глянул на Пау.

Тот сквозь зубы:– Да понял я! Понял!

И полоснул руку, перестаравшись от волнения, достал ажь до сухожилий. Больно, но не критично.

Лекарь запрокинул мальчишке голову. Горячая, морковно-алая оборотничья кровь обильно хлынула в безвольно распахнутый рот, билась в мертвеющей глотке, шла пузырями из ноздрей, но текла по спазмирующейся гортани в желудок.

Он не умер, но первые двое суток Навра трясло и корёжило так, что лучше бы тогда околел. Он метался в беспамятстве, выгибаясь дугой, скрежеча зубами. Клерик впервые не знал, что делать? Не трогать? Зубы крошатся. Острые осколки вспорют пищевод. Одеть узду как при падучей( эпилепсия)? Так первое, что меняется у оборотня – это зубы. Тело яростно билось в припадках. Только когда поили кровью затихало в тревожном горячичном сне, больше похожем на бред или обморок. Парень то горел, то дрожал в ознобе, покрываясь испариной. И, самое интересное, пока его кормят и лечат ни звука! Не дёрнулся даже.