Брижит Бардо и Роже Вадим: любовь, еще раз любовь и кино

Роже Вадим вышел на бульвар, оставив за спиной кафе и прошлую жизнь. Он шёл, не видя дороги. В ушах звенело от её последних слов: «И никто и ничего меня не остановит!»

Он поднял голову. Над Парижем сгущались сумерки. Горели первые огни. Город, видевший столько историй любви, предательств и возрождения, равнодушно готовился к ночи.

«Хорошо, – подумал Роже Вадим, и в его голосе, звучавшем лишь в голове, впервые за весь день появились стальные нотки. – Не остановит. Но я могу снять продолжение. И в этом продолжении… мы ещё посмотрим, кто окажется режиссёром».

Он поймал такси. «В Сен-Жермен-де-Пре, – бросил он шофёру. – В бар «Лип»».

Ему нужно было выпить. И придумать сюжет для следующего фильма. Фильма под названием «Месть Пигмалиона».

***

Глава 3. Фантомные боли (1957-1958 год)

В баре «Лип» на бульваре Сен-Жермен пахло столетием: застарелым табаком, прокисшим пивом, чернилами из подписанных здесь же первых экземпляров сюрреалистических манифестов и слабым, но стойким духом интеллектуального тщеславия. Здесь, в этом полумраке, Вадим чувствовал себя на временной пристани. Здесь не было ослепительного света софитов, выхватывающего каждую морщинку неудачи.

Он заказал кальвадос, не разбавленный. Пить нужно было что-то крепкое, норманнское, с характером. Не шампанское. Шампанское было для побед и соблазнений. А он сейчас был в положении отступающего генерала, который должен перегруппировать силы.

За соседним столиком молодой человек с бородкой и в очках, похожий на новоявленного философа-экзистенциалиста, горячо доказывал своей спутнице что-то о «абсурде бытия». Вадим прислушался. Потом усмехнулся про себя. Какой там абсурд. Бытие предельно конкретно. Ты создаёшь шедевр, а он уходит от тебя в чужие руки. Всё ясно, как божий день. Абсурд – это когда ты сидишь и рассуждаешь об абсурде, вместо того чтобы действовать.

Он достал блокнот. Тот самый, куда пять лет назад вклеил вырезку с фотографией балерны. Перелистнул страницы. Зарисовки, диалоги, идеи. Многие – о ней, для неё, через неё. Он с силой вырвал несколько листов, смял и швырнул под стол. Начинать нужно с чистого листа. Или, вернее, с чистого кадра.

Но чистый кадр упрямо заполнялся её образом. Не той, что была сейчас – холодной, циничной богиней в «Ротонде». А той, первой. Ту, что смотрела с того фото. С наивными, полными доверия и тоски глазами. Он закрыл веки, пытаясь вызвать в памяти её смех, её запах (гиацинты и чуть-чуть детского мыла), ощущение её тонкой, гибкой спины под своей рукой.

Фантомные боли. Ампутировали часть души, а нервные окончания всё ещё шлют в мозг сигналы о несуществующей конечности. «Чёрт, да я же сам себя загнал в ловушку сценариста», – подумал он с горькой иронией. Написал себе роль страдающего творца и теперь вынужден её играть перед самим собой.

– Месье Вадим? – раздался голос рядом.

Он открыл глаза. Перед ним стоял щеголеватый мужчина лет пятидесяти с внимательным, оценивающим взглядом торговца антиквариатом. Массивный нос, густая растительность на лице, чуть навыкате глаза и смуглая кожа выдавали в нем человека, чьи предки, возможно, нходились рядом с Иисусом Христом в Иерусалимском храме в то время, когда Иешуа пришел туда порицать фарисеев и переворачивать столы менял. Интересно, на чьей они были стороне – Иисуса, обьявившего себя мессией и спасителем народа Израиля, или первосвященника Йосефа Каиафы, повелевшего схватить его и предать позорной смерти на кресте?

– Рауль Леви, – представился мужчина, не дожидаясь ответа, и протянул визитную карточку из плотного тисненого картона. – Продюсер.

Вадим кивнул, не глядя на карточку. Он хорошо знал этого Леви. Тот специализировался на коммерческих, слегка эротических комедиях. Деньги делал исправно, но в кругах тех, кто исповедывал идею авторского кино, его не жаловали. От слова «совсем».

– Видел ваш сценарий, – без лишних преамбул сказал Леви, присаживаясь без приглашения. – Тот, что ходит по рукам. «Опасные связи»… в современном антураже. Блестяще. Цинично, изящно и очень… продаваемо.

– Спасибо, – буркнул Вадим. Этот сценарий он написал ещё год назад, вдохновляясь своей болью от кокетства Бардо с другими мужчинами. Писал как отраву, как способ выплеснуть ревность и боль на бумагу. Теперь этот текст казался ему игрушечным, несерьёзным.

– Но есть проблема, – продолжал Леви, зажигая сигару. – Слишком умно. Слишком много слов. А зритель хочет картинки. Эмоции. Чувственности. Он хочет видеть историю, а не слушать её.

– В кино всё строится на картинке, – автоматически ответил Вадим.

– Именно! – Леви оживился. – Поэтому я предлагаю вам, месье Вадим, не продать мне сценарий. Я предлагаю вам его снять. Самому. В качестве режиссёра.

Вадим медленно поднял взгляд. Это была приманка. Очевидная. Но чертовски заманчивая.

– Условия? – спросил он коротко. В голове его роились сомнения.

– Условия просты. У меня есть студия, финансирование, дистрибуция. У вас – имя, пусть пока как сценариста и мужа… бывшего мужа звезды, и талант. И главное… – Леви сделал театральную паузу, выпустив клуб дыма. – У меня есть актриса на главную роль. Юная, свежая, с потенциалом. Её зовут Аннетт. Аннетт Стройберг. Она – датчанка.

Вадим никогда не слышал этого имени. Леви, видя это, удовлетворённо улыбнулся:

– Она – настоящее открытие. Совершенно натуральная, не испорченная театральными школами. В ней есть… дикость. Но дикость управляемая. Вам понравится.

Сердце Вадима ёкнуло. «Дикость». То самое слово, которое он когда-то применил к Брижит. Леви играл на его больном, на его профессиональном инстинкте охотника за «натурами».