АКАРМАРА

－ Тётя Шура называла вас «друзья-апостолы», всё надеялась, что получится свидеться,－ Ляля поняла, что сейчас опять заплачет и замолчала.

－Дяди-апостолы! Это прекрасный вариант, думаю всем понравится. Так что ты хочешь знать про дядю Андрея и дядю Петра?

－ Всё.－ Ляля промокнула глаза рукавом и приготовилась слушать.

－ Мы с Андреем такие же подкидыши, как и ты. Всё это, － Пётр повёл головой в сторону коридора, －принадлежит исключительно Павлу. Мы здесь просто живём. Когда-то, Шура и Саша помогли нам выбраться из очень пакостных ситуаций. Андрею лет десять назад, а в моём случае, так уж и совсем давно. Они попросили Павла приютить нас в Москве. Здесь мало кого можно найти, если есть возможность залечь на дно. Похоже, что Павел тоже перед ними был в большом долгу, из военного времени история тянется. Он однажды мне вскользь проговорился. Я тогда только в себя начал приходить и с людьми разговаривать. Значения его словам не придал. А потом стало как-то не к месту расспрашивать. Так и живём.

－ А я не буду стесняться и спрошу, чтоб момент не упустить и потом не жалеть. Что с вами и с дядей Андреем приключилось?

－Банальные истории. Андрей неплохой химик, в студенчестве увлёкся и насинтезировал нечто химическое наркотическое. Сам попробовал. Как говорится, все истинные учёные прежде на себе опыты ставят. Ушёл из дома. До сих пор не говорит из какого он города родом. Естественно, попал в компанию. Определённые люди быстро сообразили, как с парня доход получать. Держали на «голодном» наркопайке, только чтоб «ломки» не было и работать мог, но долго так он все равно бы не протянул.

－ Сбежал?

－ Что ты, детка, это только в кино главный герой после нескольких лет наркоты может вдруг встрепенуться и сбежать. Андрею просто повезло. Держали его в посёлке Сарайчик, это очень старое поселение, почти десять веков назад построено. Называлось, правда,чуть иначе －Сарайшик. Стали туристов туда возить. Видимо, во избежание эксцессов, решили зачистку сделать. А может и кланы местные не поделили что, и один на другого настучал. В любом случае для Андрея это оказалось спасением. Совместная казахско-российская операция. С участием какой-то международной конторы, они там то ли миссию выполняли, то ли полевую операцию проводили. В этом тоже Андрею повезло. Так бы загремел в тюрьму или в психушку －без документов, синтетические наркотики производит и сам неадекват. Но, международники помогли, раз физиономия и масть не казахская, говорит по-русски, значит в Россию депортировать надо. Пока оформляли, да перевозили, у парня ломка началась. В Волгограде в диспансер пристроили, провели детоксикацию и обратно в мир. Так его Шура и нашла, лохматого дистрофика в затасканной одежде с чужого плеча со справкой об утере паспорта. Ты же знаешь, она таких бедолаг мгновенно находила…

Ляля кивнула. Она очень хорошо представляла, что было дальше.

－ Так вот, － Пётр закончил лепить из теста маленькие булочки и накрыл их полотенцем. Отмывая руки под краном, он продолжил.－ Шуре показалось, что чужие стали крутиться возле дома. Она побоялась, что это по его душу. Всё-таки особый специалист был наш АндрЮшевич. Саша позвонил Павлу и, вуаля!, через сутки Андрей стал москвичом. Химик он, и правда, хороший. Запатентовал недавно средство особое для мытья машин. Любую грязь удаляет без следа, даже кровь. Здесь, в доме, за чистоту отвечает, поэтому не мусорить. И курить на улице, а то рассоришься с ним.

Дядя Пётр насухо вытер руки и теперь внимательно разглядывал девушку.

－ Свою историю вы расскажите?

－ Со мной все тривиально, душа моя. Я неудавшийся, вернее, не случившийся доктор исторических наук. Мою диссертацию посчитали ересью и забраковали. Я доказывал, ругался, потом запил. Жена развелась со мной и выгнала из квартиры. Детей нет, но, может, и к лучшему.

－ И как же вы в Волгоград попали, к тёте Шуре и дяде Саше?

－ А я и не попадал. Это они в Москву приехали. Саша меня на вокзале в туалете нашёл, решил, что мужчина с интеллигентным лицом не спившейся бомж, а просто сознание потерял. Вызвал скорую. Пока выясняли, да ругались, свой поезд они пропустили. Затолкали в такси и сюда, к Павлу. Квартирка тогда попроще ещё была. Павел принял без уговоров. Он-то и лечил меня от алкоголизма действенными методами, － Пётр криво усмехнулся. － Ну, а ты, девочка, всё ли нам рассказала? Странная у тебя история вырисовывается.

－ Всё, что знаю, － беспечно улыбнулась Ляля.

－ Что ж, тогда давай, пока булочки поспевают, мы с тобой настоящего чайку попьём.Чем хочешь в Москве заниматься? － спросил он, разливая ароматный тёмно-красный напиток в широкий тонкие белые чашки без каких-либо узоров.

Ляля пожала плечами. Ничем.

Часть II. «Пышная Роза»

1

сентябрь 2002

Перед мостом развесёлый удалой водитель вдруг резко снизил скорость и в город они въехали медленно, почти торжественно, без изматывающих всю дорогу дребезжащих звуков. Только гравий похрустывал под колёсами.

Все вдруг резко затихли, даже радио замолкло.

Из салона машины Ляля вылезала последней, и увиденное заставило замереть на ступеньке. Вся их компания ошарашенно оглядывалась, силясь осознать － неужели реален окружающий площадь мир? Слишком резкий переход от солнца и бесшабашной загородной поездки к мрачности покрытых густой зеленью руин.

С площади, укрытой щебнем и мхом, водитель Еснат, исполненный собственной значимости, повёл потрясённых студентов по одной из стекающих по склону улиц, только на ней просматривалось ещё подобие асфальта. Ляля медленно плелась следом. Шли молча. Дышали слегка прерывисто, будто боялись впустить в себя этот совсем не горный, а тяжёлый, густой «зелёный» воздух. Первые несколько метров все опасливо косились на пышущие природной силой, заполонившие пространство розовые и голубые кусты гортензий, страшась дотронуться до неправдоподобно огромных соцветий.

Но вскоре, освоившись, девчонки полезли по склонам, выбирая выгодное место для фото. Димуля, дурачился, изображая крутого фотографа, раздавал команды как встать. Изредка косился на стоявшую рядом Лялю, но не обращался и не подходил. Обиделся. Еснат, устроившись на корточках возле разрушенной балюстрады, подтянул к себе огромный цветок и с явным наслаждением вдыхал его запах.

Ляля не удержалась, склонилась над ближайшим бледно-голубым цветком и у неё тут же закружилась голова от аромата. Она присела на отвалившийся кусок лестницы, прикрыла глаза. Если абстрагироваться от Димулиных выкриков, то в городе царит тишина. Не мёртвая. Птицы не щебечут, но слышен мягкий шорох листьев и скрип щебня, как-будто за спиной приближается кто-то…Лёгкий ветерок слегка коснулся спины и затылка.

Ляля открыла глаза и обернулась. Встала, чтобы рассмотреть получше. К невысокому, в три этажа, когда-то очень эффектному дому, вела довольно пологая, в несколько пролётов, лестница. Ступени и всё пространство перед домом устилал густой сочный зелёный мох. Посаженные много лет назад пальмы совсем не закрывали остатки барельефов на фасаде и чудом уцелевшие маленькие изящные балкончики. Высокие арочные окна первого этажа завлекали подойти и заглянуть －как там внутри?

Ляля не спеша поднялась по лестнице, наслаждаясь тем как мох мягко охватывает ступни в тонких открытых сандалиях, нежно и прохладно.

С любопытством, безо всякой опаски, девушка заглянула под арочное окно в маленький зал. Скорее всего, здесь когда-то был магазин. Серые стены, пол усыпан обломками потолка, на противоположной стене висящая на одной петле продырявленная в нескольких местах дверь едва прикрывала узкий проход вглубь здания. Ничего интересного. Перелезать ради этого через грязные завалы нет смысла.

Поправив рюкзак поудобнее, девушка пошла вдоль дома по выщербленной мозаичной плитке широкой террасы,устроенной наподобие второго яруса параллельно улице, на которой они начали свою экскурсию. Терраса полностью отделялась от улицы густой зеленью.

Забыв обо всем на свете, Ляля разглядывала дома, пока не добралась до площадки, обрывающейся лестницей более крутой, чем та, по которой она поднималась, но значительно лучше сохранившейся и со ступенями свободными от мха. Отсюда открывался чудесный вид на спускающуюся к реке часть города, на улицы, расходящиеся от площади, на дорогу к мосту, на горы.

Это был очень красивый город. Даже теперь, полностью истерзанный и брошенный. У Ляли сжалось сердце от негодования и жалости. Как так можно было поступить с этим местом? Зачем? За что? И почему его никто не восстанавливает?

Вспомнилось, как однажды увидела на волгоградском рынке женщину. Даже ей, малолетке, было понятно, что эта, продающая всякую мелочёвку, закутанная в какое-то тряпьё, торговка, необыкновенно красива. Линялой цветастой шалью женщина пыталась скрыть синяки и ссадины на руках и лице, а Ляля, затаив дыхание, любовалась её нежным профилем и изящными движениями тонких пальцев, когда та легко притрагивалась к товару… Этот город очень напоминал ту измученную женщину. Безупречная красота, самим своим существованием провоцирующая в уродах стремление издеваться и уничтожать…

Облокотившись на парапет, Ляля наблюдала как продвигается по улице её компания. Впереди скакал водитель, размахивая руками. Видимо рассказывал нечто захватывающее, девчонки крутили головами по сторонам. Прилично отстав от них, плёлся Димуля, подъём по разбитой улице ему давался нелегко.

Из-за угла дома напротив вышла закутанная в чёрную одежду невысокая женщина, прикрыв глаза рукой, тоже наблюдала за экскурсантами.

Ляля вытерла слёзы и начала спускаться. На нижнем пролёте лестницы не удержалась и, рискуя упасть, пропрыгала на одной ноге последние ступеньки, распевая «раз ступенька, два ступеньки, будет ле-сен-ка!». На последних словах, слишком радостных и громких для этого места, она попала в объятия той самой женщине, наблюдавшей за ребятами.

Крепко прижав к себе девушку и уткнувшись лицом чуть выше живота, она глухо запричитала:

－ Кара! Карочка! Ты живая! Господи, мы думали нет тебя! Карочка! Как же ты! Откуда?!

Лялина футболка постепенно становилась мокрой, но она не могла отстранить от себя рыдающую женщину. Только и сама, крепко прижав её к себе, шептала «Пышная Роза! Пышная Роза!».

Спустя некоторое время, когда слёзы иссякли и первое потрясение прошло, они, не разжимая объятий, направились к дому напротив. Его внешние стены казались такими же израненными, как во всех остальных домах, но перекрытия первого этажа сохранились, позволяя устроить жильё .

Рядом с крепкой деревянной дверью, покачиваясь с пятки на носок, стоял мужчина. Очень худой, с иссохшим серым лицом. Несмотря на довольно опрятную одежду, вид у него был пугающий. Отрешённо разглядывая что-то у себя под ногами, он непрестанно бубнил то понижая, то повышая голос. От первого громкого возгласа Ляля испуганно шарахнулась в сторону, но Роза её удержала.

－ Не бойся детка, это Давид, он безобидный! Голова просто отключилась от горя. Ты не бойся, он не тронет. Стоит так в тенёчке до вечера, да говорит…Не мешает никому, если привыкнуть.

－ Он ругается?

－ Нет, что ты! Когда горюют － не ругаются. Кажется из Писания что-то, я уж давно не прислушиваюсь.

Давид слегка повысил голос и Ляле удалось разобрать:

«Разве Я －Архитектор одного строения, Поэт одного стиха, Художник единственного полотна, Отец лишь одного ребёнка?»1

Роза покачала головой и подтолкнула Лялю в комнату.

2

－ Вот так мы и живём, － вздохнула Пышная Роза.

Усадив девочку на топчан, застеленный несколькими одеялами, она стояла рядом, крепко сжимая её руку. Всё разглядывала и никак не могла наглядеться, поверить своим глазам. Девочка, конечно же, изменилась, выросла, но это была она, их упрямица Кара. Счастье-то какое, Господи!

－ Куда же ты тогда пропала, деточка? Значит, ты в тот вертолёт не попала? Живая! Просто поверить не могу, столько лет! Где же ты жила? Откуда приехала?

Вопросы сыпались один за другим, но Ляля не спешила отвечать, лишь вертела головой разглядывая обстановку.

Комната более всего напоминала склад ненужных вещей. Большая часть из них давно уж стала хламом. Отломанные дверцы, треснутая столешница…Но каждая поверхность любовно натёрта, отчего дерево мягко сияет в полумраке. Вон в том кресле-качалке, с прожжённым теперь синим плюшем и обгоревшей бахромой, любил свернуться калачиком Эрик, терпеливо ожидая, пока она выберет и рассмотрит альбом, и можно будет, наконец-то, вернуться к бассейну, погреться на солнышке…

Ляля мягко вытащила свою руку из тёплых ладоней Розы и нерешительно подошла к зеркалу. Поверхность тусклая, шероховатая, почти ничего не видно, но высокая резная рама с расходящимися лучами хорошо сохранилась. Только в ящике для цветов теперь не пушистые серые кактусы, так любимые － Ляля никак не могла вспомнить имя этого человека, －а обрывки бечёвок, разноцветные лоскутки, молоток. Из толстого клубка торчит половинка ножниц.

Роза встала рядом. Зеркало с готовностью отразило два размытых контура.

－ Я уж тёрла его, тёрла, но не выходит ничего. Амальгама, видно, потрескалась, огня не выдержала. Оно ведь старое какое. Эрик так его любил, ты помнишь?

Ляля улыбнулась. Погладила Розу по плечу и двинулась вдоль стен комнаты, дотрагиваясь до каждой вещи. Возле самодельной круглой печки она присела на корточки у стойки для нот. Теперь в ней лежали неровно оторванные листы бумаги, «для растопки», пояснила Роза. А раньше, когда эта стойка размещалась возле стола. Вил Янович,－ имя всплыло в памяти само собой, －хранил в ней папки. Бумажные папки с неудобными скользкими тесёмками. «Ваши текущие неудачи и успехи», говорил он, похлопывая по ним рукой. Наверху, первой, всегда лежала папка с именем Эрика. Он был самым непостоянным в своих результатах, текучим. Его данные фиксировались чаще других.

－ Мы перетащили сюда все, что смогли. В других квартирах тоже кое-что собрано. Эти нечестивцы все ж вошли в город, два дня всего побыли. Перевернули всё вверх дном, но оставшихся людей не тронули. Вас искали, да документы. Только Вилкас каждый листик с самого начала фотографировал, да плёнки с первым же вертолётом отправил. А как ясно стало, что никто спасать нас не придёт, велел все оставшиеся бумаги пожечь. Помнишь как мы на рассвете из подвала вылезали, да у костров грелись?

Ляля не помнила, но покивала и спросила, боясь услышать ответ:

－ Вилкас Янович, Эрик, Риша, где они все?

Пышная Роза всхлипнула и только зажала рот рукой.

－ Я не помню совсем ничего, Роза! У меня даже имя другое, Ляля Туманова, а не так как ты называешь. Не плачь, пожалуйста. Ты мне лучше расскажи, все, что поможет вернуться…

－ Возвращаться тебе сюда незачем!－ Розина категоричность немного даже обидела Лялю. － Сделаем так. История наша долгая, событий свершилось немало. Так что, пока я готовлю обед и кормлю вас с Давидом, ты мне расскажешь, что да как с тобой приключилось. А потом уж и моя очередь настанет!

Несколько часов спустя, убедив нижегородских студентов, что она действительно здесь остаётся…

«…правда-правда остаётся…ни на кого не обиделась…обязательно позвонит…встретимся в Москве»,

и выпроводив зашедших пообедать соседей…

«…да, Кара, да, нас тут несколько семей обитает, податься людям больше некуда, да и не прожить здесь в одиночку»,

и всучив вставшему на свой вечный пост Давиду ветхую, но ещё тёплую телогрейку, к вечеру начинало холодать, Ляля и Роза, затопив печку, устроились рядом.

Роза перебирала большую корзинку, полную лоскутков. Прикидывала, какой с каким соединить и что из этого может получиться, и вздыхала. Карочкин-Ляличкин рассказ всё не шёл у неё из головы. Девочке фантастически повезло. Одно только не ясно, как она попала на эту остановку в тумане за сотни километров от Акармары, да ещё в таком виде!

－ Неужели, вот ни капельки не помнишь? Врачи разные есть, можно попробовать гипноз…

－ Роза, все что могли, уже попробовали. Дядя Пётр и дядя Андрей особенно старались. Ничего не вышло. Я только здесь, как увидела кресло, да зеркало, несколько имён вспомнила. Но только имена, а не самих людей.

－ Как же ты столько лет прожила, не зная кто ты и что ты?

－ Не могу сказать, чтоб это меня очень беспокоило. Но знать, как ты говоришь, «кто я и что я», наверное, надо. Участковый наш всё переживал, вдруг я из секты какой сбежала и последствия тяжёлые могут быть.

－ Секта, не секта, но место тут особое. И отбирали сюда по-особенному, － усмехнулась Роза. － Очень многие хотели слюда попасть, да не на свой кусочек торта роток разевали.

－Роза, не томи. Твоя очередь уже настала. Давай, с самого начала.

－ С самого начала, я тоже не так уж и знаю. Работать здесь начала всего за несколько месяцев до того, как тебя привезли…

3

конец 1970-х

В их селе считалось, что большая семья － это большое счастье, а особенно семья, в которой много мальчиков. Сама Роза была уверенна, что ей-то, как раз, с роднёй не повезло. Она родилась средней и единственной девочкой в семье. Три старших брата, которым до неё не было никакого дела. Три младших брата, о которых требовалось постоянно заботиться.

Мать из улыбчивой красавицы татарки очень быстро превратилась в измождённую унылую женщину с отёкшими ногами и непрекращающимися болями в сердце. Отец несколько раз одалживался у односельчан, возил её в Сухум, показывал врачам.

Врачи не отказывались от хорошего вина и фруктов из соседских садов, да только ничего путного не делали. Выписывали какие-то пилюльки, да говорили, что в горах матери жить нельзя. А где же женщине ещё жить, как не в родном селе мужа? Адиля и сама так радовалась, что муж увезёт её из холодного завывающего ветрами Кургана на юг.

Молодые и смешливые, они познакомились в стройотряде. Аслан так красиво рассказывал о море, куда они будут приезжать, как только она захочет. О цветущем селе с двухэтажными белыми домами с высоким крыльцом. О голубом тумане ранним летним утром и хрустальном воздухе… На ухаживание и раздумья времени было в обрез － последний летний месяц.

«Райский сад» горного села оказался к приезжей девушке не добр. Чужая кровь, горожанка, неумеха… Зачем Аслан привёз её? Только род испортил. В селе взял бы за себя приличную девушку. А теперь с полукровками что делать ?

Трое старших братьев из армии не вернулись, осели где-то в русских городах. Аслан ездил, навещал, вернулся недовольный. Просто живут, нечем перед селом похвалиться. Розу, когда подошло и её время, отец из села не отпустил. Кто за братьями и больной матерью следить будет? Сам же все чаще уезжал на долгие «дальние» заработки.

По окончании школы Розин день стал бесконечно однообразен. С рассветом подоить коров, выгнать в стадо. Абхазские коровы маленькие, чтоб хватало молока всем, приходилось держать четырёх. Выпустить и покормить кур. Приготовить завтрак. Чаще всего обычную овсянку, которую все давно терпеть не могли, на молоке с мёдом. Разбудить и накормить младших братьев. Наносить воды из родника, хоть сколько-нибудь её подогреть. Разбудить, умыть и накормить маму. В последний год мама стала совсем лежачей. Перемыть посуду. Попросить соседей присмотреть за двором и сбегать в магазин за хлебом. Хорошо, если успеешь, иначе придётся печь самой, а Роза в этом деле не мастерица. Научить толком было некому. Приготовить что-то на обед. Вечно голодным мальчишкам все равно что глотать, но мама начинала капризничать и омлет или бульон с яйцом и лепёшкой нередко остывал, пока Роза её уговаривала.

Вечером все повторялось .

Пока отца не было дома, то после девяти часов она усаживалась рядом с мамой и они слушали радиоспектакль, если удавалось поймать нужную волну, или мамины рассказы о внешнем мире. Роза и вообразить не могла, что можно по иному жить… Лежать в горячей ванне с пеной, а не покрываться мурашками с головы до пят, обмываясь ледяной речной водой.

Так продолжалось долгих пять лет, пока самый младший брат не окончил школу. С одним из дядей и кузенами уехал искать «лёгкие деньги».

Роза очень долго помнила то незнакомое и необъяснимое для неё ощущение свободы, когда, посмотрев вслед автобусу, вернулась домой и закрыла на засов ворота. Тем же вечером она свела со двора к соседям трёх коров, к ним же пристроила большую часть кур.

Включила радио на полную громкость. Сгребла в мешки всю мужскую одежду, перетащила в сарай матрасы. Единственная дочь Аслана была уверена, что ни к ней, ни к больной матери никто из мужчин семьи не вернётся. По дому девушка двигалась подпрыгивая и притоптывая. Ей казалось, что она танцует.

Мать тихо плакала, глядя на неё.

На следующий день пришла бабушка Наала.

Роза удивилась так, что совсем забыла о приличиях и почтительности. Она не знала как вести себя с бабушками. Глазела, открыв рот, пока та обходила дом, комната за комнатой, что-то шептала, сурово поджимая губы.

От мамы помощи не было. Бедная испуганная Адиля притворилась спящей. Бабушка и над ней постояла, неодобрительно качая головой. Уж эта Аслановская аҧҳәыс2, что с неё возьмёшь! Дом худой и холодный, пустое гнездо, а не дом. Не удивительно, что внуки носа не кажут. Девчонка не убранная. Замызганная толстушка. Уж не молоденькая, замуж давно пора, да кто из своих на неё позариться? И Аслан не озаботился…

Бабушка приходила каждый день, сама доила корову, отпаивала Адилю наваристым куриным бульоном, что-то говорила ей тихим голосом. Роза видела, что маме страшно, но она только кивает в ответ. Цепким взглядом старая женщина следила как Роза убирается в доме, перестилает постель, готовит завтрак себе…, но молчала, никаких поучений.

В конце июля субботним вечером заявился отец. Потоптался нерешительно, как чужой, на пороге. Положил на стол коробку зефира в шоколаде, чем вызвал глухие рыдания у больной жены и вышел из дома.

Вернулся к своим.

Бабушка Наала, погрозив кому-то пальцем, посеменила следом. Роза кинулась к маме. Они проплакали всю ночь, уснув с рассветом.

Девушка пробудилась рано, по привычке отреагировав на настойчивый возмущённый зов коровы. Роза подоила её, сознавая, что это в последний раз. Проснулась мама. Они позавтракали остатками хлеба и парным молоком. Сидели молча на кровати, не зная, что им предпринять. Адиля, легко касаясь, поглаживала дочь по руке.

Время близилось к вечеру, когда в дом с шумом и гамом ворвалась толпа женщин. Роза и не предполагала, что у неё так много родственниц. «Тётушки» быстро разобрались со всей женской одеждой, возмущенно ругаясь в адрес глупого Аслана. Собрали большую сумку, быстрыми взглядами оценивая Розину фигуру.

Вошёл отец, подталкиваемый бабушкой, и сообщил новость. Адиля переезжает в дом бабушки, под её присмотр. Роза едет учиться в Сочи. Учительницей младших классов будет, очень полезно для удачного замужества. Он уже договорился. С испугу Роза решила, что отец договорился о замужестве.

Но тут вмешалась бабушка Наала и всё встало на свои места.

Прощанье получилось скомканным и совсем несердечным, никто из них даже не всплакнул.

Остаток лета Роза училась жить в курортном городе. Стесняясь своей неказистой одежды, хвостом ходила за двоюродными сёстрами, старшими дочерьми одного из отцовских братьев.

Довольно быстро научилась держаться в воде и не визжать, когда подхватывает пенистая волна. Научилась красить ногти и губы, не заглатывать пирожное целиком и не обсуждать громко каждый кадр фильма. Отец приезжал дважды, скупо рассказывал про маму, передавал привет, оставлял пару десяток и отправлялся прогуляться по весёлому ночному городу.

Роза несколько раз пыталась написать маме письмо, передать с отцом, но никак не находила слов изложить все происходящие в её жизни перемены так, чтобы мама не плакала читая. Ведь она-то этого никогда больше не увидит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Никитин Василий Евгеньевич Откровение Небесного Отца

2

Женщина, абхаз.