Домик у Туманного Глаза

– Почему вы помогаете мне? – спросил я.

– Потому что вы не первый, кто приходит сюда с вопросами. Но вы – первый, кто слушает.

– Что случилось с другими?

– Они остались. В лесу. В озере. В стенах.

– А ваша очередь?

Она усмехнулась.

– Моя очередь была в 1947 году. Я выжила… ценой молчания. Но вы… вы не молчите. Вы – трещина в стене. Через вас что-то может войти. Или выйти.

– Вы боитесь меня?

– Нет. Я боюсь того, что вы пробудите.

В полдень я подошёл к зданию старой школы. Оно стояло на окраине города, за железнодорожными путями, которые давно не использовались. Кирпичи покрыты мхом. Окна – заколочены, кроме одного на втором этаже. Там – слабый свет.

Я поднялся по ступеням. Дверь оказалась не заперта.

Внутри – пыль, запах бумаги и затхлости. Лестница скрипела под ногами. На втором этаже – дверь с табличкой: БИБЛИОТЕКА.

Я вошёл.

Эмили стояла у дальней стены, листая огромный том в кожаном переплёте. Комната была странной: не похожей на школьную библиотеку. Скорее – на храм. Полки стояли не рядами, а кругами. В центре – стол, покрытый картами. На стенах – портреты. Люди в старомодной одежде. Все – с одинаковыми глазами. Холодными. Пустыми.

– Ты нашла что-нибудь? – спросил я.

– Больше, чем хотелось бы, – сказала она, не отрываясь от книги.

Я подошёл. На странице – рисунок. Тот же символ: глаз в корнях. Рядом – описание на латыни и английском:

«Oculus Nebulosus – древний очаг, где небесное семя упало в землю человеческого страха. Те, кто слышат зов, приходят добровольно. Их души становятся корнями нового дерева. Их плоть – почвой. Их память – туманом».

– Это безумие, – сказал я.

– Нет. Это ритуал, – ответила Эмили. – Каждые сорок лет лес требует троих. Не для смерти. Для преображения.

– Почему трое?

– Потому что трое – устойчивая форма. Треугольник. Глаз. Семя.

Она показала на карту на столе. Это была не географическая карта. Это была схема леса. С центром – озером Туманного Глаза. От него – лучи, идущие к трём точкам. Одна – домик. Вторая – старая церковь. Третья… мотель, где я остановился.

– Мы уже внутри, – прошептала она.

Мы провели в библиотеке два часа. Эмили читала вслух из старых журналов, дневников, газет.

– В 1932 году – трое членов секты «Сыновья Туманного Глаза» погибли в том же домике. – В 1893 – трое геологов, искавших золото. Исчезли без следа. – В 1853 – трое первопроходцев. Их тела нашли у озера. Все – с открытыми глазами.

– Это не убийства, – сказал я. – Это… посвящения.

– И теперь настала наша очередь.

– Нет. Наша – остановить это.

Она посмотрела на меня.

– Ты всё ещё думаешь, что можешь победить лес?

– Нет. Но я могу сжечь его дотла.

– А Анна? Ты сожжёшь и её?

Я замолчал.

Когда мы вышли из школы, солнце уже клонилось к закату. Небо окрасилось в багровый оттенок, как будто небо истекало кровью. На улице – ни души. Даже Лидия закрыла кафе.

– Пойдём ко мне, – сказал я. – Ночью здесь небезопасно.

– Ты боишься за меня?

– Я боюсь, что ты уйдёшь туда, куда я не смогу последовать.

Она улыбнулась – горько, но искренне.

– Ты уже последовал. Просто ещё не понял.

В мотеле я заварил кофе на примусе. Эмили сидела на кровати, сжимая в руках старую фотографию.

– Это Джейсон, – сказала она. – Мы с ним были близки. Не как брат и сестра. Как… души. Он всегда чувствовал, что за пределами этого мира есть что-то большее. Говорил, что слышит музыку, которой нет.

– Я тоже слышу, – сказал я.

– Что?

– Тишину. Но это не тишина. Это дыхание.

Она подняла на меня глаза.

– Ты думаешь, он страдал?

– Нет. Думаю, он был свободен. В последний момент.

Мы замолчали. За окном – ветер. Впервые за всё время – настоящий ветер. Он шелестел ветвями, как будто лес говорил на языке, который я почти понимал.

– Ты знал Анну? – спросила Эмили.

– Это было… до всего. Она была профессором. Умной. Строгой. Но в её глазах – всегда был свет. Даже когда она читала Лавкрафта. Особенно тогда.

– Почему она пришла сюда?

– Она искала оригинал манускрипта «Некрономикона» – не ту фальшивку, что издают под именем Альхазреда, а настоящий текст, который, по слухам, хранится у потомков Блэквудов.

– И нашла?

– Думаю, да. Но вместо книги… она нашла голос.

Ночью я не спал. Эмили уснула на кровати, свернувшись калачиком. Я сидел у окна, держа в руках кольцо Анны.

Вдруг – стук.

Тихий. Но настойчивый.

Я вышел в коридор.

У двери напротив – мальчик. Лет десяти. В пижаме. Босой.

– Вам что-то нужно? – спросил я.

Он молча протянул мне конверт.

– От кого?

Он не ответил. Просто повернулся и ушёл. Его шаги не скрипели на полу. Как будто он не касался земли.

Я открыл конверт. Внутри – листок, на котором было написано:

Ты можешь увидеть её. Но только если отдашь своё имя. Подумай: что дороже – память или правда?

Я смял письмо. Вернулся в комнату.

Эмили спала. Но на её лбу – свежая царапина. Тонкая, как от ветки.

Я подошёл ближе. На царапине – капля смолы. Тёмной. Липкой. Пахнущей озоном.

Я осторожно снял её пальцем.

Смола была тёплой.

Утром Эмили проснулась с лихорадкой.

– Мне приснилось, – сказала она, дрожа, – что я стою у озера. А из воды выходит Анна. Она говорит: «Скажи ему – не ищи меня. Я уже не та, кем была». И потом… она плачет. Но слёзы – из коры.

– Ты не должна ходить во сне туда, – сказал я.

– Я не ходила. Она пришла ко мне.

Я помог ей встать. Её рука была горячей. На запястье – ещё один символ. Вырезанный не ножом. Самой кожей.

– Лес помечает нас, – прошептала она.

Мы отправились к шерифу. Далтон ждал. За его столом – старик. Высохший, с лицом, как кора. Глаза – мутные, но пронзительные.

– Это мистер Хейзен, – сказал Далтон. – Владелец домика.

– Я не виноват, – сказал Хейзен, не глядя на нас. – Я только сдал его. Как просили.

– Кто просил? – спросил я.

– Не знаю. Пришёл человек. Оставил деньги. Сказал: «Трое приедут. Пусть будут». Я не спрашивал.

– А когда это было?

– В Хэллоуин. Ровно в полночь.

– Кто-то стучал в вашу дверь в полночь? – усмехнулся я.

– Нет. Он уже был внутри. Ждал.

Я посмотрел на Далтона.

– Вы знали?

– Я знал, что это случится. Не когда. Не как. Но знал.