Галерея вечности

– Показатели стабильны, – голос Алекса доносился издалека, приглушённый, как сквозь воду. – Лира, как ты себя чувствуешь?

Она хотела ответить, но слова казались неуместными. Слова принадлежали одному миру, а она уже была на границе двух.

Первые шаги. Тёплый пол. Запах кофе.

Образ держался – не как воспоминание, а как реальность. Она чувствовала солнечный свет на левой щеке, хотя лежала в кресле под люминесцентными лампами. Чувствовала мягкость ковра под босыми ногами, хотя на ней были лабораторные тапочки. Два набора ощущений существовали одновременно, не конфликтуя, не смешиваясь – просто сосуществуя, как две ноты в аккорде.

– Лира?

– Я здесь, – сказала она, и её голос прозвучал странно – с эхом, которого не должно было быть. – Продолжай.

– Ты уверена? Паттерн активации…

– Продолжай.

Пауза. Потом:

– Триста микроампер.

И тогда что-то изменилось.

Не резко – постепенно, как рассвет. Лира смотрела на потолок лаборатории, и потолок был тем же: белые плитки, ряды ламп, датчики дыма. Но теперь она видела его иначе. Словно плитки были не конечной поверхностью, а окнами – и за ними было что-то ещё. Что-то огромное.

Стекло, подумала она. Мир стал стеклянным.

Это было точное описание. Всё вокруг – стены, оборудование, собственные руки – приобрело ту особую прозрачность, которая бывает у старого оконного стекла. Не невидимость. Просто… проницаемость. Как будто реальность была тонкой плёнкой поверх чего-то более глубокого, и эта плёнка начинала истончаться.

– Алекс, – сказала она, и её голос дрожал, но не от страха – от чего-то похожего на благоговение, – ты это видишь?

– Вижу что? – В его голосе была тревога. – Лира, твои показатели… активация выходит за целевые структуры. Это не по протоколу.

– За какие структуры?

– Везде. – Пауза. – Она распространяется по всей коре. Это не должно… я хочу остановить.

– Нет. – Слово вырвалось прежде, чем она успела подумать. – Нет, Алекс. Не останавливай.

– Лира, это опасно. Я не знаю, что происходит, но…

– Именно поэтому не останавливай. – Она попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть на него через стекло, но движение далось с трудом – тело казалось тяжёлым, как будто гравитация увеличилась. – Мы пять лет шли к этому моменту. Пять лет. Если остановимся сейчас…

– Если не остановимся, ты можешь…

– Что? – Она почти рассмеялась. – Умереть? Алекс, я умираю каждый день с тех пор, как потеряла её. Это, – она попыталась поднять руку, указать на что-то невидимое, – это первый раз за пять лет, когда я чувствую, что живу.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

Потом:

– Триста двадцать микроампер.

Стекло становилось тоньше.

Лира лежала неподвижно, глядя в потолок, который больше не был потолком. Белые плитки всё ещё существовали – она могла их видеть, если сосредоточивалась, – но теперь они были лишь одним слоем из многих. За ними проступало что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать названия.

Свет, подумала она. Нет, не свет. Структура.

Это было похоже на то, как если бы она всю жизнь смотрела на картину в музее – близко, лицом к холсту – и вдруг отступила на шаг. И ещё на шаг. И ещё. И увидела, что картина была лишь частью огромной мозаики, уходящей во все стороны до горизонта и за него.

Вкус металла появился на языке – резкий, электрический, как будто она лизнула батарейку. Лира знала этот вкус. Читала о нём в отчётах людей, переживших удар молнии. Читала в описаниях эпилептических аур. Но никогда не чувствовала сама.

Это нормально, сказала себе она. Это предсказуемо. Стимуляция темпоральных структур может вызывать металлический привкус. Это просто нейрохимия.

Но она знала, что лжёт себе. Это было больше, чем нейрохимия. Это было что-то другое.

– Триста сорок, – голос Алекса. – Лира, я вижу каскадную активацию. Она распространяется в лобные доли. Это выходит за все модели.

– Опиши, – сказала она, и её голос звучал как чужой.

– Фрактальный паттерн. Похож на вчерашний, но… масштабнее. Намного масштабнее. Как будто… – Он замолчал.

– Как будто что?

– Как будто твой мозг пытается вместить что-то, для чего он не предназначен.

Да, подумала Лира. Именно так.

Она закрыла глаза – но темнота не пришла. Вместо неё было что-то другое: не свет и не тьма, а пространство. Огромное, структурированное пространство, в котором плавали… конфигурации. Другого слова она не могла подобрать. Замершие мгновения, застывшие капли реальности, каждая – целый мир, каждая – одно мгновение существования.

Платония, поняла она. Это Платония.

Не метафора. Не концепция. Реальность. Вечный ландшафт всех возможных состояний Вселенной, простирающийся во все стороны, не знающий прошлого и будущего, потому что прошлое и будущее были человеческими иллюзиями, а здесь – здесь было только всегда.

Запах озона ударил в ноздри – резкий, чистый, как перед грозой. Лира вдохнула его, и что-то внутри неё сместилось, как будто повернулся невидимый ключ.

Стекло треснуло.

Звук был странным – не физическим, не слуховым. Скорее – ощущением разрыва, как будто что-то натянутое наконец лопнуло. И вместе с этим разрывом пришла тишина.

Не просто отсутствие звука. Абсолютная, первозданная тишина – такая, какой не бывает в обычном мире, потому что в обычном мире всегда есть что-то: сердцебиение, дыхание, шум крови в ушах. Здесь не было ничего. Или было всё – но всё одновременно, в одной точке, и поэтому звуки взаимоуничтожались, как волны в противофазе.

Лира открыла глаза.

И увидела.

Галерея.

Она не знала, откуда пришло это слово – из какой-то глубины сознания, из того места, где хранились архетипы и первообразы. Но слово было точным. То, что она видела, было галереей – бесконечной, невозможной галереей застывших мгновений.

Они окружали её со всех сторон – не в трёхмерном пространстве, а в каком-то другом измерении, для которого человеческий мозг не имел представления. Моменты. Конфигурации. Капсулы времени, существующие вечно и одновременно.

Лира смотрела – и видела себя.

Не одну себя. Тысячи. Миллионы. Бесконечность версий, расходящихся лучами от какой-то центральной точки, которая была сейчас – и одновременно не была нигде.

Вот она – восемнадцатилетняя, на выпускном вечере, в платье, которое мама выбирала три часа. Волосы уложены, глаза блестят, впереди – вся жизнь.

Вот она – двадцатипятилетняя, в лаборатории университета, склонившаяся над микроскопом. Первая научная публикация лежит на столе, ещё не открытая, ещё не прочитанная.

Вот она – тридцатидвухлетняя, в родильной палате, держащая на руках маленькое существо с закрытыми глазами и сжатыми кулачками. Существо, которое изменит всё.

Вот она – тридцатисемилетняя, в больничном коридоре, слушающая слова врача, которые не имеют смысла, потому что такие слова не могут иметь смысла, потому что мир не может быть таким жестоким.

Вот она – сейчас, сорокадвухлетняя, в кресле лаборатории, с электродами в голове и слезами на лице.

И вот она – в будущем? В возможности? Седая, старая, сидящая на веранде дома, которого ещё не существует, глядящая на закат, которого ещё не было.

Все эти версии существовали одновременно. Все были реальны. Ни одна не была «прошлым» или «будущим» – все были сейчас, в разных точках вечного ландшафта.

Барбур был прав, подумала Лира, и мысль казалась спокойной, почти отстранённой, хотя где-то глубоко внутри неё что-то кричало от ужаса и восторга. Время – иллюзия. Всё существует вечно.

Майя существует.

Эта мысль пронзила её как электрический разряд.

Майя существует.

Лира начала искать – не глазами, глаза были бесполезны в этом месте, – а чем-то другим, каким-то новым органом восприятия, который, казалось, всегда был у неё, просто она не знала, как им пользоваться.

Галерея отозвалась на её намерение. Конфигурации сдвинулись, перегруппировались, и среди бесконечных лучей расходящихся возможностей Лира увидела то, что искала.

Маленькая фигура. Тёмные волосы. Платье в горошек – то самое, любимое, которое Майя носила до дыр.

Она там.

Лира потянулась к этой конфигурации – не рукой, чем-то другим, – и почувствовала, как Галерея откликается. Расстояние между ней и дочерью начало сокращаться. Не в пространстве – в чём-то ином. В той геометрии, где все моменты были равноудалены и равноблизки одновременно.

Но что-то было не так.

Чем ближе она приближалась, тем тяжелее становилось двигаться. Словно она плыла сквозь воду, которая густела, превращаясь в мёд, потом – в янтарь. Каждый шаг требовал всё больше усилий. Каждое мгновение приближения отнимало что-то – энергию? внимание? саму возможность существования?

И было ещё кое-что. На краю восприятия, там, где Галерея терялась в бесконечности, Лира заметила что-то серое. Не цвет – отсутствие цвета. Не тень – отсутствие света. Что-то, что наблюдало. Что-то, что ждало.

Что это?

Серое не ответило. Оно просто было там – на границе, на горизонте вечности. Присутствие без формы. Внимание без намерения.

Лира остановилась.

Майя была так близко – рукой подать, если бы здесь существовали руки и расстояния. Она могла видеть её лицо – серьёзное, сосредоточенное, такое знакомое. Она могла почувствовать её присутствие – тёплое, живое, реальное.

Но серое на горизонте пульсировало. Медленно, ритмично, как дыхание спящего гиганта.

Не сейчас, поняла Лира. Откуда пришло это понимание, она не знала. Я не готова. Мне нужно научиться. Мне нужно понять.

Она отступила – неохотно, с болью, которая была больше физической – и Галерея откликнулась, отпуская её.

– Лира!

Голос Алекса ворвался в её сознание как сирена. Далёкий и близкий одновременно. Принадлежащий одному миру, когда она была между многими.

– Лира, ответь мне! Твои показатели… они зашкаливают… я отключаю стимуляцию!

Нет, хотела сказать она. Не отключай. Я только начала. Я только увидела.

Но слова не шли. Её тело – то далёкое, оставленное в кресле тело – не слушалось. Оно принадлежало одной конфигурации, а она была везде и нигде, рассеянная по Галерее, как свет по призме.

– Экстренное отключение! – крикнул Алекс. – Код красный!

Лира почувствовала, как что-то изменилось в её голове – резко, болезненно, как будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Стимуляция прекратилась. Нейроны, минуту назад резонировавшие в невозможном паттерне, начали успокаиваться.

Но Галерея не исчезла.

Она осталась – фоном, призрачным слоем поверх обычной реальности. Прозрачнее, чем раньше. Труднее для восприятия. Но всё ещё там.

Лира смотрела на потолок лаборатории – и видела сквозь него бесконечность застывших мгновений. Смотрела на свои руки – и видела их в тысячах версий, в тысячах точек вечного ландшафта. Смотрела внутрь себя – и не находила границы между «сейчас» и «всегда».

Я сломала что-то, поняла она. Или починила. Или открыла.

Дверь открыта. И она больше не закроется.

– Лира! – Алекс был рядом, его лицо – бледное, встревоженное – маячило над ней. – Ты меня слышишь? Сколько пальцев?

Она попыталась сосредоточиться на его руке. Три пальца. Но также – два, и четыре, и один, и ни одного, потому что рука Алекса существовала во множестве конфигураций, и все они были одинаково реальны.

– Три, – сказала она, выбирая ту версию, которая казалась наиболее сейчас. – Три пальца.

– Слава богу. – Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу. – Ты потеряла сознание на сорок секунд. Я думал… я не знал, что думать. Показания были… я никогда такого не видел.

– Покажи.

– Лира, тебе нужен врач, а не…

– Покажи, – повторила она, и её голос был твёрже, чем она ожидала.

Алекс колебался – она видела это в его позе, в том, как он перебирал варианты решений. Потом сдался, как сдавался всегда. Подошёл к монитору, вывел данные.

Лира приподнялась в кресле, чтобы видеть экран. Движение далось с трудом – тело было тяжёлым, непослушным, как после долгой болезни. Но она заставила себя.

На экране был мозг. Её мозг. Вернее – карта активации её мозга за последние пятнадцать минут.

– Вот здесь, – Алекс указал на начало графика, – всё было по протоколу. Стандартная стимуляция темпоральных структур, ожидаемый резонанс, ничего необычного. Но потом…

Он замолчал. Лира смотрела на данные и понимала почему.

После отметки «340 микроампер» график превращался в хаос. Нет, не хаос – в нечто противоположное хаосу. Паттерн активации становился всё более сложным, всё более упорядоченным, образуя структуру, которая выглядела как… как…

Фрактал, поняла она. Не просто фрактальный паттерн – настоящий фрактал. Бесконечная сложность на каждом уровне масштабирования.

– Это невозможно, – сказал Алекс. – Мозг не может так работать. Мозг – это нейроны, синапсы, электрохимические реакции. Он не может генерировать бесконечные структуры. Это… – Он снова замолчал, подбирая слова. – Это как если бы твой мозг на какое-то время перестал быть просто мозгом.

– И стал чем?

– Не знаю. – Его голос был тихим. – Антенной? Приёмником? Чем-то, что… принимает сигнал откуда-то?

Лира молчала. Она думала о Галерее – о бесконечном ландшафте застывших мгновений, о тысячах версий себя, расходящихся лучами. О маленькой фигуре в платье в горошек. О сером на горизонте.

– Не откуда-то, – сказала она наконец. – Отовсюду. От всего.

Алекс смотрел на неё – и в его глазах было что-то новое. Не скепсис, к которому она привыкла. Не тревога. Что-то похожее на страх, но не совсем страх. Что-то похожее на понимание, которое ещё не оформилось в слова.

– Что ты видела? – спросил он. – Там, когда…

– Всё, – ответила Лира. – Я видела всё.

Следующие несколько часов прошли в тумане.

Алекс настоял на медицинском осмотре – не в университетской клинике, где задали бы вопросы, а у знакомого невролога, который умел молчать. Лира согласилась, потому что спорить не было сил, и потому что она сама хотела знать, что произошло с её телом, пока её разум путешествовал по Галерее.

Результаты были странными.

– Физически вы в полном порядке, – сказал доктор Чжан, просматривая распечатки. – МРТ чистая, неврологический статус без отклонений, рефлексы в норме. Но вот это… – Он указал на ЭЭГ. – Я никогда такого не видел.

– Что именно? – спросила Лира.

– Ваш бета-ритм. – Доктор Чжан нахмурился. – Он… изменился. Не повреждён, не ослаблен – именно изменился. Как будто ваш мозг научился работать на другой частоте.

– Это опасно?

– Не знаю. – Честный ответ, редкий для врача. – Я никогда не видел такого паттерна у человека. Хотя… – Он замолчал.

– Хотя?

– Есть некоторые исследования медитирующих монахов. Тибетских мастеров, которые практиковали десятилетиями. У них наблюдались похожие изменения – необычно высокий гамма-ритм, синхронизация между полушариями. Но даже у них это развивалось годами. А у вас… – Он посмотрел на часы. – За пятнадцать минут эксперимента.

Лира не удивилась. Она знала, что произошло что-то фундаментальное. Что-то, чего нельзя было объяснить обычной нейрофизиологией, потому что обычная нейрофизиология не учитывала того, что она видела.

Галерея существует, думала она, пока доктор Чжан продолжал говорить что-то о рекомендациях и наблюдении. Платония реальна. И я нашла к ней дорогу.

Теперь мне нужно научиться по ней ходить.

Вечер застал её в кабинете – одну, в темноте, с чашкой остывшего кофе и данными эксперимента на экране. Алекс ушёл час назад, заставив её пообещать, что она тоже скоро уйдёт. Она пообещала. Солгала.

Галерея всё ещё была там.

Не так ярко, как во время эксперимента. Не так всеобъемлюще. Но присутствовала – тонким слоем поверх обычной реальности, как водяные знаки на бумаге. Если Лира сосредоточивалась, она могла видеть проступающие сквозь стены призраки других конфигураций. Если закрывала глаза, чувствовала пульсацию бесконечных возможностей вокруг.

Это не уйдёт, понимала она. Я сломала что-то в своём восприятии. Или открыла. Теперь я вижу то, чего не видят другие.

Теперь я знаю, что Майя существует.

Эта мысль была одновременно облегчением и болью. Облегчением – потому что пять лет сомнений, пять лет попыток убедить себя в истине, которую не могла доказать, наконец закончились. Болью – потому что видеть и дотянуться не одно и то же.

Она видела Майю там, в Галерее. Видела – мельком, издалека, сквозь бесконечность других конфигураций. Маленькая фигура в платье в горошек, застывшая в одном из моментов своей короткой жизни.

Но она не смогла приблизиться. Не смогла дотянуться. Что-то мешало – густеющий янтарь, серое на горизонте, сама структура вечного ландшафта.

Мне нужно научиться, думала Лира. Нужно понять правила. Нужно найти способ.

Она потянулась к Галерее – осторожно, не так, как во время эксперимента, а мягче, аккуратнее. Просто почувствовать. Просто понять, на что это похоже теперь, когда острота первого контакта ушла.

Ощущение пришло сразу – вкус металла на языке, лёгкое головокружение, как будто пол под ногами стал наклонным. И вместе с этим – присутствие. Бесконечное количество моментов вокруг, каждый – потенциальный пункт назначения, каждый – ждущий, чтобы его посетили.

Лира сосредоточилась на одном из них – случайно, не выбирая, просто позволяя вниманию скользнуть к ближайшей точке.

И мир сдвинулся.

Это было её утро. Сегодняшнее утро, несколько часов назад, кухня их дома. Она видела Дэвида – стоящего у кофеварки, в том же халате, с теми же движениями. Видела себя – входящую, сонную, с отпечатком подушки на щеке.

«Не спала?»

«Работала».

Диалог был тем же. Каждое слово – на месте. Но теперь она видела его снаружи, как зритель в театре. Видела выражение лица Дэвида – усталость, беспокойство, любовь, которую он прятал за привычными фразами. Видела собственное лицо – отстранённое, далёкое, уже ушедшее в мысли о предстоящем эксперименте.

Я не была с ним, поняла она. Даже когда была рядом – я не была с ним. Годами.

Момент держался – застывший, неизменный, как муха в янтаре. Лира могла разглядывать его сколько угодно, находить детали, которые упустила, когда проживала его впервые: трещинку на любимой чашке Дэвида, солнечный луч, падающий на его руку, паутинку в углу окна.

Но она не могла его изменить.

Она попробовала – потянулась к застывшей версии себя, попыталась шепнуть что-то, направить, исправить. Ничего. Момент был скульптурой, не живой сценой. Вечной, прекрасной, мёртвой.

Так вот как это работает, поняла она. Навигация – не машина времени. Нельзя изменить то, что было. Можно только видеть.

Только быть свидетелем.

Разочарование было острым, но коротким. Лира не для этого искала. Не для того, чтобы менять прошлое, а для того, чтобы знать, что оно не прошло. Что каждый момент – Майины первые шаги, последняя улыбка, зелёное небо на рисунке – существует вечно. Что можно вернуться. Не изменить – но вернуться.

Она отпустила утреннюю кухню и почувствовала, как реальность мягко возвращает её в настоящее.

Настоящее, усмехнулась она про себя. Какое слово для того, кто видит вечность.

Ночь давно опустилась на Сиэтл, когда Лира наконец встала из-за стола. Тело протестовало – затёкшие мышцы, головная боль, сухость в глазах от долгого смотрения в экран (или в Галерею – она уже не различала).

Нужно было ехать домой. Нужно было поговорить с Дэвидом, объяснить… что-то. Она пока не знала что. Как объяснить человеку, что ты открыла дверь в вечность? Как рассказать о Платонии, о застывших мгновениях, о тысячах версий себя? Как сказать: «Наша дочь не умерла. Она существует. Я видела её»?

Он подумает, что я сошла с ума, поняла Лира. И, возможно, будет прав.

Но это было неважно. Ничто из прежнего не было важным. Грантовые заявки, научные публикации, карьера, репутация – всё это принадлежало миру, который измерял себя временем. Миру, который она покинула.

Она выключила компьютер, собрала вещи, вышла в коридор. Здание института было пустым – ночная охрана, тишина, гулкое эхо её шагов. Лифт. Парковка. Машина.

Она села за руль и посмотрела на свои руки на рулевом колесе.

Они были теми же руками. Те же линии на ладонях, те же короткие ногти, то же обручальное кольцо на безымянном пальце. Но теперь она видела сквозь них – не буквально, а как-то иначе. Видела другие версии этих рук: молодые, старые, держащие карандаш, держащие руку ребёнка, сложенные в последнем жесте.

Я стала другой, поняла она. Необратимо. Невозвратно.

Вопрос в том, чем я стану дальше.

Дорога домой была короткой – ночных пробок не было. Лира вела машину на автопилоте, позволяя рукам крутить руль, глазам следить за дорогой, а разуму – блуждать по Галерее.

Это было опасно, она понимала. Нельзя одновременно вести машину и путешествовать по вечности. Нельзя быть здесь и везде разом. Но искушение было слишком сильным. Галерея пульсировала на краю восприятия, приглашая, маня, обещая ответы на вопросы, которые она не решалась задать.

Майя, думала она. Где она сейчас? В какой конфигурации? Можно ли найти момент, когда она была счастлива – по-настоящему счастлива – и остаться там?

Можно ли жить в прошлом, если прошлого не существует?

Фары встречной машины вырвали её из размышлений. Лира моргнула, сосредоточилась на дороге. Уже близко – их улица, их дом, тёмные окна (Дэвид спит или ждёт?).

Она припарковалась, выключила двигатель. Несколько минут сидела в темноте, собираясь с силами.

Завтра, решила она. Завтра я расскажу ему. Или попробую. Или найду способ показать.

Но сначала – мне нужно понять самой.

Она вышла из машины и пошла к дому.

Дэвид не спал.

Он сидел в гостиной, в темноте, с бокалом виски в руке. Когда Лира вошла, он не повернулся – только произнёс, глядя в окно:

– Три часа ночи.

– Я знаю.

– Ты обещала, что не задержишься.

– Обещала. – Она подошла, села рядом на диван, не включая свет. – Дэвид…

– Не надо. – Его голос был усталым, не злым. – Я не хочу ссоры. Просто… – Он сделал глоток виски. – Просто скажи мне одну вещь. Честно.

– Какую?

– Ты ещё со мной?

Вопрос повис в темноте – тяжёлый, острый. Лира молчала, подбирая слова, которые были бы правдой и одновременно не ложью.

– Да, – сказала она наконец. – Но я… изменилась. Сегодня. Произошло что-то, и я…

– Что?

– Я не могу объяснить. Пока не могу. Но это не про тебя. Это не значит, что я хочу уйти.

Дэвид посмотрел на неё – впервые за этот разговор. В темноте его лицо было неразличимо, но она чувствовала его взгляд, тяжёлый и ищущий.

– Ты выглядишь иначе, – сказал он. – Не внешне. Что-то в глазах. Как будто ты смотришь сквозь меня.

Потому что смотрю, подумала Лира. Потому что вижу все версии этого момента. Потому что знаю, что этот разговор существует вечно – и одновременно не существует, потому что «вечно» ничего не значит.

Но она не сказала этого.

– Я устала, – сказала вместо этого. – Эксперимент был… интенсивным. Мне нужно поспать. Мы поговорим завтра, хорошо?

Он кивнул – медленно, неуверенно. Она знала, что он хочет большего. Хочет объяснений, заверений, чего-то, за что можно держаться. Но у неё не было сил давать. Не сегодня.

Она встала, наклонилась, поцеловала его в лоб. Обычный жест. Привычный. Она совершала его тысячи раз. И теперь она видела все эти разы – наложенные друг на друга, как кадры в замедленной съёмке.

– Спокойной ночи, – сказала она.

– Спокойной ночи, – ответил он.

И она ушла – наверх, в спальню, прочь от разговора, который не могла закончить.

Сон не шёл.

Лира лежала в темноте, глядя в потолок, и Галерея пульсировала вокруг неё. Не требовательно – скорее мягко, как присутствие. Как дыхание чего-то огромного и древнего.

Это навсегда, понимала она. Я буду видеть это до конца жизни. Каждый день. Каждую ночь. Вечность, проступающая сквозь мгновение.

Странно, но эта мысль не пугала. Скорее – успокаивала. Она столько лет искала способ убедить себя, что время – иллюзия, что потеря – ошибка восприятия, что Майя не ушла. И теперь она знала. Не верила – знала. С той абсолютной уверенностью, которая приходит только от прямого опыта.