Галерея вечности

– Это требует невероятной детализации.

– Да. И это объясняет, почему яркие моменты легче найти. – Лира посмотрела на фотографию Майи. – Сильные эмоции закрепляют телесную память. Когда что-то важное происходит, мы запоминаем не только событие – мы запоминаем, как наше тело это переживало. Каждую деталь.

– Значит, моменты с Майей…

– Должны быть доступнее, чем другие. – Лира кивнула. – Потому что я помню их всем телом. Каждый раз, когда держала её на руках, каждый раз, когда слышала её смех – это записано глубже, чем обычные воспоминания.

– Ты хочешь попробовать?

Лира молчала. Она хотела – боже, как она хотела. Найти Майю в Галерее, быть рядом с ней, пусть даже как наблюдатель. Это было всё, о чём она мечтала пять лет.

Но.

– Не сейчас, – сказала она. – Я ещё не готова. Слишком много может пойти не так. – Она посмотрела на Алекса. – Мне нужно больше практики. Больше контроля. Когда я пойду к ней – я хочу быть уверена, что смогу остаться. Что меня не выбросит в какой-нибудь чужой момент. Что я найду именно то, что ищу.

– Это… разумно.

– Это трудно. – Она усмехнулась. – Знать, что она там, и не идти. Но я ждала пять лет. Могу подождать ещё немного.

За окном небо начинало светлеть. Ночь уходила, утро приближалось. Обычный мир продолжал свой обычный ход, не замечая, что где-то рядом, за тонкой плёнкой восприятия, существовала вечность.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал Алекс. – По-настоящему. Не в больнице – дома.

– Знаю.

– И поговорить с Дэвидом.

Лира вздрогнула. Она не думала о Дэвиде – не по-настоящему – с тех пор, как проснулась в больнице. Всё её внимание было поглощено Галереей, навигацией, поиском Майи. А он ждал. Волновался. Не понимал, что происходит.

Ещё одна вещь, которую я делаю неправильно, подумала она. Ещё одна стена, которую строю.

– Да, – сказала она вслух. – Мне нужно поговорить с Дэвидом.

Дорога домой была странной.

Лира вела машину на автопилоте, позволяя рукам и ногам делать привычную работу, а разуму – блуждать. Галерея пульсировала на краю восприятия, но теперь это было почти уютно. Как шум прибоя для жителя побережья – постоянный, но не мешающий.

Она думала о том, что узнала за эту ночь.

Навигация работала через телесную память. Точность требовала специфичности. Сильные эмоции закрепляли детали. Всё это имело смысл – не только интуитивно, но и научно. Соматосенсорная кора, гиппокамп, связи между эпизодической и процедурной памятью. Она могла бы написать статью. Если бы кто-нибудь поверил.

Но это не главное, понимала она. Главное – что я могу найти её. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Когда буду готова.

Дом встретил её тишиной. Дэвид, наверное, ушёл на работу – или нет? Который час? Она посмотрела на часы и с удивлением обнаружила, что ещё только семь утра. Слишком рано для работы.

Она нашла его на кухне – сидящего за столом с чашкой кофе и телефоном в руке. Когда она вошла, он поднял голову, и на его лице было выражение, которое она видела слишком часто за последние годы. Смесь облегчения и усталости.

– Алекс позвонил вчера, – сказал он. – Сказал, что ты в больнице. Я приехал, но тебя уже увезли на обследование. Потом мне сказали, что ты в порядке, но хочешь остаться на ночь.

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Лира. – Его голос был ровным, но что-то в нём дрогнуло. – Моя жена потеряла сознание во время эксперимента и провела ночь в больнице. Ты думаешь, я не беспокоился?

– Я…

– Нет. – Он поднял руку. – Не надо объяснений. Не сейчас. Я просто хочу знать одну вещь. – Он встал, подошёл к ней. – Что происходит, Лира? По-настоящему. Не «эксперимент», не «исследование». Что ты делаешь?

Она смотрела на него – на этого человека, который был рядом пятнадцать лет, который потерял дочь вместе с ней, который остался, когда мог бы уйти. И впервые за долгое время она видела его по-настоящему. Не как фон своей жизни, не как часть ежедневной рутины. Как человека.

Он заслуживает правды, подумала она. Или хотя бы попытки.

– Я нашла её, – сказала Лира.

– Нашла кого?

– Майю.

Тишина. Долгая, тяжёлая. На лице Дэвида что-то изменилось – не выражение, а что-то глубже. Как будто земля под ногами сдвинулась.

– Что ты имеешь в виду? – Его голос был хриплым.

– Я… – Лира замолчала. Как объяснить? С чего начать? – Эксперимент, над которым я работала все эти годы. Он… сработал. Не так, как я ожидала. Лучше. Или хуже. Я не уверена.

– Лира, ты меня пугаешь.

– Я знаю. – Она села за стол, напротив него. – Дэвид, то, что я сейчас скажу, будет звучать безумно. Но это правда. Я видела её. Не в воспоминаниях, не в снах. По-настоящему.

И она рассказала. Всё. Галерея, Платония, застывшие мгновения. Тысячи версий себя, расходящиеся лучами. Маленькая фигура в платье в горошек – нет, в звёздочку, она перепутала в первый раз. Серое на горизонте. Правила навигации, телесная память, координаты.

Дэвид слушал молча. Его лицо было неподвижным, но Лира видела, как меняются его глаза – от недоверия к чему-то другому, чему она не могла дать название.

Когда она закончила, он долго молчал.

– Ты хочешь, чтобы я в это поверил, – сказал он наконец.

– Я хочу, чтобы ты понял.

– Это не одно и то же.

– Знаю. – Лира протянула руку через стол, коснулась его ладони. – Я не прошу тебя верить. Я прошу тебя… подождать. Дать мне время разобраться в том, что произошло. И, может быть… – Она замолчала.

– Может быть, что?

– Может быть, однажды я смогу тебе показать.

Он смотрел на неё – долго, пристально. И в его глазах Лира видела то, чего не видела годами. Не раздражение, не усталость, не тот особый вид смирения, который бывает у людей, давно переставших надеяться.

Страх. Но не только страх.

Надежда.

– Наша дочь, – сказал он. Голос дрогнул. – Ты говоришь, что она… что она всё ещё существует?

– Да. – Лира сжала его руку. – Не так, как мы привыкли думать о существовании. Не здесь, не сейчас. Но… да. Каждый момент её жизни – первые шаги, последний рисунок, всё между ними – это существует. Вечно. И я могу к этому… добраться.

– Как?

– Я ещё учусь. – Она усмехнулась. – Сегодня ночью я три раза промахнулась. Попала в своё детство, в чужую операционную, в нашу первую ссору. Но я учусь. И когда научусь…

– Ты пойдёшь к ней.

– Да.

Дэвид молчал. Потом медленно, осторожно накрыл её руку своей – обеими руками, как будто боялся, что она исчезнет.

– Я не понимаю, – сказал он. – Не понимаю ничего из того, что ты сказала. Но… – Он сглотнул. – Если есть хоть малейший шанс, что это правда. Что она… что я снова смогу её увидеть…

– Ты сможешь, – сказала Лира. И впервые за пять лет она верила в то, что говорила. – Я найду способ. Обещаю.

Остаток утра прошёл в странном спокойствии.

Лира приняла душ, переоделась, съела что-то – впервые за долгое время еда имела вкус. Дэвид ушёл на работу, но его прощальный взгляд был другим, чем обычно. В нём было что-то новое. Что-то, что Лира не видела с тех пор, как Майя заболела.

Он начинает верить, подумала она. Или начинает надеяться. Не знаю, что хуже, если я ошибаюсь.

Но она не ошибалась. Она это знала – той особой уверенностью, которая приходит только от прямого опыта. Галерея была реальной. Моменты существовали. Навигация работала.

Вопрос был только в том, как сделать её достаточно точной.

Лира села за стол в своём домашнем кабинете – маленькой комнате, которая когда-то была детской, а теперь служила хранилищем для книг и бумаг. Она не любила здесь работать – слишком много воспоминаний в стенах. Но сегодня это казалось правильным.

Если я хочу найти Майю, думала она, мне нужно понять, как работает телесная память. Какие ощущения уникальны для каждого момента. Как отделить одно от другого.

Она закрыла глаза. Галерея тут же откликнулась – мягкая, приглашающая, готовая принять.

Не сейчас, сказала она себе. Сначала – теория. Потом – практика.

Но Галерея не отступала. Она пульсировала на краю сознания, и сквозь неё – сквозь бесконечность конфигураций – проступало что-то знакомое.

Эта комната, поняла Лира. Галерея показывает мне эту комнату.

Не нынешнюю – другую. Ту, какой она была раньше, когда была детской. Розовые стены, которые они с Дэвидом красили, когда узнали, что будет девочка. Кроватка у окна. Мобиль с бабочками, который Майя любила так сильно, что засыпала, только глядя на него.

Я здесь, поняла Лира. Физически. В той же комнате, в том же пространстве. Только время другое.

И без особого усилия – без намерения, без попытки – она соскользнула.

Розовые стены.

Лира стояла посреди детской – той детской, которой не было уже много лет. Всё было на месте: кроватка, мобиль, пеленальный столик с запасом подгузников. Запах детской присыпки и чего-то молочного. Свет из окна – мягкий, утренний.

Это не промах, поняла она. Это я здесь была. Физически. И Галерея откликнулась на моё присутствие.

Она огляделась, впитывая детали. Часы на стене показывали десять утра. Календарь – март, но какого года? На столе лежала книга – «Что ожидать в первый год». Значит, Майе меньше года.

Где я сама? – подумала Лира. Где версия меня из этого момента?

И тогда она услышала – из соседней комнаты – свой собственный голос. Поющий. Колыбельную.

Лира двинулась – или что-то, что заменяло движение в этом безвременном месте – к двери. Выглянула в коридор.

Она-прошлая сидела в кресле-качалке – том самом, которое они купили специально для кормления. На руках у неё была Майя – крошечная, завёрнутая в белое одеяло. Она не спала. Смотрела на маму широко открытыми глазами, и на её лице было выражение абсолютной сосредоточенности.

Она слушает, поняла Лира-настоящая. Слушает мой голос. Изучает.

И она вспомнила этот момент. Не как воспоминание – как физическое ощущение. Вес ребёнка на руках. Тепло маленького тела. Запах молока и детской кожи. Ритм покачивания. Слова колыбельной, которые приходили сами, без усилия.

Вот они, поняла она. Координаты. Вот что делает этот момент уникальным.

Не розовые стены, не время на часах, не книга на столе. Вес. Тепло. Запах. Ритм. Физические ощущения, записанные в теле так глубоко, что даже годы спустя она могла их воспроизвести.

Лира смотрела на себя-прошлую и на дочь – живую, дышащую, смотрящую на мир с тем особым любопытством, которое бывает только у младенцев. И что-то внутри неё ломалось – не в плохом смысле, а как плотина, сдерживающая воду.

Ты здесь, думала она. Ты всегда была здесь. Я просто не знала, как найти.

Момент начал растворяться – медленно, как утренний туман. Лира не сопротивлялась. Она знала, что вернётся. Знала, что теперь, когда она поняла систему, дорога назад будет всегда.

Реальность мягко приняла её обратно.

Кабинет. Бывшая детская. Настоящее.

Лира открыла глаза и обнаружила, что плачет. Слёзы текли по щекам, капали на рубашку. Она не пыталась их остановить.

Я поняла, думала она. Наконец-то поняла.

Координаты – это тело. Не место, не время, не эмоции. Физические ощущения, уникальные для каждого момента. Вес ребёнка на руках. Боль пореза. Напряжение в плечах во время ссоры. Каждый момент имел свою сигнатуру, свой отпечаток в телесной памяти.

И если она хотела найти Майю – по-настоящему найти, целенаправленно – ей нужно было вспомнить не моменты, а ощущения. Не «первые шаги», а как она стояла, когда смотрела на них. Не «последний рисунок», а как держала в руках листок с зелёным небом.

Это возможно, поняла она. Трудно, но возможно. Я помню. Моё тело помнит.

Она встала, вытерла лицо. За окном был обычный день – серое небо, голые деревья, машины на улице. Обычный мир, не знающий о вечности за своими пределами.

Завтра, решила Лира. Завтра я начну по-настоящему. Составлю список моментов, которые хочу найти. Вспомню телесные ощущения для каждого. И пойду.

К ней.

Она посмотрела на стену – ту, которая раньше была розовой, а теперь была бежевой. Сквозь неё, призрачным слоем, проступала другая стена. Другое время.

Ты там, подумала она. И я иду.

Вечер принёс с собой усталость – глубокую, всепоглощающую, какой Лира не чувствовала давно. Тело требовало отдыха, и даже Галерея, казалось, притихла, давая ей передышку.

Дэвид вернулся с работы раньше обычного – волновался, наверное. Они ужинали вместе, почти молча, но это было другое молчание. Не пустое, не отчуждённое. Молчание людей, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

– Ты что-нибудь нашла? – спросил он перед сном.

– Да. – Лира лежала в кровати, глядя в потолок. – Я поняла, как это работает. Или начала понимать.

– И?

– И завтра я попробую по-настоящему. Найти её.

Он ничего не сказал. Просто взял её за руку и держал – долго, крепко, как будто боялся отпустить.

– Я хочу пойти с тобой, – сказал он наконец.

– Не знаю, возможно ли это.

– Но ты узнаешь?

– Узнаю. – Она повернулась к нему. – Обещаю.

Он кивнул. И впервые за долгое время они уснули, держась за руки.

Галерея ждала. Вечность была терпелива.

Сон пришёл странный – не совсем сон, не совсем явь. Лира скользила по краю Галереи, не погружаясь глубоко, просто касаясь поверхности вечности.

И в этом полусне она видела её – Майю. Не в конкретном моменте, а как… присутствие. Свет среди бесконечных конфигураций. Тепло в холодной геометрии вневременного ландшафта.

Я иду, думала Лира. Я учусь. Скоро.

И откуда-то – из глубины Галереи или из собственного подсознания – пришёл ответ. Не слова, а ощущение. Тепло. Принятие.

Я жду.

Лира проснулась с рассветом. За окном – первые лучи солнца, редкого для декабрьского Сиэтла. Галерея пульсировала мягко, привычно.

Сегодня, решила она. Сегодня я начну.

И она начала.

Глава 4: Рождение

Утро началось с ритуала.

Лира сидела на полу своего кабинета – бывшей детской – скрестив ноги, закрыв глаза. Не медитация в традиционном смысле. Что-то другое. Что-то, чему она училась последние три дня, с тех пор как поняла принцип координат.

Тело помнит.

Она начинала с малого: вызывала ощущения, которые знала хорошо. Холод металлической ручки двери. Тепло чашки с кофе в ладонях. Шершавость ковра под босыми ногами. Каждое ощущение – якорь. Каждый якорь – потенциальные координаты.

Галерея откликалась. Мягко, послушно, как хорошо выдрессированное животное. Три дня назад она была дикой, непредсказуемой. Теперь – почти ручной. Почти.

Контроль, думала Лира, чувствуя, как призрачные конфигурации колышутся на краю восприятия. Всё дело в контроле. Не подавлять, не сопротивляться. Направлять.

Она открыла глаза. Комната была обычной – бежевые стены, стол, книжные полки. Но сквозь неё, как всегда, проступало что-то другое. Розовые стены прошлого. Кроватка у окна. Мобиль с бабочками.

Скоро, сказала она себе. Сегодня.

Сегодня она пойдёт к Майе. По-настоящему. Не случайно, как в ту ночь, когда соскользнула в момент с колыбельной. Целенаправленно. К конкретному моменту, который выбрала заранее.

К моменту рождения.

Выбор был непростым.

За три дня Лира составила список – моменты, которые помнила лучше всего. Первые шаги. Первое слово. Первый день рождения с настоящим тортом и свечкой, которую Майя пыталась съесть вместо того, чтобы задуть. Последний Новый год, когда они смотрели фейерверк с балкона. Последний рисунок с зелёным небом.

Каждый момент она разложила на составляющие – телесные ощущения, которые помнила. Некоторые были яркими, детальными. Другие – размытыми, неопределёнными. Лира быстро поняла закономерность: чем сильнее эмоция в момент события, тем чётче телесная память.

Рождение было самым ярким.

Двенадцать часов схваток. Боль, которую она не могла описать словами, только телом. Пот, кровь, крики, которые, казалось, принадлежали кому-то другому. И потом – облегчение, такое абсолютное, что оно ощущалось как физический удар. И первый крик ребёнка. И маленькое тело на груди – тёплое, мокрое, живое.

Это я не забуду никогда, подумала Лира. Тело не забудет.

Она провела пальцами по списку, остановилась на первой строке. «Рождение. 14 марта, 3:47 утра. Родильная палата, Сиэтлский медицинский центр».

Координаты известны. Тело помнит. Осталось только пойти.

Дэвид ушёл на работу два часа назад, но его беспокойство осталось – витало в воздухе, как запах его утреннего кофе.

«Будь осторожна», – сказал он перед уходом. Простые слова, но в них было столько всего. Страх. Надежда. Любовь, которую он не умел выражать иначе.

«Буду», – ответила она. И впервые за долгое время это была правда.

Теперь она сидела одна в тишине дома, готовясь к путешествию, которое не имело аналогов в человеческом опыте. Никаких приборов, никакого оборудования. Только она, её тело и бесконечность, ждущая за гранью восприятия.

Алекс сказал бы, что это ненаучно, подумала она с лёгкой улыбкой. Эксперимент без контрольной группы, без двойного слепого, без воспроизводимости.

Но Алекс сам видел данные. Видел паттерны активации, которые не укладывались ни в какие модели. И, кажется, начинал понимать, что некоторые вещи выходят за рамки привычной науки.

Лира встала, прошлась по комнате. Нужно было двигаться, чувствовать тело, прежде чем отправить его – или часть его – в место, которое не существовало в обычном смысле слова.

Хорошо, решила она. Пора.

Она села в кресло – то самое кресло-качалку, которое они когда-то купили для кормления. Оно стояло в углу кабинета, единственный предмет из детской, который она не убрала. Не смогла.

Кресло качнулось под её весом. Знакомое движение, знакомый скрип. Сколько раз она сидела здесь с Майей на руках? Сотни? Тысячи?

Достаточно, подумала она. Начнём.

Первый этап – расслабление.

Лира закрыла глаза и позволила телу обмякнуть. Плечи опустились, челюсть расслабилась, дыхание стало глубже. Это было похоже на медитацию, но с другой целью. Не успокоение ума, а настройка тела.

Галерея тут же откликнулась – мягкая золотистая пульсация на краю сознания. Лира не торопилась входить. Сначала – якоря.

Родильная палата, думала она. Не место – ощущения.

Она начала вспоминать.

Спина. Кушетка под ней была жёсткой, обтянутой каким-то медицинским пластиком. Она лежала на спине, колени согнуты, ноги разведены. Поза унизительная, но в тот момент ей было всё равно. Боль стирала всё остальное.

Руки. Левая сжимала металлический поручень кровати – холодный, гладкий. Правая – руку Дэвида. Его пальцы были тёплыми, чуть влажными от пота. Он держал её крепко, почти до боли.

Так, подумала Лира. Хорошо. Дальше.

Запах. Антисептик – резкий, химический. Под ним – что-то более органическое. Пот. Кровь. Амниотическая жидкость. Запахи, которые в любой другой ситуации вызвали бы отвращение. Но тогда они означали одно: жизнь. Новая жизнь, прокладывающая себе путь в мир.

Звуки. Голос акушерки – профессионально-спокойный, ритмичный: «Тужьтесь… хорошо… ещё раз…» Писк мониторов. Её собственные стоны, переходящие в крики. И потом – тишина. Долгая, страшная секунда тишины. А потом – первый крик.

Температура. Жарко. Невыносимо жарко, хотя в палате работал кондиционер. Пот стекал по лбу, заливал глаза. Кто-то промокнул её лицо полотенцем – грубым, больничным, но прохладным.

Достаточно, поняла Лира. У меня достаточно координат.

Она позволила себе погрузиться глубже – и почувствовала, как Галерея принимает её, как вода принимает камень. Плавно, неизбежно.

Мир вокруг начал меняться.

Переход был другим, чем раньше.

Не хаотичное падение, не судорожное скольжение между случайными конфигурациями. Это было направленное движение – словно она плыла по течению, которое сама создала. Золотистая вязкость Галереи обтекала её, направляя к цели.

Образы проявлялись постепенно.

Сначала – свет. Не обычный свет, а что-то более плотное, почти осязаемое. Золотистый, тёплый, как мёд. Он заполнял пространство, которое ещё не обрело форму.

Потом – звук. Низкий гул на грани слышимости, похожий на колыбельную без слов. Лира не сразу поняла, что это такое. Потом поняла: это был тон момента. Его частота. Его вибрация в структуре вечности.

Каждый момент имеет свой звук, отметила она. Это можно использовать. Искать по звучанию.

И наконец – место.

Родильная палата материализовалась вокруг неё, как фотография, проявляющаяся в реактиве. Стены. Оборудование. Люди.

Люди.

Лира стояла в углу – или присутствовала, здесь это было одно и то же – и смотрела на сцену, которую помнила и которую не помнила одновременно. Потому что память – это одно. А быть там – совсем другое.

Кушетка. На ней – она сама, двенадцать лет назад.

Лира-прошлая выглядела измождённой. Волосы прилипли к потному лбу, лицо бледное, под глазами – тёмные круги. Она только что прошла через двенадцать часов ада. И на её лице было выражение, которое Лира-настоящая не ожидала увидеть.

Не облегчение. Не радость. Страх.

Я боялась, вспомнила она. Боялась, что что-то пойдёт не так. Что ребёнок не закричит. Что я не справлюсь.

Рядом с кушеткой стоял Дэвид – молодой, без седины в волосах, без морщин усталости вокруг глаз. Его рука всё ещё держала руку жены. Его лицо было бледным, почти белым.

Он тоже боялся, поняла Лира. Мы оба боялись. И никогда об этом не говорили.

Акушерка – полная женщина в зелёном халате – застыла в полудвижении, руки протянуты к чему-то между ног роженицы. К кому-то.

И этот кто-то был там.

Майя.

Новорождённая Майя – крошечная, покрытая слизью и кровью, с пуповиной, ещё не перерезанной. Она была красной, сморщенной, похожей на инопланетное существо больше, чем на человека.

И она была живой.

Лира подошла ближе – или что-то, что заменяло приближение в этом безвременном месте. Она хотела видеть. Хотела запомнить каждую деталь.

Маленькие кулачки – сжатые, как будто Майя готовилась драться с миром, в который только что пришла. Нахмуренный лоб – серьёзный, сосредоточенный. И глаза…

Глаза были открыты.

Не широко – узкими щёлочками, как бывает у новорождённых. Но они были открыты. И они двигались. Медленно, неуверенно, пытаясь сфокусироваться на чём-то, что ещё не научились видеть.

Она не плачет, заметила Лира. В моей памяти – она кричала. Но сейчас… она не плачет.