Тайна Золотого Клёна. Уютный детектив

Она решила задать вопрос прямо, но осторожно.

– Вы рассказали мне это… чтобы я вам поверила?

Михаил улыбнулся, но улыбка была грустной.

– Я рассказал тебе это, Анна, потому что ты имеешь право знать, с кем связалась. Ты доверила мне свою находку, свою тайну. А моя жизнь до Осеннего Приюта – это часть меня. Не самая светлая. Я не святой. Я человек, который потерпел поражение в большой игре и сбежал с поля боя. Некоторые назвали бы это трусостью.

– Я назвала бы это сохранением себя, – тихо, но твёрдо сказала Анна.

Он взглянул на неё с удивлением, затем с благодарностью.

– Спасибо. Но суть не в этом. Суть в том, что я понимаю ценность вещей, которые нельзя измерить деньгами или отчётом. Этот Золотой Клён, если он существует… он, наверное, из таких вещей. И я хочу найти его не для того, чтобы присвоить или продать. А чтобы… доказать себе, что такие вещи ещё существуют. Что не всё в этом мире сводится к выгоде и разрушению.

В его словах звучала такая искренняя, выстраданная боль, что сомнения Анны начали таять. Он не играл. Он был настоящим. Сломленным, но не сдавшимся. Искателем, потерявшим одну цель и нашедшим другую.

– А вы не боитесь, – спросила она, – что эта история повторится? Что найденное сокровище привлечёт тех, кто захочет его забрать, испортить, превратить в товар?

– Боюсь, – честно признался Михаил. – Поэтому и говорю о осторожности. И поэтому… я рад, что мы делаем это вместе. С тобой я чувствую, что мы на стороне этой тайны, а не против неё. Ты смотришь на неё не как на трофей, а как на часть истории этого места. Часть твоего дома.

Анна почувствовала, как тепло разливается у неё внутри – не от чая и не от костра, а от его слов. Он видел её. Понимал.

– Мой тётя Маша всегда говорила, что у каждой вещи есть своя душа, особенно у старых вещей, – сказала Анна, глядя на огонь. – И что брать такую вещь можно только с чистым сердцем и с согласия самого места. Иначе она принесёт беду. Я верю в это. И… я верю вам, Михаил.

Она произнесла это не как пафосное заявление, а как констатацию факта, который созрел у неё в процессе этого разговора у костра.

Он кивнул, и в его взгляде появилось что-то тёплое, снимающее последние остатки настороженности.

– Тогда договорились. Доверие – наша валюта. А честность – компас.

Они помолчали, допивая чай. Ночь окончательно вступила в свои права, но костёр создавал вокруг них уютный, защищённый островок света и тепла.

– А ты? – осторожно спросил Михаил. – Что привело тебя сюда, в библиотеку среди леса? Не каждый молодой человек выберет такую жизнь.

Анна улыбнулась, обхватив кружку руками.

– Меня это не выбирало. Это… просто было всегда. Я родилась в городе, но каждое лето приезжала к тёте Маше. Библиотека была моим вторым домом, а лес – лучшим другом. Когда тётя умерла, у меня не было сомнений. Я оставила работу архивариуса в областном центре и переехала сюда. Иногда кажется, что я не столько сохраняю библиотеку, сколько библиотека и это место сохраняют меня. Дают тишину, смысл, корни. А теперь ещё и тайну.

– Прекрасные корни, – сказал Михаил. – И прекрасная тайна.

Костер догорал, оставляя горстку тёплых, ярких углей. Пора было расходиться. Завтра – ранний подъём.

Когда Анна уже собиралась уходить, Михаил сказал:

– Спасибо, что выслушала. И что… поверила.

– Спасибо, что рассказали, – ответила она. – И что нашли здесь свой новый лес.

Шла она домой по тёмной деревенской улице, и на душе было необыкновенно спокойно. Страхи и сомнения, терзавшие её после вчерашнего шороха в лесу, отступили. Да, опасность могла быть реальной. Но теперь у неё был союзник. Не просто попутчик, а человек, которому она могла доверять. Человек со своей болью и своими принципами, который смотрел на мир так же внимательно и вдумчиво, как и она.

Доверие – это не то, что даётся легко. Но иногда оно рождается не за годы, а за несколько дней, сплавленных совместным делом, тишиной у костра и честностью, брошенной на весы сомнений. Анна чувствовала, что их весы склонились в нужную сторону. И завтра, на рассвете, они продолжат путь – уже не как два осторожных незнакомца, а как партнёры, связанные общим секретом и молчаливым договором честности перед лицом старой, как сам лес, тайны.

Глава 7. Чужие следы на мокрой земле

Рассвет наступил хмурый и промозглый. Низкое, свинцовое небо нависло над лесом, скрадывая краски осени и наполняя воздух сырой прохладой. Когда Анна подошла к дому Михаила, он уже ждал её на крыльце, одетый в непромокаемую куртку, с рюкзаком за плечами.

– Не лучшая погода для наблюдений за светом, – встретил он её, кивнув на небо. – Но для поиска следов – идеально. Земля мягкая.

Анна согласилась. После вчерашнего разговора она чувствовала себя с ним увереннее, но тревожное ожидание чего-то скрытого не покидало. Возможно, именно погода навевала мрачные мысли.

Они быстро дошли до моста. Лес в такую погоду казался безмолвным и настороженным. Даже ручей звучал глуше, а шорох их шагов по мокрой листве был слишком громким в общей тишине.

План был таков: внимательно осмотреть валун со спиралью при разном освещении, несмотря на облачность, а затем двигаться дальше, к символу дерева у усадьбы. Но сначала Михаил решил проверить мост.

– Осмотри перила там, где мы нашли знаки, – тихо сказал он. – Я проверю опоры и подходы. Утром, до нас, тут мог кто-то побывать.

Анна подошла к знакомой жердине. Знаки на перилах были на месте, нетронутыми. Она уже хотела сообщить об этом, как её взгляд упал на землю у самого основания моста, с той стороны, что была обращена к глухому ельнику.

В мокром, черном грунте отпечатался чёткий след. Не её небольшой ботинок и не массивный протектор треккинговой обуви Михаила. Это был оттиск подошвы на неглубоком каблуке, с чётким рисунком в виде зигзага. След был свежим – капли дождя, начинавшие накрапывать, еще не успели его размыть.

– Михаил, – позвала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он мгновенно оказался рядом, наклонился.

– Мужской, 43-44 размер, – констатировал он, с профессиональной холодностью геолога, изучающего образец. – Не рабочая обувь, городская. Протектор почти не стёрт, обувь новая или почти новая. След направлен от ельника к мосту. Он стоял здесь, возможно, прислонившись к перилам. Смотри – глубина отпечатка по краям больше. Он переносил вес, опираясь.

Он выпрямился, его взгляд стал острым, сканирующим.

– А вот и второй. Чуть дальше. Он отошёл в ту сторону, – Михаил показал на тропу, ведущую обратно к деревне, но не по основной дорожке, а по краю, вдоль самой кромки леса, где было больше тени и меньше грязи.

Они пошли по этим следам. Их было немного, человек старался ступать на траву и корни, но на открытых участках протектор отпечатывался ясно. Следы вывели их на главную тропу, где потерялись среди отпечатков деревенских сапог и собачьих лап.

– Он пришёл из леса, постоял у моста, ушёл в сторону деревни, но не по центру тропы, – подытожил Михаил. – Старался не привлекать внимания. И это было сегодня утром, до рассвета или сразу после.

Холодок, не связанный с погодой, пробежал по спине Анны.

– Наш вчерашний «слушатель» у ручья?

– Очень возможно. И если это так, то он знает уже не только о нашем интересе к лесу, но и о конкретной точке – мосту. Он мог видеть нас вчера, проследить до деревни, а сегодня утром пришёл проверить место самостоятельно.

Они стояли посреди тропы, и тихий моросящий дождь начал усиливаться, застилая лес серебристой пеленой. Ощущение уюта и тайны, которое Анна испытывала вчера, развеялось как дым. Его место заняла трезвая, колючая настороженность.

– Что будем делать? – спросила она. – Отменять вылазку к валуну?

Михаил задумался, смотря в сторону ельника.

– Нет. Но меняем тактику. Идём не напрямую, а кружным путём, с осмотром. И будем считать, что нас могут видеть. Значит, меньше разговоров, больше наблюдений. И никаких явных обследований на месте. Подойдём, сделаем вид, что я просто фотографирую природу, а ты – моя гид. Запомним все детали и уйдём.

Это был разумный план. Опасность, если она и была, оставалась неявной, призрачной. Прекращать поиски из-за одного следа казалось пораженчеством. Но и игнорировать его было глупо.

Они свернули с тропы, углубившись в лес под углом к маршруту. Михаил шёл первым, часто останавливаясь, якобы чтобы снять кадр мха на камне или капли на паутине, но на самом деле – чтобы прислушаться и осмотреться. Анна следовала за ним, и её сердце стучало чуть чаще обычного. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял её вздрагивать. Лес перестал быть союзником; он стал нейтральной, а возможно, и враждебной территорией, где за каждым стволом мог скрываться незваный свидетель.

Через сорок минут они вышли к ручью с валуном. Место казалось пустынным и безмолвным. Дождь барабанил по камням и листьям, заглушая все остальные звуки.

– Становись там, у корней ели, – тихим, но чётким голосом скомандовал Михаил. – Смотри на противоположный берег, будто показываешь мне что-то интересное. Я буду снимать валун общим планом, потом приближусь, как бы для макросъёмки.

Анна кивнула и заняла указанную позицию. Она стояла спиной к лесу, из которого они пришли, и чувствовала, как по коже ползут мурашки. Михаил же, напротив, был спокоен и сосредоточен. Он неторопливо расстегнул чехол, сделал несколько кадров ручья и валуна в целом, затем подошёл ближе, сменил объектив.

Анна наблюдала за ним краем глаза. Он снимал не только спираль, но и пространство вокруг неё, камень сверху, основание. Он даже потрогал мох вокруг знака, будто проверяя его текстуру для кадра, но Анна знала – он ищет что-то ещё. Возможно, те же следы.

Через несколько минут он отошёл, давая ей знак взглядом. Они молча, не обмениваясь впечатлениями, двинулись дальше, вдоль ручья, как будто просто продолжая прогулку. Только когда они углубились в следующую рощу и мост с валуном скрылись из виду, Михаил замедлил шаг.

– На валуне следов нет, – тихо сказал он. – Камень чистый. Но у его подножия, в грязи… был отпечаток того же протектора. Он тоже был здесь. Осматривал знак.

Слова повисли в сыром воздухе, тяжёлые и недобрые.

– Значит, он идёт по тому же маршруту, что и мы, – прошептала Анна. – Или следует за нами.

– Пока что он, кажется, идёт позади, изучая то, что мы уже нашли. Это… странно. Если бы он хотел нас опередить, он мог бы пойти сразу к усадьбе. Если бы хотел помешать – мог бы сделать что-то с знаками. Но он просто… наблюдает.

– Или выжидает, – добавила Анна.

Михаил кивнул. На его лбу собрались капли дождя или пота.

– Сегодня к усадьбе не идём. Возвращаемся. Но не той же дорогой. Сделаем круг, выйдем к деревне с другой стороны.

Обратный путь был долгим и напряжённым. Они шли, почти не разговаривая, выбирая самые глухие, заросшие тропки. Михаил постоянно проверял карту на телефоне и оглядывался. Анна же ловила себя на мысли, что теперь видит лес совсем другими глазами. Каждая трещина на коре могла скрывать глазок, каждый шум ветра – хранить шаги преследователя.

Когда они наконец вышли на окраину деревни, к огородам, Анна почувствовала облегчение. Здесь, среди знакомых заборов и дымков из труб, призрачная угроза отступила.

– Что будем делать дальше? – спросила она, останавливаясь у калитки своего дома.

Михаил задумался.

– Продолжим поиски, но будем осторожнее. Будем ходить в разное время, разными маршрутами. И… мне нужно узнать, кто в деревне носит такую обувь. Или кто из приезжих недавно появился.

– Вы думаете, это кто-то из наших?

– Не знаю. Но след вёл к деревне. И человек этот не турист – турист не стал бы бродить по лесу на рассвете в дождь в городских ботинках. У него была цель.

Они договорились встретиться вечером в библиотеке, чтобы в спокойной обстановке изучить отснятые Михаилом фотографии валуна. Расставаясь, Анна почувствовала, как хочется сказать что-то, что развеет этот холодок страха.

– Спасибо, что вы… что ты настороже.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была усталость, но и решимость.

– Договорились же – вместе. Значит, и осторожность – вместе. До вечера, Анна.

Она вошла в дом, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина библиотеки, обычно такая умиротворяющая, сегодня казалась гулкой и настороженной. Она подошла к окну, отодвинула занавеску.

Улица была пуста. Мокрый асфальт блестел под дождём. Ни души.

Но где-то там, в серой пелене дождя, за деревьями, мог стоять человек в новых ботинках с зигзагообразной подошвой. Человек, который следил за ними. Который знал о карте. Который, возможно, хотел того же, чего и они.

Или чего-то совершенно другого.

Впервые с начала этого приключения Анна почувствовала не волнующий трепет тайны, а настоящий, леденящий страх. Тайна обрела тень. И эта тень теперь следовала за ними по пятам.

Глава 8. Под пеленой осеннего дождя

После тревожных находок у моста день тянулся мучительно долго. Анна пыталась заниматься привычными делами в библиотеке: расставляла книги, принимала пару читателей, отвечала на телефонные звонки. Но мысли её были далеко – в сыром лесу, у валуна с высеченной спиралью, на мокрой земле у старого моста.

Главной задачей сейчас было вести себя как обычно, не вызывая подозрений. Если за ними и правда следят, то наблюдать могут не только в лесу. Любое необычное поведение, любое излишнее любопытство к определённым темам могли привлечь внимание. Но при этом оставалась нужда в информации. И Анна знала, где её можно почерпнуть, не выглядя подозрительно – в разговорах со старожилами о прошлом. Это было её работой.

Ближе к вечеру дождь немного утих, превратившись в моросящую изморось. Анна решила навестить Марфу Семёновну, самую старую жительницу Осеннего Приюта. Бабушке Марфе шёл девяносто второй год, но ум её оставался ясным, а память – кладезем историй о деревне, её жителях и окрестностях. Тётя Маша часто с ней беседовала, и Анна продолжила эту традицию, регулярно навещая старушку с гостинцами и блокнотом.

Марфа Семёновна жила в крохотном, но уютном домике на краю деревни, рядом с самой старой липой. Дом, как и многие другие в Приюте, был деревянным, рубленым, с резными наличниками, которые сама Марфа ещё лет тридцать назад выкрасила в небесно-голубой цвет. Краска облупилась, но цвет угадывался, придавая дому трогательное, немного потрёпанное изящество.

Анна постучала в дверь, услышав изнутри бодрое: «Открыто, открыто, не стой на холоде!»

Внутри пахло печным теплом, сушёной мятой и свежим хлебом. Марфа Семёновна, маленькая и сгорбленная, но с живыми, блестящими глазками, сидела в вязаном кресле у печки и что-то шила.

– Анечка, родная! Заходи, греться, – обрадовалась она. – Самовар только что потух, но чай ещё горячий. Сама как раз собиралась скучать.

– Здравствуйте, Марфа Семёновна, – Анна улыбнулась, снимая мокрую куртку и оставляя у порога. – Принесла вам яблочного повидла от тёти Клавы и свежих булочек.

– Ох, спасибо, голубушка. Садись, садись.

Они сидели за круглым столиком, покрытым вышитой скатертью. За окном медленно смеркалось, и в комнате становилось уютно от тепла печи и мягкого света керосиновой лампы. Анна налила чай из пузатого фаянсового чайника.

– Как ваше здоровье, Марфа Семёновна?

– Да вот, кости ломит, перед дождём всегда. Зато память не подводит. Всё помню, как вчера было. А ты сегодня какая-то озабоченная, Анечка. Работа тяжелая? Или сердце не на месте?

Старая женщина смотрела на неё с такой проницательностью, что Анна чуть не поперхнулась. Казалось, Марфа Семёновна видела не только её лицо, но и все тревоги, крутившиеся внутри.

– Всё хорошо, просто погода, наверное, – уклончиво ответила Анна. – И мысли о прошлом. Знаете, я в библиотеке старые документы разбираю, дневники. Всё больше про нашу округу интересуюсь.

– Это дело хорошее, – кивнула старушка. – Негоже, чтобы память умирала. Что нашла-то интересненького?

Анна сделала глоток чая, выбирая слова.

– Попалась мне история про семью Златогорских. И про их усадьбу в лесу. И легенду одну… про Золотой Клён.

На лице Марфы Семёновны не дрогнул ни один мускул, но в её глазах, таких живых, промелькнула тень – не страха, а скорее глубокой, давней озабоченности. Она отложила шитьё.

– Золотой Клён… Давно я это словосочетание не слышала. От кого?

– В старом дневнике Николая Златогорского. Сорок третьего года.

Старушка долго молчала, смотря в потухающие угли в печи.

– Коленька… Да, помню. Мальчишкой ещё был, когда война началась. Ушёл и не вернулся. Пропал без вести. А дневник его, говоришь, нашла? Странно. Говорили, всё в той усадьбе сгорело после войны.

– А что за история с этим Клёном? – осторожно спросила Анна. – Тётя Маша в своих записях лишь коротко упоминала.

Марфа Семёновна вздохнула, и вздох этот был таким древним, словно она выдыхала саму память леса.

– История старая, Анечка. И не совсем простая. Не все её любили вспоминать. Златогорские – народ были особенный. Небогатые дворяне, но с тайнами. Говорили, прадед того самого Льва, что усадьбу построил, был алхимиком не алхимиком, а… знахарем лесным, что ли. Собирал травы, разбирался в камнях, с духами леса, сказывали, разговаривал. И сделал он, по легенде, лист золотой. Но не для красоты, а как оберег. Для места. Чтобы земля здесь была плодородной, лес щедрым, а люди жили в ладу. Спрятал он его, и знание, где спрятал, передавал по наследству, да не просто так, а через загадки.

Она помолчала, попивая чай.

– Лев Златогорский, тот, что перед революцией жил, последним из рода считался. Умный был, учёный. Он и карты эти, говорят, сделал, и знаки по лесу разбросал. Чтобы не каждый мог найти. Чтобы шёл тот, кто понимает, а не кто жаден. Потом революция, война… Сам Лев куда-то исчез. Усадьба опустела. А про Клён стали потихоньку забывать. Слишком много горя вокруг него было. Мол, кто ищет не с тем сердцем – беду на себя накликает.

– Какую беду? – прошептала Анна.

Марфа Семёновна посмотрела на неё прямо.

– Пропадали люди, Анечка. Не всегда, нет. Но были такие, что слишком уж рвались найти это «золото». Особенно после войны, когда голодно было. Уходили в лес и не возвращались. Или возвращались… не в себе. Бредили, говорили про огни в лесу, про шёпот из-под земли. Потому и перестали говорить. Сделали из истории сказку для детей, страшилку. Чтобы не лезли.

– А вы верите, что он есть? Этот… оберег?

Старая женщина долго смотрела в окно, на тёмный силуэт старой липы.

– Я верю, что в нашем лесу есть места сильные. И есть вещи, которые лучше не трогать. Лес помнит. Он всё видит. И не всякому открывает свои секреты. Твой Коленька в дневнике, поди, не просто так писал. Он, наверное, последний, кто знал настоящую историю. И если он что-то записал, да карту оставил… значит, хотел, чтобы кто-то нашёл. Но не абы кто.

Она снова повернулась к Анне, и её взгляд стал строгим.

– Ты, я смотрю, этим делом заинтересовалась. И тот фотограф новый, что с тобой водится, тоже. Будьте осторожны, детки. Лес – он не добрый и не злой. Он – старый. И у него свои законы. А ещё… – она понизила голос почти до шёпота, – не всем в деревне нравится, когда старое ворошат. Некоторым и так хорошо. Тишина им дороже правды.

Это было почти прямое подтверждение её тревог.

– Кому, Марфа Семёновна? Кто может не хотеть, чтобы эту историю вспоминали?

Старушка покачала головой.

– Не мне указывать. Но присматривайся к людям. Кто слишком много спрашивает. Или кто, наоборот, слишком резко замолкает, когда речь о старине заходит. И за спиной оглядывайся. Особенно в лесу.

Разговор принял слишком серьёзный оборот. Анна решила сменить тему, чтобы не вызывать лишних подозрений у самой Марфы Семёновны. Они ещё немного поговорили о здоровье, о деревенских новостях, о том, как тётя Клава опять поссорилась с продавцом из магазина из-за цены на сахар.

Уходя, Анна чувствовала себя переполненной. Полученная информация была бесценной, но и тревожной. Легенда была не просто сказкой, а частью местной истории, обросшей суевериями и, возможно, реальными трагедиями. И предупреждение старушки о том, что «не всем нравится, когда старое ворошат», отзывалось в памяти чёткими следами на мокрой земле.

Она шла домой в сгущающихся сумерках. Фонари в деревне зажигались редко, и улицы тонули в синеватом, сыром сумраке. Проходя мимо дома деда Семёна, она увидела, как в окне мелькнула чья-то тень и занавеска упала на место. «Присматривайся к людям», – вспомнила она.

У калитки своего дома её ждал Михаил. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и что-то напряжённо рассматривал под ногами.

– Всё нормально? – спросила Анна, подходя.

– Не совсем, – он показал головой на землю у её калитки. – Смотри.

Рядом с её свежими следами от ботинок на размякшей земле отчётливо виднелся ещё один отпечаток. Тот самый – с зигзагообразным протектором. След был свежим, возможно, часовой давности.

– Он был здесь, – тихо сказал Михаил. – У твоего дома.

Холодный ужас, острый и безоговорочный, сжал сердце Анны. Угроза вышла из леса и пришла к её порогу. Теперь сомнений не оставалось – за ними не просто следят. За ними наблюдают вплотную. И это наблюдение уже перестало быть пассивным.

Глава 9. Под взглядом спящего леса

След у калитки изменил всё. Тихая тревога превратилась в открытую угрозу. Анна быстро впустила Михаила в дом, наглухо закрыла дверь и задёрнула все занавески в библиотеке. Казалось, даже знакомые стены, пахнущие книгами и воском, не могут больше дать укрытия.

– Он знает, где ты живёшь, – констатировал Михаил, его лицо в тусклом свете настольной лампы было суровым. – Это уже не любопытный сосед и не случайный турист. Это целенаправленная слежка.

– Что нам делать? Идти в милицию? – предложила Анна, но даже сама слышала беспомощность в своем голосе. Что они скажут? «Нас преследуют за карту сокровищ»? Их примут за фантазёров или, в лучшем случае, вежливо выслушают и посоветуют не ходить по лесу в одиночку.

Михаил, кажется, думал то же самое. Он покачал головой.

– Пока у нас нет ничего, кроме следов. Нет лица, нет угрозы в письменном виде, нет попыток проникновения. Это ничего не даст. Но сидеть здесь, ожидая его следующего шага… Я не могу.

Он подошёл к окну, чуть отодвинул край занавески и посмотрел на темную улицу.

– Я предлагаю выйти. Сейчас.

– Выйти? Куда? – Анна не поняла.

– На прогулку. По деревне. Показать, что мы не прячемся. Но главное – увести возможное внимание от твоего дома. Если он где-то рядом и следит, то последует за нами. А здесь… здесь мы оставим свет включенным, создадим видимость присутствия.

Это было рискованно, но в этой рискованности была своя логика. Пассивное ожидание в четырёх стенах сводило с ума.

– Идём, – решила Анна, чувствуя, как страх сменяется решимостью. Она накинула тёмную куртку с капюшоном.

Они вышли через черный ход, из служебного помещения библиотеки, выходящего в глухой переулок. Ночь была безлунной, небо затянуто плотными осенними тучами. Деревня спала, лишь в редких окнах теплился тусклый свет. Воздух был холодным, влажным и неподвижным.

Они шли без определенной цели, просто удаляясь от центра, по тихим улочкам между огородами и сараями. Михаил шел чуть впереди, его фигура растворялась в темноте, и Анна ловила себя на том, что ориентируется больше по его тихим шагам, чем по зрению. Они не разговаривали, прислушиваясь к ночи.

И ночь отвечала им. Но не привычным деревенским шорохом – скрипом флюгера, лаем далекой собаки. Было ощущение, что сама тишина стала плотной, внимающей. Даже ветер, обычно шумящий в кронах, затих. Листья на земле лежали неподвижно. И от этого безмолвия становилось жутко. Казалось, весь лес, все тёмные силуэты домов затаили дыхание и смотрят на них.

– Страшно? – тихо спросил Михаил, как будто угадав ее мысли.

– Да, – честно призналась Анна. – Не только из-за того человека. Сам лес… он сегодня какой-то не такой. Как будто проснулся.

– Я тоже это чувствую, – его голос донёсся из темноты. – Как будто мы перешли какую-то невидимую черту. Раньше мы были просто любопытными. Теперь мы… участники. И лес это знает.

Они свернули на дорожку, ведущую к околице, к полю, за которым начинался лес. Оттуда, из черной стены деревьев, веяло особенно густым мраком и сыростью.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего? – вдруг сказала Анна, останавливаясь. Ей нужно было выговориться, сбросить груз, который давил на грудь с того момента, как она увидела след. – Я боюсь не погони, не нападения. Я боюсь, что из-за нас… из-за нашего любопытства, здесь что-то изменится. Что мы нарушим какой-то древний покой. Что выпустим на волю то, что должно спать. Марфа Семёновна говорила о беде. Что люди пропадали.