За нитью выбора

– Эх ты! В вожатые хочешь, а сама меня, мёртвого, догнать не можешь!

Злюсь, прибавляю шаг, но поляна, вдруг резко обрывается и Яхр, взмахнув руками, падает в пропасть. Его рот перекошен криком, но звука не слышно.

Я не задумалась ни на мгновение и прыгнула за ним. Мне обязательно надо его догнать! Может, помогла нить, связавшая нас, но я летела быстрее, чем он, и догнала!

В момент, когда мои пальцы вцепились в плечи парня, из черноты пропасти вынырнул пурпурный дракон. Он подставил спину, и мы упали у него между крыльями. Зверь медленно кружился среди скал, набирая высоту.

Вылетев из пропасти, мы сразу оказались перед тыном поселения. Дракон сел на поляну и подождал, пока мы спустились на землю.

– Берегите себя деточки! – прорычал зверь, взмахнул крыльями и, подняв столб пыли, растаял в ней….

Я проснулась, от того, что меня гладили по голове. Рядом со мной сидела мама.

– Деточка моя, Кима, – мама не плакала, но какая-то трещина в голосе, говорила о том, как она переживает.

Я, смогла сесть, мама меня обняла, осторожно прижав к себе. И тут на меня нахлынуло ощущение беды, случившейся со мной, и я зарыдала, уткнувшись носом в мамину грудь.

Вот ведь женская суть – ещё два месяца назад я не хотела замуж, а сегодня оплакиваю свою несостоявшуюся семью, свою невостребованную ласку к мужу, своих нерождённых детей. Мама, обнимая мои трясущиеся плечи, гладила меня по голове.

– Поплачь доченька, поплачь. Вечером отвязку делать будем. Яхровы согласились, – и, почувствовав, что я вздрогнула, добавила, – нельзя по-другому. Иначе умрёшь.

Весь день Гурия отпаивала меня молоком горных вимп, и, читая надо мной заговоры, окуривала дымом чадящих трав. Я чувствовала, как ко мне возвращаются силы и даже дышать стало легче.

После полудня в землянку знахарки зашли старейшина Коклан и Большой Зуб. Они сначала шёпотом говорили о чём – то с Гурией, потом пригибаясь, подошли ко мне (в жилище знахарки никто не остаётся с гордо поднятой головой, все кланяются порогу, прокопчённым балкам и шкуре предка – Чёрной Росомахе).

– Ты настоящая дочь своего рода, – сказал Коклан. – Родители могут тобой гордиться.

– Скажи, ты дракона видела? – вставил шаман. – Какой он был?

– Золотой, – пропищала я и увидела, как обрадовался Большой зуб.

– Так, потом, потом, – перебила их Гурия. – У неё сегодня ещё отвязка. Дайте ей очуниться!

Это странное слово из речи старых людей, вызвало у меня улыбку. И я подумала, что мои желания не важны. Важно то, что нужно племени. Ему сейчас надо – чтобы я жила.

Ну, надо, значит надо! Буду жить. А может, просто, я мало люблю Яхра?

Усилиями знахарки, к вечеру я смогла сесть, встать, добрести до угла и, даже, сама справить нужду.

Отвязка.

Не должно быть магии разрушения в домах людей, и для ритуала отвязки, за тыном поселения, был поставлен шатёр.

В час Границы ночи Гурия взяла факел:

– Вставай Кима. Пора! Идти тебе надо за своей вдовьей долей.

Она помогла мне встать, обняв за талию, довела до шатра. В поселении стояла такая тишина, про которую говорят – «мёртвая». Все знали, что сегодня ночью совсем умрёт Яхр, умрёт наша несостоявшаяся семья и не будет продолжения рода в наших детях.

Что ждёт меня? Я буду жить на благо племени пустой кринкой. Для меня, теперь, нет места под родительской крышей. Пока молодая буду жить в женском ратном доме, а состарюсь – перейду во вдовий дом. Бывает, когда молодая семья берёт к себе одинокую старушку, и живёт она с ними, как родная бабушка. Но вряд ли это про меня.

Перед входом в шатёр Гурия разделась до повязки на бёдрах, совсем раздела меня, повесила нам на шеи по связке оберегов и бус, и мы шагнули за порог.

Шатёр освещался факелами. Их метущееся, от малейшего ветерка пламя, выхватывало из темноты лица пришедших на обряд женщин. И казалось, что это духи леса исполняют свой беспокойный танец.

Вот мои родные: мама, бабушка, младшая сестрёнка. Вот мать Яхра, вот его сестра и бабушка. Женщины раздетые донага сидят на шкурах, скрестив ноги. Их тела намазаны барсучьим жиром и блестят в свете факелов. Волосы, в знак постигшего нас горя, распущены. На меня никто не смотрит, кто-то сглазить боится, кто-то боится получить от меня невезение.

В центре шатра лежит неподвижное тело Яхра. Даже жёлтый свет факелов не сглаживает его бледность. С нашего возвращения прошло пять дней, но тело парня тление не тронуло. Знаю, что шаман применил к нему заклинание схрона. Яхр гол, на нём нет ни единого оберега.

Я ложусь рядом, прижимаясь к нему всем телом, и обнимаю. Мои первые и последние объятия с мужчиной. Холод смерти медленно начинает проникать в меня. Кажется, что я уже дышу морозным паром.

Женщины начинают раскачиваться и петь заунывную прощальную песню. В ней нет слов, но тягучее грудное «ммммм», то тихое, то громкое вынимает душу и заставляет дрожать руки.

Гурия поджигает травы и окуривает: сначала нас, потом себя, потом всех остальных. Она воет и начинает свой страшный обрядовый танец. Знахарка кружится вокруг нас, высоко поднимая колени и широко расставляя ноги. Её руки, со скрюченными пальцами, словно сматывают невидимую нить, связывающую меня и Яхра. Нить, как будто вырывается и, в какой-то момент, закручивается у Гурии на шее. Знахарка, задыхаясь, падает на землю.

Женщины сцепляют руки и поднимают их вверх. Они похожи на ткацкий станок. Они ткут мою новую судьбу.

…Выбор предков,

Деву отпусти!

Нить прерви,

Судьбу переверни…

– Кима, – хрипит Гурия, – возьми уд Яхра в руки! Предки требуют!

Чтооо? Это страшнее, чем ночевать в болоте.

Я, не дыша, шарю рукой внизу живота парня, нащупываю уд, и осторожно дотрагиваюсь до него кончиками пальцев.

– Быстрее, Кима! – Гурию еле слышно. – Не бойся, он не кусается.

– Да, что я, в самом деле! Хоть подержусь напоследок, – думаю я и с силой сжимаю то, что у меня под рукой.

Уд Яхра, вдруг, напрягается, с облегчением вдыхает Гурия, а моё ухо улавливает в груди у парня глухой удар сердца. Один, ещё один. Сердце человека, который умер пять дней назад, начинает биться.

– Яхр жив! – сначала шепчу я, а потом кричу, – Он жив! Жив!

Женщины сначала замолкают, а затем с визгом выскакивают из шатра.

Обряд остановлен.

Яхр – не Яхр?

– Ну, зачем они так визжат!? – подумал Егор, открывая глаза.

Именно эти невозможно высокие и громкие звуки женских глоток привели его в чувство. Они не просто визжали!

– Нежить! Нежить! – вопили бабы.

Через пару минут всё стихло. Откуда-то тянуло сыростью, и он почувствовал, как замёрз. Егор поёжился и понял, что лежит абсолютно голым. Хотел прикрыть промежность, но не смог пошевелить даже пальцем.

– Холодно, – с трудом разлепив губы, просипел он непонятно кому.

– Сейчас, сейчас, – вдруг из темноты помещения отозвался женский голос.

Между ним и тёмной глубиной помещения металась девушка. Она хватала с пола шкуры животных и накидывала их на него. От шкур шёл такой мерзкий запах, что Егора затошнило, но пытаясь рассмотреть свою помощницу, он, судорожно сглотнув, поборол тошноту и скосил глаза.

Девушка, явно, была молодая. Выше среднего роста. Тёмные волосы, несобранные в причёску, укрывали её почти до колен и при наклоне падали на лицо, из-за чего девчонка злилась, и откидывала назад непослушные пряди. Из одежды на ней были только бусы. Егор явно видел небольшие острые грудки, как лодочки, смотревшие в разные стороны.

– Хороша, только высоковата и мышцы по ней как канаты вьются, – подумал он и тут в помещение ввалился здоровенный мужик, в лохмотьях, в перьях, весь увешенный бусами.

– Шаман что ли? – подумал Егор, а вслух выругался, – Что за хрень происходит? Ты кто? И где я?

Мужик не обращая внимания на парня, схватил девчонку за руку:

– Ты с ним успела поговорить? – рявкнул он.

Она обречённо кивнула головой. Шаман швырнул её на Егора и закружил вокруг них, что-то бормоча и размахивая кривым посохом.

Удивительно, но девчонка не сопротивлялась. Она даже не плакала, а поджав голые ноги, сидела рядом с Егором.

Сделав несколько кругов вокруг их лежанки, шаман остановился у изголовья. Посохом сначала стукнул по голове девчонку, потом Егора.

– Больно, однако! – подумал парень и стал вспоминать, что читал об обрядах народов Севера.

– Может я к чукчам попал? Или к якутам? Или к коми, сету, веси?

Кто знает, о каких ещё малых народах он бы вспомнил, но шаман вдруг заговорил:

– Нет, ты не нежить! Но ты и не Яхр (девчонка охнула)! Я спросил предков. Они тебя не прогоняют, значит, нам надо тебя принять.

Шаман помолчал и спросил:

– Кто ты?

Не Яхр – Яхр? Кима.

В шатёр крадучись прошмыгнула Гурия. Она бросила мне сорочку:

– Прикройся, милая, – прошептала она и тихо села в углу.

Я, одеваясь, постаралась отодвинуться от чужака, хоть на чуть-чуть. Надо же – не Яхр! А так похож!

– Кто ты? – рявкнул шаман.

И парень заговорил.

– Зовут меня Егор. Вам как автобиографию в подробностях или кратко?– он пытался шутить, но посмотрел на гневное лицо шамана и решил, что будет серьёзен.

– Егором меня зовут. Я учился в Москве, в Бауманке на факультете Ракетно-космической техники. А родом я из Тамбова. Знаете Тамбов? Областной город в восьми часах езды от Москвы на поезде. У меня там бабуля осталась, и я на каникулах решил к ней махнуть. Автостопом. Наушники в уши и топаю. Люди не очень любят бесплатно работать, по доброте душевной, так сказать. Но в этот раз меня почти сразу подобрали. Тачила крутая была. «Крузак» и с тамбовскими номерами. Повезло!

Я слушала его и почти ничего не понимала. Он, вроде, на нашем языке говорит, но слова чужие.

– Кампания оказалась весёлая. Две девахи и мужик на заднем сидении щупали друг друга и ржали. Да водитель, такой же весельчак. Анекдоты травил и гнал на скорости самолёта. А мне-то что, быстрее доеду. Я только потом понял, что они обдолбаные. Мне бы выйти, но почему-то я этого не сделал. Дождь шёл, в машине тепло и сухо. Мы уже в Тамбовскую область въехали, когда машину занесло. Водитель матерился, выкручивая руль, но тачка не слушалась, на мокром-то асфальте. Последнее что я помню – это бочина бензовоза, в который влетел крузак. Я не был пристёгнут, почему-то не сработала подушка безопасности, и я головой, со всего маха, жахнулся о лобовое стекло. Боль. Темнота.

Яхр помолчал и продолжил:

– Я не видел, но, наверное, всё загорелось. Вот лежу тут и думаю – почему я целый и живой. И, вообще странно всё это, – Яхр оглядел шатёр. – Словно я в прошлое попал или на фестиваль народного творчества.

Яхр замолчал и посмотрел на шамана. Большой Зуб стукнул о землю посохом и, почёсывая бороду, задумчиво изрёк:

– Из того, что ты тут наговорил, я понял только, что живёшь ты в городе, у тебя есть бабушка и ты ехал к ней. И что-то произошло с твоей головой.

– Ну, типа того.

– Ты из другого мира. Я знаю, что такое бывает. Иногда к нам, волею богов забрасывается человек извне. Зачем – никто не знает. Это происходит по-разному. Ты вот в тело Яхра попал, а это значит, что он умер.

Я, сдерживая крик, прикусила кулак. Шаман посмотрел на меня, на Гурию, нахмурился и продолжил:

– Никто в племени не должен знать, что ты чужой. Все должны думать, что ты Яхр. Не надо народ злить. Гурия, ты идёшь со мной к вождю и старейшинам, расскажешь, как всё было. Кима, ты остаёшься с парнем.

Увидев, что я вздрогнула, усмехнулся и добавил:

– Ты его притащила, тебе и расхлёбывать, – шаман то ли пошутил, то ли сказал серьёзно. – Да не бойся ты, он не кусается.

– Это я сегодня уже слышала, – подумала я, но с шаманом не поспоришь.

Гурия встала и протянула мне кувшин, который принесла с собой.

– Будешь поить его разбавленным вимповским молоком. Есть, пока, не давай.

Они ушли. Я, оставшись одна с этим неизвестным мне человеком, успокаивала себя мыслью о том, что всё в этом мире делается по воле богов и по наущению предков. А вдруг меня привязали к Яхру для того, чтобы я вынесла из чужого мира вот этого парня.

– Тебя ведь Кима зовут? – вдруг спросил Яхр-не-Яхр.

Я оглянулась и вдруг поняла, что у него другие глаза! У Яхра были тёмные, а у этого голубые.

– Дай мне, пожалуйста, попить! – продолжил парень.

Я, с трудом сдерживая дрожь, приподняв, и придерживая ему голову, поднесла к его губам плошку с молоком вимп.

Яхр-не-Яхр понюхал, поморщился, отхлебнул и начал пить.

– Значит, будет жить, – почему-то подумала я.

Занимался рассвет, когда в шатёр зашли старшие: оба шамана поселения, знахарка Гурия, старейшина Коклан и дружинный вождь Дрозар. Они зашли, тихо зашуршав пологом палатки, словно боясь спугнуть правду, которую принесли с собой. Долго, молча, стояли и смотрели на Яхра.

– Эх, какой воин пропал! – в сердцах сказал Дрозар, сожалея о моëм погибшем суженном. – Кто знает, что умеет этот человек?

Яхр-не-Яхр вздрогнул и попытался за себя заступиться.

– Я много что умею! И драться, кстати, тоже умею.

– Не нужен нам драчун, нам воин нужен, – проворчал Дрозар.

– Ладно, что тут попусту болтать, всё решено, – начал Коклан.

Было понятно, что это – последнее слово, как он скажет, так и будет.

– Мы оставляем тебя в племени, но ты должен забыть тот мир и научиться нашему. Поможет тебе в этом Кима!

Коклан строго посмотрел на меня. Сердце моё ушло в пятки, я уже понимала, что меня ждёт.

– Вас поселят в опустевшей избе вдовы Селисы. Ты будешь его выхаживать, а заодно всему научишь. Через две недели он должен знать, что делать и как говорить. Раз отвязка не случилась, то вы осенью поженитесь.

– Племени скажем, что ты – Яхр, – продолжил Большой зуб. – Ты не умер, а был между двумя мирами, а сильная привязка к Киме, тебя оттуда вытащила. И все запомните! Он – Яхр! Ты согласен?

Парень поспешно закивал головой. Моего согласия никто не спросил!

Так не Яхр стал Яхром.

Мама

Нас до заката продержали в шатре. Мы совсем не разговаривали. Пили вимповское молоко и воду, и спали в разных углах, кутаясь в шкуры. Вечером нам принесли одежду, и я, подставив плечо, повела этого нового Яхра в дом Селисы, старушка, месяц назад, переехала во вдовий дом.

Мы брели через всё поселение. Яхр с трудом переставлял ноги и сильно заваливался на меня, но идти всё равно было легче, чем в прошлый раз. Я видела, как из-за занавесок подглядывали родовичи. Одним было интересно, другим страшно. В племени упорно ходили слухи о том, что всё происходящее со мной и Яхром – не к добру.

Выйти нам на встречу осмелилась только моя мама. Она, с корзиной в руках, поджидала нас у тропы. Её фигура, закутанная в домотканый плат, сливалась с сумерками наступающей ночи и казалась маленькой и сгорбленной.

У меня защипало в носу. Я, дёрнулась к маме. Хотелось её обнять и уткнуться носом в пахнущие ромашкой, мамины, волосы, погладить её руки и. разреветься, не боясь осуждения.

Но Яхр, неожиданно сильно ухватил меня за плечо.

– Не бросай меня, – прохрипел он, безуспешно пытаясь выпрямиться.

Мне стало обидно, как он мог такое подумать:

– Не бросила раньше, не брошу и сейчас.

– Раньше – не было. Есть только сейчас, и может быть будет потом. Но это не точно.

Я остановилась, пытаясь осознать его слова и парень, качнувшись, стал сползать на землю.

Мама бросилась к нам, подхватила Яхра и, подставив плечо, помогла нам выпрямиться.

Дальше мы побрели втроём.

– Прости меня, дочка! Я так испугалась нежити. Только потом поняла, что ты осталась там. Хотела вернуться, но меня не пустили, – мама вздохнула.

– Что ты, мамочка! Всё правильно было. А вдруг он, – я скосила глаза на Яхра, – и правда нежитью бы оказался. Помочь, тогда, ты бы мне не смогла, а вот получить подселенца запросто.

Мама снова вздохнула:

– Ты приходи к нам с отцом, дочка, всегда, когда захочешь. Может надо что, или спросить нужда появится. Приходи, не бойся.

– Спасибо, мама! Конечно, приду, – ответила я, успокаивая её, зная, что нельзя мне в родительский дом, пока не состоится обряд свивания и не решат старейшины, где нам жить.

Мама помогла завести Яхра в дом и уложить его на лежанку. Я с удивлением увидела: соломенный тюфяк, набитые пухом подушки, лоскутное тёплое одеяло, чистые полотняные покрывала и наподушницы.

Оглядевшись, я поняла, что к нашему приходу готовились: чистые белёные стены и печь, свежие занавески, полотенца и рушники, выскобленные до желтизны дерева стол и полы. Вдоль стен стоят, накрытые вязаными половиками лавки. На столе глиняная и берестяная посуда. В устье печи – чугунные горшки.

Я с недоумением посмотрела на маму. Она, засмеявшись, порывисто обняла меня:

– Мы днëм, с Тифой, убрались тут. Не привелось вам пожить у нас, житейского ума разума набраться. Вот мы и решили хоть чуть – чуть подсобить вам. Утварь – твоё приданное и Яхра. Живите, дети, и будьте счастливы.

Мама поставила корзину на пол, в ней оказалась еда для нас, поклонилась и вышла.

– Кто такая – Тифа? – спросил Яхр.

– Мать твоя, – ответила я зло, а потом спохватилась, парень – то не виноват и добавила тихо, – вернее мать Яхра, была. Теперь твоя будет.

– Как нам ложиться спать? Мы же не женаты, нельзя в одной постели, – подумала я вслух.

– Ложись, не трону. Да и не в силах я сейчас к девушкам приставать. Не бойся!

Мне стало смешно. Я боюсь? Его?

– Запомни, мой будущий муж! Я никого и ничего не боюсь. Я, теперь, лучший ратник в дружине Дрозара и обидеть меня может только студёный зимний ветер, кинувший в меня пригоршню снега. Хотя и тогда вывернусь. А ещё я верю, что в этом мире всё по воле Божьей, и если мне придётся лечь с тобой, то это – потому что так надо богам и предкам, а не потому, что ты такой сильный и страшный.

Я взяла подушку и легла на лавку. Жёстко, но мне не привыкать.

– Спи, Яхр! Утро – вечера мудренее.

Я помнила, что его, в том мире, звали Егор, но он здесь и пусть привыкает!

Тифа.

Егор плохо помнил своих родителей. Ему не было пяти лет, когда они погибли в автокатастрофе. Маленьким, он вглядывался в их лица на фотографиях и пытался вспомнить эмоции и чувства, связанные с этими людьми, но осталось только мимолётное звучание нежного маминого голоса и ощущение щекотящих папиных усов. Будучи подростком, Егор решил, что они его бросили, предали, обиделся на них и, забросив фотоальбом на верхнюю полку шкафа, стал жить своими понятиями. Наверное, бабушке, что воспитывала его, было тяжело. Но, ведь, не отказалась, не сдала в детдом. Как-то сумела справиться с его подростковыми закидонами, и именно бабушку, Егору было жаль больше всего.

Этот мир предлагал ему новых родителей. Егору они не нужны, но отказаться нельзя!

Тифа пришла утром. Ревнивым взглядом окинула Киму, но сразу поняла, что вместе они не спали. Смягчилась и, присевши на край лежанки, положила Егору на лоб руку.

– Ну, здравствуй сынок!

Рука была прохладная, в жёстких, от постоянного домашнего труда, в мозолях. Но Егор почувствовал, как на него перетекает тонкая волна материнской нежности и ласки, и ему стало так хорошо, что он подумал:

– Этот мир не так уж плох…

Но Тифа, вдруг, замерла, отдёрнула руку и, посмотрев в глаза Егору, почти простонала:

– Ты не Яхр! Ты чужак! – потом повернувшись к Киме, почти прокричала:

– Где мой мальчик, мой сынок?

Кима, помнила приказ старейшины и ответила спокойным голосом:

– Яхр, это! Не сомневайся Тифа. Просто он долго был между двух миров.

Тифа пристально посмотрела на Егора. Она видела перед собой сына, но не ощущала его. Мать погладила по кудрям того, кто лежал на месте её Яхра, и, покачав головой, встала.

– Бедный мой мальчик! Тело его, а душа чужая, – прошептала Тифа, осуждающе посмотрела на Киму и, заплакав, ушла.

– И в этом мире нет для меня мамы, – вздохнул Егор.

Мой мир – твой мир.

Каждое утро к нам приходила Гурия, приносила травяные отвары и настойки. Яхр морщился, но пил. Вечером, приходил Большой Зуб. Он, потрясая оберегами и завывая, изгонял из парня остатки смерти. Яхр буквально покрывался инеем, но терпел и скоро пошёл на поправку.

Я смотрела на него и понимала, что нет, не люблю. Мне его жалко.

– Можно ли женой возлечь с мужчиной, только потому, что его жалко? – думала я.

Но кто-то древний, сидящий в углу этого старого дома, нашёптывал: «Надо. Придётся!» И я понимала, что никуда мне не деться от этого.

Но кроме жалости, Яхр вызывал к себе уважение. Мне ни разу не пришлось выносить за ним горшок. Даже, когда был очень слабым, он упорно вставал и, опираясь на меня, нужду шёл справлять на двор.

– Не смотри, – ворчал он.

– Странный всё – таки тот мир, – думала я, поддерживая его, и делая вид, что отвернулась. – И что такого я увижу, чего ещё не видела?

За две недели, отпущенные нам на выздоровление, я много говорила. Столько, сколько никогда не говорила ни раньше, ни потом.

Я рассказывала про племя, про род, про свою и его семьи. Хлопоча по дому, показывала предмет быта, называя его и объясняя, как им пользоваться. Иногда Яхр, выкрикивал: «Это как у нас!» – и при этом очень радовался.

Когда я дошла до воинской службы, он оживился и стал задавать вопросы. Его интересовало оружие, одежда, правила дозора. При этом он часто использовал чужие слова: вооружение, обмундирование, караул, устав, довольствие. Вопрос: «Есть у вас дедовщина» – я вообще не поняла. Яхр попытался мне объяснить, что такое «дедовщина». От понимания стало противно и очень жалко тот мир. У нас младших, обучая воинским премудростям, гоняют до седьмого пота, но по делу и никогда не унижая их гордость.

Однажды, уже самостоятельно выйдя во двор, Яхр обратил внимание на то, что люди, заметившие его, стараются скрыться, спрятаться.

– Почему так? – конечно, спросил он.

– Боятся, что в тебе нежить. Вдруг посмотришь недобро, и покинет человека удача, красота или здоровье. Да мало ли что человек боится потерять. Меня из-за тебя тоже сторониться начали.

– Какая глупость, – хмыкнул Яхр. – Кто-нибудь, хоть раз, видел эту самую нежить.

– Сам ты глупый и мир твой глупый. А у нас и жить, и нежить – всё серьёзно.

– Ещё скажи, что и драконы у вас есть, и тролли.

Я засмеялась, глупо обижаться на глупого человека:

– Есть, конечно. Недавно мы с тобой видели золотого дракона. Говорят, что это – сам Император прилетал, – я посмотрела на парня и добавила, – Тогда Яхром был Яхр. И тролли, кстати, тоже есть.

– А эльфы?

–И эльфы есть, и гномы. А у вас, что, их нет?

– Нет, этих никого нет. Есть урки.

– О, орки у нас тоже есть, – я даже обрадовалась, что хоть чем-то наши миры похожи, но Яхр, почему-то обречённо махнул рукой. Мне опять стало его жалко и я, бросив стирку и вытерев руки о фартук, подсела к нему.

– Знаешь, в нашем краю, да говорят, что и по всей стране, твориться что-то непонятное, злое. Люди стали бояться чужаков. Многие после заката даже из дома не выходят, а уж на охоту или рыбалку тем более. Этой самой нежити и боятся.

Роковой дозор. Кима.

– Моё племя, ЛистИвичи,– рассказывала я, – охраняет границу Стерии (это – так наша страна называется). Мы много веков жили в мире с соседями. Зигурийцы, даже, торговать к нам приезжали. И на границе тихо было. Нести дозор там скучно: редкая роща берзы, да овраг, заросший метельником. Добираться туда долго, с ночёвкой в лесу, поэтому смена дозорных уходит на целую седмицу. На кордоне хорошо: рубленый дом с печью, лежанки для десятерых дозорных, стол, лавки и всякая разная утварь.

– А как же вы – мужчины и женщины вместе служите? В одном помещении спите, а в туалет как ходите? – удивился Яхр.

– В службе нет мужчин и женщин. Там все мы ратники. А в туалет по очереди ходим, да и нет ничего стыдного в справлении нужды.

– ….А … секс между вами бывает?

Я сначала не поняла, о чём он спрашивает, но у него было такое лицо, что меня, аж в жар бросило.

– Этим у нас занимаются только связанные нитью выбора и после обряда брачевания, – ответила я резко. Мы с тобой, например, связаны и скоро нас поженят.

– Хорошенькая перспектива! – Яхр посмотрел на меня так, как смотрят на ярмарочную безделицу, которую обязательно надо купить, но она не очень нравится. В душе царапнулась обида. «Вот козёл!» – подумала я и замолчала.

– Так, ладно, про это – потом. Давай дальше про дозор, – поторопил меня Яхр.

Я, помня наставления Дрозара, проглотила обиду и стала рассказывать дальше.

– В тот раз, всё было как всегда. Но на седьмой день, к вечеру, все почувствовали, что как-то по-другому дует ветер и пахнут травы. И самое главное – стало очень тихо. Но ведь – весна! Должны петь птицы, стрекотать кузнечики. Недалеко от заставы плюхается болото, и там всегда, весной, орут люхвы. Всегда, но не в тот день. Стояла такая тишина, что можно было услышать, как бьётся собственное сердце.