ГОРДИЕВ УЗЕЛ

Дверь детской приоткрылась. Сначала показалась рука, потом – взъерошенная голова. Дочь смотрела сонно, но внимательно, как будто проверяла, на месте ли всё привычное.

– Ты опять рано, – сказала она, не задавая вопроса.

Илья кивнул. Слова показались лишними.

Она забралась на стул, подтянув ноги, и сразу потянулась к хлебу. Крошки посыпались на стол. Илья заметил это и не сделал ничего. Это отсутствие реакции было новым и от этого странным.

– А бабушка сегодня напишет? – спросила дочь, жуя.

Вопрос был задан буднично, без ожидания особого ответа. Но тело отреагировало раньше. В животе появилось знакомое сжатие, плечи слегка приподнялись. Илья опустил их, задержав движение.

– Не знаю, – сказал он.

Ответ снова оказался пустым, но честным. Дочь кивнула, приняв его без возражений, и переключилась на еду. Этот кивок был лёгким, без внутреннего расчёта, и от этого внутри стало неловко.

Марина появилась на кухне позже обычного. Она выглядела собранной, но в движениях чувствовалась медлительность, как после долгого сна или долгого разговора. Илья отметил это без мысли – просто отметил.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе.

Слова прозвучали ровно. Между ними не возникло паузы, и это было непривычно. Обычно в таких местах что-то зависало – вопрос, ожидание, намёк. Сейчас – ничего.

Марина налила себе чай, села напротив дочери, начала есть. За столом стало тесно не от количества людей, а от плотности присутствия. Илья сидел прямо, как и вчера, но теперь это ощущалось иначе – не готовность сорваться, а необходимость удерживать себя на месте.

Телефон лежал сбоку. Экран оставался тёмным. Илья несколько раз поймал себя на том, что взгляд скользит к нему и тут же возвращается обратно, как будто предмет был слишком ярким для утреннего света.

– Ты сегодня как? – спросила Марина, не поднимая глаз.

Вопрос был простым. Без подводки. Без скрытых слоёв.

Илья открыл рот, чтобы ответить, и остановился. Внутри не нашлось готовой формулы. Ничего, что можно было бы произнести автоматически.

– Нормально, – сказал он после паузы.

Слово повисло. Оно не приклеилось ни к чему, не вызвало цепочки. Марина кивнула и продолжила есть. Дочь отломила ещё кусок хлеба.

Илья вдруг почувствовал усталость. Не ту, что приходит к вечеру, а тихую, фоновую, как шум, к которому привыкают. Эта усталость не требовала немедленного действия. Она просто была.

Телефон не звонил.

И в этом отсутствии звука было что-то новое – не облегчение и не тревога, а пространство, которое ещё предстояло заполнить чем-то другим.

…Это «что-то другое» не спешило проявляться. Оно не имело формы и не просилось наружу, и от этого становилось особенно заметным. Илья поймал себя на том, что жует слишком медленно, будто каждое движение требовало отдельного разрешения. Вкус хлеба был пресным, почти отсутствующим, и это тоже казалось знаком – не тревожным, просто фиксируемым.

Марина убрала чашку в раковину. Вода зашумела, закрывая кухню плотным фоном. Этот звук позволял не говорить. Илья воспользовался этим – не из расчёта, а из усталости. Плечи немного опустились сами.

Дочь слезла со стула и, не глядя, прижалась к Марине. Та обняла её одной рукой, продолжая мыть чашку другой. Жест был привычным, но Илья заметил, что раньше в такие моменты чувствовал себя лишним. Сейчас это ощущение не возникло. Вместо него появилось что-то похожее на лёгкую потерю ориентации, как будто привычная схема дала сбой.

– Я пойду, – сказал Илья.

Фраза прозвучала ровно. Без уточнений. Марина обернулась, посмотрела на него внимательно, не задерживаясь.

– Хорошо.

Слово не потянуло за собой ничего. Ни просьбы, ни напоминания. Это отсутствие продолжения резануло неожиданно. Илья задержался у двери кухни, словно ожидая, что сейчас что-то добавят. Ничего не добавили.

В прихожей оказалось прохладно. Куртка висела на своём месте, ключи лежали в привычном кармане. Всё было там, где и должно быть, и именно это создавало странное ощущение нестабильности – как если бы порядок больше не служил опорой.

Перед выходом Илья задержался. Не из сомнения – тело просто не сразу двинулось дальше. Рука коснулась дверной ручки и осталась на ней чуть дольше, чем требовалось. Холод металла был отчётливым, почти резким.

– Ты придёшь вечером? – спросила Марина из кухни.

Вопрос долетел без нажима. Илья почувствовал, как внутри автоматически готовится привычный ответ – быстрый, уверенный. Тело узнало этот момент.

– Да, – сказал он и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.

Марина ничего не ответила. Шум воды снова закрыл пространство. Илья вышел, прикрыв за собой дверь.

Подъезд встретил запахом пыли и сырости. Лестница была пустой, шаги отдавались глухо. Илья шёл медленно, не потому что спешить было некуда, а потому что торопиться не хотелось. Это нежелание оказалось неожиданно устойчивым.

На улице было пасмурно. Свет рассеянный, без теней. Машины проезжали мимо, не привлекая внимания. Илья остановился у машины, не сразу открывая дверь. Телефон в кармане напомнил о себе тяжестью. Не вибрацией – просто присутствием.

Рука потянулась и остановилась. Внутри не было срочности. Ни толчка, ни привычного зуда. Только лёгкое напряжение, как от непривычной позы.

Илья сел за руль. Салон показался теснее обычного, хотя ничего не изменилось. Зеркало отразило лицо – знакомое, без особых признаков перемен. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно, и ушёл.

Мотор завёлся мягко. Звук был ровным, успокаивающим. Илья выехал со двора, не оглядываясь.

На первом светофоре телефон всё-таки оказался в руке. Экран загорелся сразу. Новых сообщений не было. Это отсутствие больше не било, как раньше. Оно ощущалось как давление, но уже не острое, а распределённое – по всему телу.

Светофор переключился. Илья убрал телефон обратно, не проверяя ещё раз. Машина тронулась.

Мысль о том, что теперь так может быть всегда – без ночных сообщений, без уточнений, без необходимости подтверждать присутствие, – мелькнула и исчезла. Тело не дало ей оформиться. Вместо этого появилось ощущение дороги под колёсами, ритма движения, необходимости следить за потоком.

Это было проще.

И сложнее.

На повороте Илья заметил, как сжимает руль сильнее, чем нужно. Пальцы побелели. Он ослабил хватку, не сразу, с усилием. Руль остался на месте. Машина не потеряла направление.

В этот момент стало ясно одно: привычка отпускать ещё не сформировалась. Её не было. Было только усилие – удерживать себя от старого движения.

И этого усилия пока хватало.

Телефон молчал.

Илья ехал дальше, чувствуя, как в этом молчании постепенно появляется новая плотность – не обещание и не угроза, а пространство, в котором больше нельзя прятаться за чужую нужду.

Глава 16

Днём пространство вело себя иначе. Свет был резче, звуки – плотнее, и в этом дневном давлении прежние ночные решения начинали терять чёткость. Рабочий стол встретил привычным беспорядком: стопка бумаг, чашка с остывшим кофе, экран с открытым файлом, в который никто не смотрел. Клавиатура холодила пальцы, как будто напоминая о необходимости делать вид, что всё идёт по плану.

Письмо, начатое утром, оставалось недописанным. Курсор мигал, раздражая своей настойчивостью. Несколько строк перечитывались снова и снова – слова выглядели правильными, но не держались друг за друга. В груди появилось лёгкое давление, не требующее действия, но не позволяющее расслабиться. Илья отодвинулся от стола, позволяя спинке кресла принять часть веса.

Шум в коридоре офиса проходил фоном: шаги, приглушённые голоса, смех, который возникал и исчезал, не задевая. Это движение чужих жизней действовало странно успокаивающе – здесь никто не ждал подтверждений, не требовал внимания, не считывал паузы. Можно было просто существовать в промежутке между задачами.

Телефон напомнил о себе тяжестью в кармане. Не звуком – присутствием. Рука скользнула внутрь и сразу остановилась. Кожа почувствовала холод корпуса, и этого оказалось достаточно, чтобы напряжение вернулось. Илья вынул руку, положил её на стол, прижал ладонью бумагу, словно фиксируя реальность.

На экране компьютера всплыло уведомление. Совещание через десять минут. Эта конкретность была удобной: время, место, цель. Никаких скрытых слоёв. Илья встал, не торопясь, чувствуя, как тело подстраивается под новый режим – рабочий, нейтральный, безопасный.

В переговорной было прохладно. Кондиционер гудел ровно, без перебоев. Коллеги рассаживались, перебрасывались короткими фразами. Чужие голоса не требовали реакции, и это позволяло молчать без последствий. Илья занял место у стены, положил блокнот перед собой, открыл его на чистой странице.

Разговор шёл о цифрах. Таблицы сменяли друг друга на экране, указка скользила по строкам. Илья слушал, отмечая не содержание, а ритм – как фразы подхватываются, как паузы заполняются сразу, без ожидания. Здесь пауза была просто паузой, а не сигналом.

Когда очередь дошла до него, ответ прозвучал коротко. Слова легли на место без сопротивления. Никто не смотрел слишком внимательно, не задерживался на интонациях. Это отсутствие пристального взгляда действовало освобождающе и одновременно оставляло лёгкую пустоту, как после резкого снятия нагрузки.

Совещание закончилось вовремя. Люди разошлись, обсуждая что-то своё. Илья остался на месте ещё на минуту, позволяя комнате опустеть. Стул напротив был сдвинут, на столе осталась забытая ручка. Он передвинул её ближе к краю и тут же поймал себя на этом жесте – ненужном, лишнем. Рука замерла и отдёрнулась.

Возвращаясь к столу, Илья почувствовал усталость. Не тяжёлую, а рассеянную, как шум, который долго игнорировали. Она не мешала работать, но требовала внимания. Он сел, открыл файл и дописал абзац, не перечитывая. Текст получился ровным, без излишеств. Это устроило.

Телефон снова дал о себе знать – на этот раз короткой вибрацией. Сердце отозвалось мгновенно, будто звук прошёл сквозь тело. Илья достал телефон и посмотрел на экран.

Сообщение было от Марины.

«У меня задержка. Заберу детей позже. Ты сможешь быть к семи?»

Вопрос был прямым. В нём не было просьбы между строк, не было скрытого ожидания. Внутри что-то сместилось, освобождая место. Илья набрал ответ почти сразу.

«Да».

Коротко. Без добавлений. Палец нажал «отправить» и сразу убрал телефон в стол. Рука слегка дрожала, но дрожь быстро сошла на нет.

Экран снова остался пустым. В этом пустом пространстве появилось ощущение, будто день получил форму – не завершённость, а направление. Илья откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на несколько секунд и выдохнул.

Работа продолжилась.

И где-то на краю внимания держалось понимание – не мыслью, не формулировкой, а телесной готовностью, – что вечер ещё впереди, и он будет другим.

…К вечеру усталость сместилась. Она больше не была фоном – стала ощутимой, как вес одежды, которую носят слишком долго. Илья закрыл ноутбук, не проверяя, всё ли сохранено, и сразу пожалел об этом резком жесте. Крышка щёлкнула громче, чем хотелось. В комнате кто-то кашлянул, и звук вернул ощущение присутствия других людей.

На улице воздух оказался плотным, влажным. Город дышал медленно, будто готовился к дождю. Машина вписалась в поток без усилия, светофоры переключались ровно, без задержек. В зеркале мелькали чужие лица – усталые, сосредоточенные, замкнутые. В этом общем движении было что-то успокаивающее: никто не ждал от него подтверждений, никто не отслеживал паузы.

Телефон молчал. Илья отметил это не мыслью – расслаблением в плечах. Руки лежали на руле спокойно, без привычного напряжения. На повороте пришлось притормозить, и это замедление совпало с внутренним – будто тело наконец позволило себе не спешить.

Двор встретил шумом детских голосов. Несколько ребят гоняли мяч, смеялись, перекрикивая друг друга. Илья остановился у подъезда, заглушил двигатель и задержался на секунду дольше, чем нужно. Салон пах нагретым пластиком и чем-то ещё – знакомым, домашним. Это «домашнее» ощущение не требовало немедленной реакции, и от этого было непривычно.

В квартире было пусто. Тишина не давила, не тянула – просто была. Илья снял куртку, повесил её на крючок, отметил, что рукав не зацепился. Этот мелкий порядок действовал странно: не успокаивал, но давал ощущение устойчивости.

На кухне стоял слабый запах утреннего чая. Илья открыл окно, впуская прохладный воздух. Шум улицы стал фоном, не вторгаясь. Телефон лёг на стол экраном вверх – жест получился почти демонстративным, и Илья это заметил. Экран оставался тёмным.

Прошло несколько минут. Потом ещё. Время тянулось неравномерно, как будто проверяло терпение. Внутри возникло привычное желание заполнить паузу – чем угодно. Рука потянулась к телефону и остановилась. Пальцы сжались и разжались, оставшись на столе.

Ключ в замке повернулся неожиданно тихо. Марина вошла усталой, но собранной. Дети протиснулись следом, сразу заговорили, перебивая друг друга. Квартира наполнилась звуками – рюкзаки упали на пол, кто-то засмеялся, кто-то пожаловался. Илья смотрел на это с некоторой отстранённостью, как будто пространство стало больше, чем днём.

– Ты уже здесь, – сказала Марина, ставя сумку.

Фраза была констатацией, без скрытого слоя. Илья кивнул, чувствуя, как внутри что-то отпускает.

– Я поем и лягу, – добавила она. – День был длинный.

– Хорошо.

Ответ прозвучал просто. Дети уже тянулись к холодильнику, спорили, кто первый. Илья вмешался без слов, поставил тарелки, разлил суп. Движения получались уверенными, без внутреннего комментария.

За столом стало шумно. Ложки стучали, разговоры пересекались. Илья ел медленно, прислушиваясь не к словам, а к ритму – как всё складывается само, без усилия. Телефон лежал рядом. Экран не загорался.

– Пап, смотри, – сказала дочь, показывая рисунок. – Это мы.

Лист был неровно раскрашен, фигуры схематичны. Илья задержал взгляд на своей – большой, рядом с маленькими. Что-то внутри откликнулось коротко и глухо, без привычной сладости.

– Красиво, – сказал он и положил лист рядом.

Марина посмотрела мельком и улыбнулась. Улыбка была усталой, но настоящей. Илья отметил это телом – лёгким теплом под рёбрами.

После ужина дети разошлись по комнатам. В квартире снова стало тише, но теперь эта тишина была иной – наполненной, не требующей подтверждений. Марина ушла в спальню. Илья остался на кухне, собирая посуду. Вода шумела ровно, закрывая пространство.

Телефон молчал.

Илья выключил свет, оставив только ночник в коридоре. Тело отозвалось на это решение спокойствием, как будто день действительно подошёл к концу. В спальне Марина уже спала, отвернувшись к стене. Илья лёг рядом, не касаясь.

В темноте не было ожидания сигнала.

И это отсутствие не давило. Оно просто было – новым, непривычным, но выдерживаемым.

Глава 17

Утро началось с шума. Не резкого, не тревожного – просто жизнь вошла в квартиру раньше, чем хотелось. За стеной что-то упало, потом ещё раз, и смех – короткий, обрывистый, детский. Илья открыл глаза сразу, без перехода, как будто сон оборвался, а не закончился.

В комнате было тепло. Воздух стоял плотный, ночной, и тело реагировало на это лениво, с сопротивлением. Рука нащупала край одеяла, потянула его вниз, освобождая грудь. Дышать стало легче, но не сразу.

Марина уже не спала. Она сидела на краю кровати, наклонившись вперёд, застёгивала браслет на часах. Движения были точными, экономными. Этот ритм всегда означал одно – день уже начался, и под него придётся подстраиваться.

– Доброе, – сказала она, не оборачиваясь.

– Угу.

Ответ прозвучал скорее как выдох. Илья сел, опуская ноги на пол. Холод ударил резко, и от этого по спине пробежала короткая дрожь. Эта дрожь была к месту – возвращала в тело, вытаскивала из остатка сна.

В коридоре снова засмеялись. Потом хлопнула дверь детской. Илья задержал взгляд на спине Марины – не из привычки, а из странного ожидания, будто сейчас что-то добавят. Ничего не добавили. Она встала и вышла, оставив после себя ощущение ровной, закрытой траектории.

На кухне было светло. Слишком светло для утра. Шторы кто-то уже раздвинул, и солнечное пятно лежало прямо на столе, обнажая все мелочи – царапины, пятна, следы вчерашней спешки. Илья остановился на пороге, не заходя сразу, словно это пространство требовало отдельного согласия.

Дочь сидела за столом, болтая ногами. Перед ней стояла тарелка с кашей, половина которой уже была размазана по краям. Ложка лежала рядом.

– Я не хочу, – сказала она, увидев его. – Она тёплая.

Илья кивнул. Тепло от слова «она» отозвалось внутри неожиданно – не приятно, не больно, а узнаваемо. Рука потянулась к тарелке и остановилась.

– Тогда не ешь, – сказал он.

Фраза прозвучала легко. Слишком легко. Дочь удивлённо посмотрела на него, потом на тарелку, потом снова на него.

– Правда?

– Правда.

Она улыбнулась и тут же потянулась за хлебом. Крошки снова посыпались на стол. Илья смотрел на них, не испытывая привычного раздражения. Вместо этого появилось ощущение неровности – как будто допустил что-то лишнее, но не понял, что именно.

Марина вернулась с телефоном в руке. Экран светился. Илья отметил это сразу – не мыслью, телом. Плечи слегка напряглись, потом опустились.

– Мама писала? – спросила Марина, не поднимая глаз.

Вопрос был задан спокойно, без интонации ловушки. Илья почувствовал, как внутри что-то провернулось – не защёлкнулось, а именно провернулось, сместив акцент.

– Нет, – сказал он.

Марина кивнула и убрала телефон в карман. Движение было коротким, без продолжения. Илья поймал себя на том, что ждал комментария. Его не последовало.

За столом стало теснее. Не физически – от плотности присутствия. Дочь рассказывала что-то о школе, перескакивая с одного на другое. Марина слушала, кивала, иногда вставляла короткие реплики. Илья ел молча, отмечая, как ложка стучит о тарелку, как звук отражается внутри.

Телефон лежал на краю стола. Экран тёмный. Илья несколько раз ловил взгляд на нём и каждый раз возвращал его обратно, к столу, к детям, к Марине. Это возвращение требовало усилия, но усилие было уже знакомым.

– Ты сегодня заедешь к ней? – спросила Марина, как будто между прочим.

Фраза прозвучала ровно. Илья не ответил сразу. Внутри поднялось привычное – готовность оправдываться, объяснять, раскладывать по полкам. Он почувствовал это по напряжению в шее.

– Не планировал, – сказал он наконец.

Слова легли тяжело, но не провалились. Марина посмотрела на него внимательно, без упрёка.

– Хорошо.

Это «хорошо» не было ни поддержкой, ни разрешением. Оно просто фиксировало реальность. Илья заметил, как дыхание стало глубже, медленнее. Это замедление было новым и оттого непрочным.

Дочь вдруг спросила:

– А бабушка обидится?

Вопрос повис в воздухе. Илья почувствовал, как внутри всё напряглось сразу, без очереди. В животе потянуло, плечи приподнялись. Он опустил их, задержав движение.

– Не знаю, – сказал он.

Ответ снова оказался честным и оттого неудобным. Дочь нахмурилась, потом пожала плечами и снова уткнулась в тарелку. Марина ничего не сказала. За столом стало тише.

Илья поймал себя на том, что ждёт звука – вибрации, сигнала, чего угодно, что снимет это зависание. Ничего не произошло.

И именно в этом ничего – в паузе, в недосказанности, в невозможности закрыть вопрос – тело оставалось напряжённым, но уже не рвалось вперёд автоматически.

Это было похоже на удерживание равновесия. Пока ещё – с усилием.

…Равновесие держалось недолго. Не потому что что-то нарушили – просто тело ещё не умело в нём жить. Ложка снова стукнула о край тарелки, и этот звук показался лишним, как слово, сказанное в неподходящий момент. Илья отложил её, не доев, и сразу отметил это – не как решение, а как фиксацию.

Марина встала первой. Стул тихо скрипнул, и этот скрип разорвал плотность стола. Она начала собирать со стола, двигаясь спокойно, без спешки. Руки действовали точно, без лишних движений. В этом порядке было что-то окончательное, и от этого внутри снова возникло знакомое напряжение – не тревога, а готовность к возражению, которому не находилось повода.

– Я побежала, – сказала она, надевая куртку. – Опоздаю сегодня.

– Хорошо.

Слово снова оказалось достаточным. Марина посмотрела на него чуть дольше обычного, как будто проверяла не ответ, а состояние. Илья выдержал взгляд, не отводя глаза. Это требовало усилия – небольшого, но заметного.

Дверь закрылась. Квартира на секунду опустела, потом наполнилась детским шумом. Дочь что-то искала, ворчала, смеялась сама с собой. Илья стоял у окна, глядя на двор. Машины выезжали одна за другой, люди торопились, не задерживаясь взглядом ни на чём. Этот ритм был знакомым и потому успокаивал.

Телефон остался на столе. Экран тёмный. Илья заметил, что больше не отслеживает его краем зрения постоянно. Это отсутствие слежки ощущалось непривычно, как если бы перестал контролировать что-то важное. В груди появилось лёгкое давление, но оно не требовало немедленного ответа.

– Ты меня отвезёшь? – спросила дочь, появляясь рядом.

– Да.

Слово прозвучало уверенно. Дочь кивнула и убежала одеваться. Илья остался стоять, прислушиваясь к звукам квартиры – шагам, хлопанью дверей, шороху одежды. Эти звуки не складывались в требование. Они просто были.

В прихожей стало тесно. Куртка снова зацепилась за крючок, и Илья не стал её поправлять сразу. Этот мелкий беспорядок почему-то показался допустимым. Ключи оказались в кармане – привычное место, привычный вес. Холод металла отозвался коротким напряжением в ладони, но не пошёл дальше.

На улице было прохладно. Воздух резал лёгкие, и от этого дыхание стало глубже. Машина стояла там же, где её оставили. Дверь открылась легко. Внутри пахло вчерашним вечером и чем-то ещё – смесью пластика и ткани. Илья сел за руль, пристегнулся, завёл мотор. Звук был ровным, без рывков.

Дочь устроилась на заднем сиденье, болтая ногами. Она что-то рассказывала, не ожидая ответов. Илья слушал не слова, а интонацию – спокойную, уверенную. Телефон в кармане не напоминал о себе. Это отсутствие отклика ощущалось странно – как если бы пропал фоновый шум, к которому привыкли.

На светофоре машина остановилась. Илья поймал своё отражение в стекле – на секунду, не задерживаясь. Лицо выглядело обычным. Ни напряжения, ни облегчения. Только след усталости, который не хотелось анализировать.

– Пап, – сказала дочь, – а если бабушка позвонит?

Фраза прозвучала спокойно, без тревоги. Илья почувствовал, как внутри снова поднимается знакомое – не импульс, а тень импульса. Он не ответил сразу.

– Тогда поговорим, – сказал он наконец.

Ответ был неопределённым, но в нём не было автоматического «да». Дочь кивнула, приняв это как должное, и отвернулась к окну.

Светофор переключился. Машина тронулась. Дорога вытянулась вперёд, ровная, без резких поворотов. Илья держал руль спокойно, не сжимая сильнее, чем нужно. Это спокойствие было непрочным, но реальным.

Телефон молчал.

И в этом молчании не возникало немедленной пустоты. Скорее – пауза, в которой ещё не научились жить, но уже перестали бояться.

Глава 18

Утро не оформилось сразу. Оно тянулось, как плохо зашторенный свет – не резкий, не мягкий, просто присутствующий. Илья проснулся раньше будильника, не из-за тревоги, а из-за ощущения, что тело больше не лежит. Глаза ещё были закрыты, но спина уже чувствовала жёсткость матраса, а шея – неправильный угол. Он не шевелился сразу. Дал этому ощущению побыть.

Рядом Марина дышала ровно. Дыхание шло глубже, чем обычно, с длинным выдохом. Это было дыхание человека, который спит не «между делом», а по-настоящему. Илья поймал себя на том, что старается не нарушить этот ритм – не повернуться резко, не задеть. Эта осторожность была старой, выученной. Она включалась раньше, чем мысль.

Он перевернулся медленно. Потолок оказался ближе, чем хотелось. На нём была та же едва заметная трещина, которую он видел каждое утро, но редко фиксировал. Сейчас взгляд задержался. Линия шла неровно, будто колебалась. Илья провёл по ней взглядом до конца, не торопясь.