Ловчая душ для княжича

Это была не комната. Это была позолоченная клетка. А вся крепость – ловушка. И я была в ней главной приманкой. Выбора у меня не было с самого начала.

ГЛАВА 10

БОГДАН

– Что значит «начнём»? – её голос, тихий и хриплый от долгого молчания, прозвучал в гулком, пахнущем вековой пылью и озоном подземелье как треск ломающейся под сапогом тонкой льдины. В нём не было ни капли страха, который я ожидал услышать. Лишь холодная, звенящая, как натянутая тетива, ярость.

Я медленно повернулся к ней, отрывая взгляд от рунического круга, тускло мерцавшего в свете единственного факела. Она стояла, вызывающе вскинув подбородок, её маленькая, почти мальчишеская фигурка в простой холщовой рубахе казалась невероятно хрупкой и чужеродной на фоне древних, испещрённых знаками силы стен. Но в очах её, цвета прошлогодней листвы, горел такой огонь, что, казалось, он способен расплавить и камень, и сталь, и мою собственную, закованную в лёд душу. Абдула, мой верный побратим, почувствовав назревающую бурю, сделал едва заметный шаг назад, к своему заваленному свитками и склянками столу, превращаясь в молчаливого, но напряжённого, как сжатая пружина, наблюдателя. Он слегка озадаченно хмурил густые чёрные брови, но молчал, настороженно следя за нами. Он-то знал, что я не такой гад, каким себя выставляю, но не вмешивался – видимо, решил, что я таким незамысловатым способом пытаюсь добиться от неё повиновения. Пусть пробую. Ему было любопытно, что из этого выйдет.

– Это значит то, что ты слышала, – отчеканил я, намеренно вкладывая в каждое слово металл и холод. – Завтра ты начнёшь делать то, ради чего я заплатил за тебя цену, равную годовой казне небольшого княжества. То, что ты, судя по грязным слухам и твоему происхождению, умеешь лучше всего. Призывать и ловить духов.

– Я не буду этого делать, – выплюнула она, и это прозвучало не как отказ, а как окончательный приговор.

– Будешь, – надавил я, наслаждаясь тем, как в её глазах разгорается пламя.

– Нет. Никогда, – отрезала она. – Мой дар – не аркан для твоей кровавой охоты. И не игрушка для твоих забав.

Она спорила, но в её словах не было ни намёка на отца. Никаких «я не похожа на него» или «я его презираю». Нет. Она просто не желала выполнять чужую волю. Её упрямство было чистым, первозданным, не замутнённым прошлым или страхом. И это бесило меня ещё больше, потому что я ожидал слёз, мольбы, чего угодно, но не этой стальной, несгибаемой гордости.

Я шагнул к ней, намеренно вторгаясь в её личное пространство, сокращая расстояние до минимума. Она не отступила, лишь сильнее сжала крошечные кулаки, так что костяшки побелели.

– Давай-ка уясним раз и навсегда, ведьма, – прошипел я, склоняясь к самому её лицу и вдыхая едва уловимый запах болотных трав и дождя, въевшийся в её волосы. – Твои желания, твои капризы и твои принципы меня не интересуют. Ты – моя вещь. Моя собственность, купленная за честное золото. А я привык, чтобы моя собственность была полезной. Ты будешь делать то, что я прикажу. Всё ясно?

– Я тебе не вещь! – её голос сорвался на долю мгновения, но она тут же взяла себя в руки, её взгляд стал твёрдым, как кремень. – И я не стану по твоей указке тревожить мёртвых ради твоей мести! Можешь убить меня прямо здесь, но прислуживать тебе я не стану!

– Убить? – я криво усмехнулся, отстраняясь. Усмешка получилась злой и хищной. – Слишком просто. И слишком расточительно, учитывая, сколько я за тебя отдал. Нет, ты будешь жить. Долго и, возможно, даже сытно. И будешь делать то, что мне нужно.

– Посмотрим! – с вызовом бросила она. Она была зла, раздражена, и я отчётливо видел в её глазах отчаянное намерение – сбежать… опять… при первой же подвернувшейся возможности. Она была диким зверьком, попавшим в капкан, и она скорее отгрызла бы себе лапу, чем смирилась.

И в этот миг моё терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло с сухим треском. Чёрная, глухая ярость, что копилась во мне долгих четырнадцать лет, ярость на её отца-предателя, на Святозара, на весь мир, что отнял у меня всё, нашла выход. И этот выход был прямо передо мной – упрямая, дерзкая девчонка, в чьих жилах текла кровь моего врага. Я решил её сломить. Не просто заставить, а именно сломить, растоптать её волю, чтобы она поняла раз и навсегда, кто здесь хозяин.

– Придётся, – мой голос стал тихим и ледяным, и от этой тишины, как мне показалось, даже пламя факела испуганно дрогнуло. – Иначе я тебя заставлю.

Я поднял руку, не касаясь её, и сосредоточился, закрыв на мгновение глаза. Я представил его. Бронзовый обруч на её тонкой шее. Представил, как руны, вырезанные на нём, наливаются моей силой, как тысячи невидимых раскалённых игл одновременно вонзаются в её нежную кожу. Я вложил в этот мысленный приказ всю свою волю, всю свою горечь, всё своё желание подчинить и растоптать.

Она вскрикнула. Коротко, задавленно, как подстреленная птица. Её глаза расширились от боли и неверия, в них плеснулся ужас. Она схватилась за шею, её тонкие пальцы пытались отодрать невидимый источник муки, ломая ногти о металл. Ноги её подкосились, и она начала медленно оседать на пол, словно из неё выпустили весь воздух, всю жизнь.

– Богдан, довольно! – зычно крикнул за моей спиной Абдула, его голос гулко ударился о своды подземелья, но я его не слушал. Я был пьян властью, пьян её болью, которая на мгновение заглушила мою собственную.

– На колени, – приказал я, глядя ей прямо в глаза и усиливая давление. Я видел, как её зрачки сузились до крошечных точек.

Она заскулила, из её плотно сжатых век брызнули слёзы – не от обиды или унижения, а от чистой, животной, невыносимой боли. Она боролась. Я видел, как напряглись все мышцы в её хрупком теле, как она пыталась сопротивляться приказу, идущему не от меня, а от проклятого обручья, ставшего продолжением моей воли. Но это была безнадёжная, отчаянная борьба. С глухим, тошнотворным стуком её колени ударились о каменный пол. Она стояла передо мной, как сломленная кукла, её голова была бессильно опущена, плечи мелко сотрясались от беззвучных рыданий.

Я отпустил. Боль ушла так же внезапно, как и пришла. Она несколько раз судорожно, рвано вдохнула, всё ещё стоя на коленях и не поднимая головы. Её воля была надломлена. Унижена. Растоптана. Я победил.

В подземелье повисла мёртвая, звенящая тишина. Я чувствовал на себе тяжёлый, осуждающий взгляд Абдулы, который, казалось, прожигал мне спину. Я не оборачивался. Я смотрел на неё, на свою покорённую ведьму, и не чувствовал ничего, кроме горького, пепельного удовлетворения. И отвращения. К ней. И к самому себе.

– Завтра на рассвете мы идём на старый мост через Чёрную реку, – ровным, лишённым всяких эмоций голосом проговорил я в тишину. – Там ты призовёшь для меня духа утопленницы. Это будет твой первый урок подчинения.

Я резко развернулся и, не глядя ни на неё, ни на побратима, зашагал к выходу. Мне нужно было выпить. И побыть одному.

– Ты доволен собой, княжич?

Голос Абдулы, когда он без стука вошёл в мои покои час спустя, был твёрд, как степной камень. Я стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на тёмную, непроницаемую стену леса. В руке у меня был тяжёлый серебряный кубок с вином, но я к нему так и не притронулся. Его прохлада не могла остудить огонь, что горел у меня внутри.

– Я сделал то, что должен был, – глухо отозвался я, не оборачиваясь.

– Нет, – он подошёл и встал рядом, огромный, спокойный, от него пахло ветром и дымом костра. – Ты сделал то, чего давно хотел. Ты унизил её. Насладился своей властью над беззащитной. Ты забыл, Богдан? Забыл, каково это – стоять на коленях, когда на твоей шее такая же дрянь, а хозяин упивается твоей болью? Забыл, какие чувства в тебе вызывали те, кто вёл себя так, как сейчас себя ведёшь ты?

Его слова были как удар под дых. Я резко обернулся, в глазах потемнело от ярости, кубок в руке затрещал.

– Это другая ситуация! – прорычал я. – Её отца ты не знал! Он был лживой, продажной тварью, что погубила всю мою семью! А ежели учесть, что яблоко от яблони…

– Ты не знаешь этого наверняка, – спокойно, но непреклонно прервал меня Абдула. – Она тебе ничего не сделала. Как можно судить человека за проступки другого? Друг, подумай… Ты видел её на площади. Ты видел шрамы на её спине, когда стражник сорвал с неё рубаху? Или ты был слишком занят, покупая себе оружие, чтобы заметить израненную женщину?

– Не смей меня учить! – яростно выпалил я, но его слова о шрамах вонзились в память, как занозы. Я действительно видел их. Мельком. Белые, уродливые полосы на бледной коже. Тогда я не придал этому значения. Сейчас этот образ всплыл перед глазами с пугающей ясностью. Моя злость начала уходить, оставляя после себя лишь горькую, вязкую пустоту. Я отвернулся к окну, с силой сжав кубок. Абдула был прав. Проклятье, он всегда был прав. Я сорвался на девчонке от собственного бессилия и застарелой боли. Сделал то, что сделал, потому что… был слаб. А показывать слабость было стыдно. Поэтому я применил силу и власть – использовал обручье, чтобы подчинить. Правда оглушила.

– Прости, – выдохнул я, не оборачиваясь. – Ты прав, брат. Но глядя на неё, я пока не могу сдержать чувств. Не думал, что она будет на меня так влиять.

– Так ли? – прозорливо уточнил Абдула, и я услышал в его голосе странную усмешку.

– Что ты имеешь в виду? – я обернулся.

– Ничего… – он пожал плечами, но его глаза лукаво блестели.

– Говори!

– Ты смотришь на дочь предателя, а я советую посмотреть глубже… Ты видишь в ней только кровь Велислава. А я вижу девчонку, которую жизнь била не меньше, чем тебя. А может, и посильнее. Ты хотел найти оружие, а нашёл израненную душу. Силой ты её только сломаешь. А сломанное оружие в бою бесполезно.

– Ещё мне не хватало ей в душу смотреть?! – отчеканил я, отгоняя непрошеные образы. – У каждого из нас свой крест. Я несу свой, чужие меня не интересуют! Пусть сделает, что мне нужно, и если она, правда, не такая, как её отец – я её отпущу! Клянусь!

– Тебе решать, твоя… невольница, – вновь подцепил меня Абдула. – Но я прошу, подумай на досуге: какой невольник лучше работает? Тот, кого бьют и кому угрожают, или тот, с кем ты по-людски поступаешь?

Он вышел, оставив меня одного с моими мыслями, которые теперь были похожи на растревоженный змеиный клубок.

Я нашёл её в её комнате. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и молча точила маленький, неказистый ножичек о гладкий речной камень. Тот самый, что я видел у неё на поясе на площади. Видимо, стражники не всё отобрали. Увидев меня в дверях, она не испугалась. Лишь крепче сжала рукоять, её взгляд стал колючим и злым, как у волчонка, загнанного в угол.

Я не стал подходить близко. Остановился у порога, прислонившись к косяку.

– Я пришёл не для того, чтобы снова причинять тебе боль.

Она молчала, лишь очи её презрительно сузились. Лезвие ножа со скрежетом прошлось по камню.

– Я был неправ, – слова дались мне с неимоверным трудом, они словно царапали горло. – То, что я сделал внизу… было ошибкой. Жестокой и бессмысленной.

– И что же? Ты пришёл извиняться перед своей «вещью»? – в её голосе звенел ядовитый сарказм, острый, как лезвие её ножа.

– Нет. Я пришёл предложить сделку, – я проигнорировал её выпад. – Партнёрство, ежели угодно.

Она недоверчиво хмыкнула, но точить нож перестала.

– Мне нужно поймать двенадцать душ. Двенадцать призраков людей, причастных к гибели моей семьи и разорению моего рода. Ты поможешь мне их поймать. За каждого пойманного духа я заплачу тебе столько золота, сколько ты не видела за всю свою жизнь. А кроме того… я помогу вернуть доброе имя твоей наставницы.

– Как? – её голос был едва слышным шёпотом.

– Мы докажем, что вы были не виноваты в смерти того ребёнка. Я найду настоящих виновных. И если захочешь… мы отомстим за Сиру. Я клянусь, что найду каждого, кто подстрекал толпу на площади. И они заплатят.

Она замерла, её пальцы на рукояти ножа побелели. Месть за Сиру. Я ударил в единственное уязвимое место, которое у неё осталось. Я это знал. И беззастенчиво этим пользовался.

– Двенадцать душ – двенадцать имён, – продолжил я, видя, что она слушает, что лёд в её глазах начал трескаться. – Когда мы поймаем последнего, ты получишь полную свободу. Ты сможешь уйти куда захочешь, с золотом, достаточным, чтобы купить себе хоть целое поместье. Месть за месть. Справедливость за свободу. Выбирай.

Она долго молчала, глядя куда-то в стену. Я видел, как в её голове идёт отчаянная борьба. Она ненавидела меня. Презирала. Но жажда отомстить за единственного близкого ей человека, за ту, что стала ей матерью, была сильнее.

– Хорошо, – наконец выдохнула она, и её голос был твёрд. – Я согласна. Но у меня есть свои условия.

– Говори.

Она подняла на меня глаза, и в них горел всё тот же несломленный, упрямый огонь.

– Я – партнёр, а не вещь. Ты больше никогда не применишь ко мне силу через эту дрянь, – она коснулась обручья. – Никогда. Иначе сделка расторгнута. И тогда можешь убивать меня, мне будет всё равно.

– Я согласен с этим, – кивнул я. – Но это ещё не всё, верно?

Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

– Ты умён, княжич. Да, не всё. Я хочу, чтобы ты снял его. Прямо сейчас.

Я замер. Этого я не ожидал. Лишить себя единственного рычага давления? Единственной гарантии её покорности? Это было безумие.

– Нет, – отрезал я. – Он останется. Как залог того, что ты не сбежишь при первой же возможности.

– Тогда сделки не будет, – так же ровно ответила она, снова взявшись за свой нож. – Я не могу быть партнёром, оставаясь в ошейнике. Это не партнёрство, а просто более вежливое рабство. Либо ты доверяешь мне, либо можешь и дальше пытаться сломать меня силой. Но как сказал твой друг, сломанное оружие бесполезно. Выбирай, княжич. Прямо сейчас.

Она смотрела на меня в упор, и я тонул в этом взгляде. Она бросила мне вызов, поставила на кон всё. И я вспомнил слова Абдулы. Вспомнил уродливые шрамы на её спине. Вспомнил собственное унижение в рабстве. Она была права. Проклятье, она была права.

Скрепя сердце, я вытащил из-за пояса маленький ключ. Её глаза расширились от удивления.

– Повернись, – глухо приказал я.

Она колебалась, но всё же медленно развернулась ко мне спиной. Я шагнул, оказавшись совсем близко. Мои пальцы дрогнули, когда я коснулся холодного металла на её шее. Под ним кожа была воспалённой и красной. Я вставил ключ в крошечный замок. Щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Я снял тяжёлый бронзовый обруч. Она вздрогнула и медленно потёрла шею, где остался уродливый красный след.

– Теперь договорились? – мой голос был хриплым.

Она медленно обернулась. На её лице было странное выражение – смесь недоверия, удивления и чего-то ещё, чего я не мог разгадать. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Договорились, – тихо подтвердила она.

Я, повинуясь внезапному порыву, протянул ей руку. Она смотрела на мою ладонь целую вечность. А затем её холодные, тонкие пальцы коснулись моей кожи. Её рукопожатие было на удивление крепким и уверенным.

Наш договор был заключён. Договор, скреплённый ненавистью, болью и жаждой мести. И я ещё не знал, что это рукопожатие, этот тихий щелчок замка изменили всё.

ГЛАВА 11

ЛИРА

– Приехали, – голос Богдана, ровный и лишённый всяких чувств, вырвал меня из липкого кокона мыслей. – Дальше пешком.

До этого момента дорога до Чёрной реки молчала. Молчала так оглушительно, что в ушах звенело от напряжения. Скрип сёдел, фырканье уставших лошадей да глухой, вязкий стук копыт о раскисшую от недавних дождей землю – вот и вся наша беседа на протяжении нескольких часов. Я ехала чуть позади, неотрывно наблюдая за двумя широкими, могучими спинами. Богдан, прямой и твёрдый в седле, словно выкованный из того же серого, замшелого камня, что и стены его мрачной крепости. И Абдула, чуть более расслабленный в посадке, но оттого не менее собранный, его плечи покачивались в такт шагу коня, как у огромного, готового к прыжку степного кота. Они не говорили друг с другом. Они не говорили со мной. Они просто двигались к цели, а я была лишь частью их поклажи, живым, дышащим, но, как им казалось, безвольным инструментом.

Молчание давило, заставляя снова и снова прокручивать в голове сцену в подземелье. Унижение от невольничьего обруча, боль, бессильная, клокочущая в жилах ярость. А после – его слова в моей комнате. Сделка. Партнёрство. Месть за месть. Я вцепилась в это обещание, как утопающий цепляется за гнилую, скользкую корягу. Оно было единственным, что удерживало меня от безумия, от желания всадить тот маленький нож, что я по-прежнему прятала в голенище сапога, ему в спину. Или себе в сердце. Нет, только не себе. Сира бы этого не одобрила.

Сира… Образ её доброго, испещрённого морщинами лица вставал перед глазами, и слёзы обжигали веки, но я упрямо смаргивала их, не давая скатиться по щеке. Не здесь. Не перед ними. Я должна была отомстить. За неё. За её тепло, за её уроки, за её жизнь, так подло и бессмысленно оборванную на грязной соломе в темнице. И если для этого придётся заключить сделку с самим дьяволом, сойти в Навь и вытащить оттуда за волосы дюжину неприкаянных душ для этого безжалостного княжича – я это сделаю. Но я чувствовала, как каждый шаг по этому пути будет выжигать мою собственную душу дотла. Я это знала. И принимала.

Мы стояли на краю оврага, заросшего чахлым кустарником и потемневшим от вечной сырости мхом. Внизу, в молочном, клубящемся тумане, угадывалась чёрная, маслянистая лента воды. Чёрная река. Своё название она получила не только за цвет воды, тёмной от торфяников, но и за дурную славу, что тянулась за ней, как погребальный саван. А ещё – за старый горбатый мост, что чернел впереди призрачным скелетом какого-то доисторического зверя. Именно там, по словам Богдана, и обитала наша первая цель.

– Дух ключницы Агнии, – начал он свой инструктаж, пока мы спешивались и привязывали лошадей к низкорослой, скрюченной иве. Его голос был голосом воеводы перед боем – чётким, холодным и не терпящим возражений. – Служила у купца Захара, что якшался с Милашем и помогал ему отмывать ворованное из казны. Купец тот проворовался, а Агния об этом проведала. То ли шантажировать пыталась, то ли просто по глупости проболталась кому не следует. Люди Милаша утопили её прямо здесь, под мостом, обставив всё как несчастный случай. Теперь её дух, одержимый обидой и жаждой мести, топит всякого, кто пытается перейти мост после заката. Особенно женщин.

– Почему женщин? – вырвалось у меня. Вопрос был глупый, профессионально ненужный, но я не могла сдержаться. Чтобы говорить с духом, мне нужно было понять его логику, почувствовать его боль, а не просто знать сухие факты.

Богдан на миг удивлённо вскинул бровь, словно не ожидал от меня вопросов, а лишь слепого повиновения. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же погасло, сменившись привычной отстранённостью. Но он всё же ответил.

– Потому что с купцом тем крутила любовь его жена. Она и выдала Агнию, из ревности и страха, что любовник поделится с ключницей не только тайнами, но и постелью. Дух мстит не тем, кому должен, а тем, на кого похожа его предательница. Души часто бывают до смешного нелогичны в своей посмертной ярости.

Абдула тем временем уже выкладывал на землю свои припасы: мешочки с крупной серой солью и пучками сушёных трав, от которых исходил горьковатый, пряный аромат, мотки верёвки из крапивы, вываренной в особом составе, и небольшой костяной амулет, испещрённый сложной вязью рун. Он работал молча, сосредоточенно, его длинные, сильные пальцы двигались быстро и точно. Он присел на корточки и начал чертить на земле, прямо у входа на мост, защитный круг. Не такой сложный и многослойный, как в подземелье, но всё же внушающий трепет своей идеальной геометрией.

– Твоя задача, – Богдан повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжёлым, пригвождающим к месту, как копьё. – Войти на мост. Призвать её. Заговорить. Успокоить. Сделать так, чтобы она тебе поверила. Чтобы подошла близко, на расстояние вытянутой руки. Когда она окажется в пределах досягаемости, мы с Абдулой замкнём ловушку. Поняла?

– Поняла, – просипела я, чувствуя, как ледяной комок подкатывает к горлу. – Я должна её обмануть.

– Ты должна сделать свою работу, – отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. – Ту, за которую тебе обещана награда. Не более. Но и не менее. Запомни, Ловчая, у нас нет права на ошибку. Дух, почуяв ловушку раньше времени, может либо раствориться на месяцы, либо впасть в такую ярость, что снесёт и тебя, и этот мост к праотцам. Так что играй свою роль хорошо.

Он смотрел на меня в упор, и я понимала – он снова проверяет меня. Ждёт, что я взбунтуюсь, откажусь, начну спорить. Но я лишь молча кивнула, плотно сжав губы. Бунта не будет. Не сейчас. Я проглотила свою гордость и свой страх. Я – партнёр. Я выполняю свою часть уговора.

Туман был густым и влажным, он оседал на волосах и одежде мелкими холодными каплями, пах тиной, прелой листвой и речным тленом. Мост оказался ещё старше и ветше, чем казался издали. Скрипучие, подгнившие доски прогибались под моими ногами с жалобным стоном, сквозь широкие щели между ними сочилась холодная, мертвенная дымка, поднимающаяся от воды. Я сделала первый шаг. Второй. Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. Я чувствовала это место. Оно было пропитано горем. Болью. Безысходным отчаянием. Мой дар, моё проклятие, отзывался на эту боль тупой, ноющей тоской в груди, словно старая рана.

Я дошла до самой середины моста и остановилась, вцепившись в скользкие, замшелые перила. Внизу, подо мной, лениво ворочалась чёрная, похожая на жидкий дёготь вода. Позади, на берегу, застыли две тёмные, неподвижные фигуры. Они ждали. Хищники в засаде.

Пора. Я закрыла глаза, отсекая промозглую, неуютную реальность. Глубоко вдохнула холодный, сырой воздух, выдохнула, замедляя дыхание, успокаивая бешено колотящееся сердце. Я перестала быть Лирой, испуганной девчонкой, которую купили на невольничьем рынке. Я стала Ловчей. Проводником. Мостом между мирами. Тем, кем меня сделала Сира, и тем, кем меня пытался сделать отец.

Я не шептала заклинаний, не чертила в воздухе знаков. Этому меня учила Сира. «Сила не в словах, дитя, – говорила она, – а в намерении. Духи чувствуют не язык, а душу». Я просто… позвала. Не голосом, а душой. Я потянулась своим даром в стылую, серую толщу между Явью и Навью, в тот безвременный туман, где мечутся неприкаянные души, ослеплённые своей последней болью. Я не требовала. Я просила. Я показала ей свою собственную боль, свою потерю, своё одиночество. Я стала для неё маяком, таким же потерянным и скорбящим, как и она сама.

И она откликнулась.

Сначала я услышала плач. Тихий, жалобный, почти кошачий, он шёл будто из-под самой воды, из глубины чёрного омута. Затем воздух передо мной пошёл рябью, как над раскалёнными углями. Туман начал сгущаться, уплотняться, обретая форму. И вот она появилась.

Она не была чудовищем из страшных сказок. Она была… девушкой. Совсем юной, не старше меня, с испуганным, детским лицом. Длинные тёмные волосы, похожие на спутанные водоросли, облепили бледное, с синевой, лицо. Простое домотканое платье промокло и прилипло к худому телу, подчёркивая каждую косточку. Но страшнее всего были её глаза. Огромные, тёмные, полные такой бездонной тоски и непонимания, что у меня у самой защемило сердце. Она не видела меня. Она смотрела сквозь меня, заново, в сотый, в тысячный раз переживая последние, кошмарные мгновения своей короткой жизни.

– Помоги… – прошелестел её голос в моём сознании. Это был не звук, а лишь эхо чувства, отпечаток отчаяния. – Холодно… Так холодно…

Я сделала медленный шаг ей навстречу, протягивая руки ладонями вверх в знаке мира. Я знала, что Богдан и Абдула видят лишь меня, говорящую с пустотой на середине моста. Но для меня она была реальнее, чем этот гнилой мост под ногами.

– Я здесь, – прошептала я, уже не губами, а мыслями, посылая ей волну тепла и сочувствия. – Тебя зовут Агния. Верно? Я пришла помочь тебе.

Она вздрогнула, её призрачный силуэт заколыхался. Её взгляд, до этого блуждающий, сфокусировался на мне. В нём мелькнуло удивление, смешанное со страхом. Она видела меня. Слышала.

– Кто ты? – её мысленный голос был полон недоверия и вековой подозрительности. – Ты пришла смеяться надо мной? Как она?

– Я такая же, как ты. Потерянная, – я не лгала. В этот момент я чувствовала именно это. – Я знаю, что с тобой сделали. Знаю о предательстве. О боли. Но этому можно положить конец. Ты можешь уйти. Найти покой. Перестать мёрзнуть в этой тёмной воде.

Я медленно пошла к ней, шаг за шагом, не сводя с неё глаз. Она не отступала. Она смотрела на меня, и в её глазах-омутах я видела, как тоска борется с робкой, почти угасшей надеждой.