Танец теней

Самой же Матакшаре не нужно было видеть красный цвет шарфа, чтобы понять, к какому Ордену принадлежали эти благочестивые мужи. Пробежавшая по ее позвоночнику дрожь, всколыхнувшая былые воспоминания, напомнила ей об их происхождении. И все же Матакшара не стала вставать, а лишь откинулась назад, заложив одну руку за голову. А другой выложила на стол все ножи со своего пояса.

Эти благочестивые мужи, которых она про себя назвала Близнецами, тут же уселись напротив, даже не поздоровавшись с ней. На губах одного из них светилась ласковая улыбка, за которой скрывался целый мир зла. Именно он взял девочку за руку и подтолкнул ее вперед. И та, ощупывая руками воздух, шагнула к Матакшаре, запнулась ногой о стол, но изящно скрыла, что ей больно, а затем, опираясь на столешницу, постепенно обошла его.

Матакшара оторвала конверт от балахона девочки, оставив булавку послушно цепляться за пуговицу. Как раз в этот момент двое слуг принесли ее гостям чашки чая с кусочками сахара. Но чашки остывающего чая нетронутыми остались на столе – а Матакшара все читала письмо. Она бегло просматривала содержимое и понимала, что автор письма не мог даже вообразить, какой ужас оно вызовет у адресата. Матакшара обращала внимание лишь на самое важное: девочка сейчас находится под ее опекой, она носительница древнего недуга, и именно Матакшара должна доставить ее к месту назначения.

– Приятно иметь дело с коллегами-профессионалами, – ухмыльнувшись, сказал один из близнецов своему брату. – Разве я тебе не говорил? Это настоящая Повелительница моря Тамралипты! Она даже не дрогнула.

– Это помогло бы? – спросила Матакшара.

– Нет, – ответил мрачный близнец. – Ты справишься, пиратка? Все пойдет по плану?

Матакшара откинулась назад, явив миру свободный черный жилет, украшенный множеством разрезов – они говорили скорее об огромном количестве стычек, чем о тяге его обладательницы к моде.

– Цена за работу такого масштаба… и, раз уж на то пошло, учитывая ее личный характер, вы, сухопутные крысы, назвали бы словом вроде «непомерна». Смекаете?

Близнецы промолчали. Один ухмыльнулся. Второй нахмурился.

– Хорошо. – Золото не волновало Рыжий Орден Меру. И это вполне справедливо, учитывая, что злодеяния, которые они совершали, были весьма непросты. Каждая смерть, спланированная их оракулами, была лишь звеном в невидимой длинной цепи, сковывавшей всю реальность. И гибель этой девочки должна была стать такой же – это будет бабочка, которая взмахнет крыльями, вызвав бурю, что опустошит половину мира.

Она отвела ребенка в безопасную комнату, совершенно не представляя, что будет делать до тех пор, пока придет срок исполнить задание. Такая маленькая девочка, такая тяжелая ноша. Но у моря нет ни совести, ни милосердия. К счастью для Матакшары, эта девочка была очень хорошо воспитана. Она безропотно уселась на неудобный стул и так и осталась, не ерзая, сидеть на нем, держа руки на коленях и сохраняя такое самообладание, словно все те объявления о награде за голову Матакшары Харран были лишь выдумкой.

– Ты похожа на бабочку, моя дорогая, поэтому я буду называть тебя так, ладно?

Позже стало очевидно, что совсем не ладно. Как Матакшара ни билась, девчонка наотрез отказывалась отзываться на что-либо, кроме своего имени. Царевны всегда были настоящей занозой в заднице.

Позже, в моменты одиночества, Матакшара спрашивала себя, причиняла ли она когда-нибудь боль какой-нибудь царевне. И не вспомнила ни одной. Царевичи это заслужили. Цари – более чем. И ни одной царевны. Держать паруса. Матакшара вспомнила время, когда она чуть не отправила свою Первую Помощницу прямиком к Богине Океана. Да, ей бы тогда точно было больно. И это очень важно, ибо упомянутая Первая Помощница была царевной. Императрицей, с самодовольной улыбкой поправила она себя. Мати – императрица. Пока что.

Эта мысль расстроила Матакшару. Мати этого не заслуживала. Но, с другой стороны, слово «заслужить» слишком банально. Это была просто рука Судьбы, что Мати невольно вытащила карту, подписанную «Сосуд календулы».

Адхьяя I

Лебедь и блудница

«Покорного судьба ведет, а непокорного – тащит».

Клеанф из Асса

Раджгрих, столица империи Магадх

Через три месяца после сваямвара

За шесть месяцев до битвы при Матхуре

Мати

I

Мати разглядывала незнакомку. Глаза цвета грозы, бинди в форме полумесяца на лбу и сломанный нос, тонкий у переносицы, широкий к крыльям. Ей все это было знакомо. И все же она видела, как изменила ее женитьба. Некогда растрепанные ветром короткие волосы, тогда едва достигавшие подбородка, теперь надушенные, с аккуратным пробором, опускались до плеч. Да еще и эта красная линия на лбу, как у жертвенного ягненка. Ключицы, когда-то открытые поцелуям ветра, теперь были скрыты под золотыми цепями, а на запястьях, которые некогда украшали веревочные ленты, теперь позвякивали золотые браслеты, тяжелые, как кандалы. В отражении она заметила свой свадебный подарок – гобелен с изображением чудовищного лебедя, сцепившегося в схватке с величественной акулой, и уже в который раз задумалась, почему в этой сказке, в которой она сейчас жила, окровавленный Черный Лебедь превратился в Разукрашенную Утку?

– Любовь моя, – выдохнул сзади Сахам Дев, обвив руками ее за талию, а затем нежным прикосновением заставив ее оглянуться на него, – Мати уже успела уложить волосы, чтобы скрыть зудящие красные рубцы на щеках. – О, ты только посмотри, в каком ты состоянии! Я негодяй! Сможешь ли ты найти в своем сердце силы простить меня на этот раз?

Кто бы не захотел простить его? Не потому, что от одного взгляда таяло сердце, а потому, что иначе это нанесло бы ему смертельную обиду. Лицо сына Джарасандха всегда было странно мягким и с тех пор, как он принял злополучное решение расстаться с бородой, стало еще мягче. Если бы не нежный пушок растительности над верхней губой, наследный царевич мог бы даже сойти за красавчика – похожего на тех, кого Мати часто продавала в рабство на Золотых островах.

– Ты знаешь, я хочу для тебя только самого лучшего, – с искренним беспокойством сказал Сахам Дев. – Конклав близок, до него осталось всего лишь несколько полных лун, а ты все еще ведешь себя за обеденным столом как мародерствующий пират.

– Кажется, я уже говорила, что от капусты у меня на лице появляется сыпь.

Сахам провел пальцем по чешуйкам на ее лице, а затем краем рукава вытер каплю рвоты с ее губ.

– Но я ведь уже исправился, не так ли? Во всяком случае, все это укрепляет мост доверия между нами. Я думал, ты просто ведешь себя как избалованный ребенок. Все ведь знают, что калигцы едят сырую рыбу прямо из моря! Шучу, конечно. Но правда в том, что именно употребление овощей – то, что отличает нас от первобытного человека, а ты, Бханумати, не берешь в рот ничего зеленого. Осмелюсь предположить, что именно поэтому у тебя последние три месяца и расстроен желудок.

Не Бханумати. Мати. Но поправлять его она не стала. Не сейчас. Не тогда, когда всю прошлую неделю Сахам требовал, чтобы на каждый прием пищи была подана капуста, а его ракхджай следил, чтобы Мати оставалась на месте, пока не будет съеден последний лист. В первый раз Мати плеснула капустным супом прямо в лицо этому ракхджаю. Именно в этот момент Мати осознала все тонкости этикета этих воинов: оскорблять особ царской крови им было строго запрещено, а вот супруги лиц царской крови были вполне прикасаемы. Так что Мати, с разбитым носом и уязвленной гордостью, прошла после этого через испытание рвотой.

– Но на ужине была… Твоя собственная жена! Почему ты… – Мати не могла не съежиться при воспоминании о том, как смягчился ее взгляд, когда Сахам Дев собственноручно принес ей ведро и мягко предложил воспользоваться им при необходимости.

– Почему я – что? – с невероятным удивлением спросил Сахам Дев, а затем надулся, увидев выражение лица Мати. – Прости, луна моя. Но ты ведь понимаешь, какой неприглядной я тогда тебя нашел! Есть царственный способ рыгать, царевна. Нельзя избавиться от еды, никак не прикрыв место преступления. По крайней мере, ты должна была хотя бы вытереть губы! То, как ты откинулась на спинку стула, после того как вырвала, эта жирная грязь на твоем подбородке – это все было так отвратительно! Я чуть не лишился собственного обеда, просто увидев твои губы.

– И поэтому ты приказал своему сторожевому псу засунуть мою голову в ведро и вытирать его гребаное дно моим лицом, пока ты не закончишь трапезу?– Выпалив это, Мати почувствовала, как ее рука нащупала что-то острое на столе у зеркала позади нее,– и в то же время ее разум отчаянно завопил о том, что ей надо вести себя осторожно. Помни о своей мести.

– Я знаю, знаю, я был чрезмерно груб! – Выражение его лица омрачилось. – Но почему ты всегда сознательно ведешь себя так варварски, стараясь разжечь мой гнев, любовь моя? Ты получаешь какое-то извращенное удовольствие, провоцируя меня? – Сахам Дев закрыл глаза и сделал глубокий, драматический вдох. – Я не хочу, чтобы мои страсти снова разгорелись. Просто иди ко мне. – И он осыпал ее щеки поцелуями, закружив на месте.

Мати предпочла бы капусту.

Наконец она остановилась и вскинула голову, встретившись взглядом с собственным отражением, беззвучно повторяющим одно и то же. Два пальца ему за ухо, поворот под нужным углом – и муж падает замертво. Сделай это! Просто… сделай это на хер! Просто…

– Пусть все это останется в анналах прошлого, любовь моя.– Сахам Дев воспрепятствовал своей смерти.– Теперь мы в расчете, не так ли? Этот ракхджай был моим любимым. Да, все верно, был. Я знаю, что ты сделала. Он просто выполнял приказы, потому что я бы никогда, никогда не поднял руки на свою жену. Но разве я устраивал тебе скандал из-за его смерти? – Он разжал объятия только для того, чтобы запечатлеть еще один нежный поцелуй на ее щеке. – Нет. Я замял это дело, и теперь никто об этом не узнает.

Сахам Дев не ошибся. Узнай кто о смерти ракхджая – и ее ждало бы нечто худшее, чем ведро собственной блевотины. Распятие на ужасной арене? Огненные руки Ямы? Ослепление? Мати испустила вздох. Сахам Дев был хорош как ее защитник, как ее оплот, как тот, кто прикрывал ей спину. Ну почему он оказался таким крысиным ублюдком? И хуже всего было то, что это его ублюдочное поведение оказалось весьма неприятным сюрпризом, поскольку в Магадхе он прославился как самый огромный трус. В конце концов, весь двор называл его за спиной Сахамом Бесхребетным! Он казался просто бесформенной каплей воды, готовой скатиться по любому склону. Но стоило ему закрыть дверь в свою комнату, и эта капля странным образом застывала в форме жалкого импотента – и знали об этом лишь Мати и его прислуга. О, Мати, тебе просто повезло! Ты тоже не подарок. Или ты забыла?

– Тебе нечего сказать, моя сладкая? – подтолкнул ее Сахам Дев.

– А я должна тебя благодарить?

– Тебе никогда не придется этого делать, моя саркастичная бабочка. Ты станешь Царицей Мира. Все, что я делаю, – он нахмурился, увидев пятнышко грязи в волосах Мати, и двумя пальцами осторожно убрал этот комок, – это воспитываю тебя. И я точно знаю, как сделать тебя счастливой. Смотри! – Он, легко взмахнув рукой, достал блестящий ключ. Слишком уж маленький, чтобы он мог порадовать Мати. – Удалось узнать, кто его владелец. Поверишь ли ты, что эта крошечная безделушка является реликвией Ракшаса? Империя в знак своего великодушия вернет это культурное наследие Древесным городам, и, попомните мои слова, эти Пиявки будут очень благодарны. И кто знает? Может быть, они подкинут нам еще несколько айраватов.

Мати плыла по течению в море болтовни Сахама Дева, пока на поверхность не всплыло воспоминание. Сахам Дев говорил об этом все последние дни. Император заручился поддержкой Бхагадатта в Войне Ямуны. Пакт, подписанный на злополучном панчаланском сваямваре. Айраваты прибудут с Востока, а взамен ракшасы получат золото. Этот великий союз должен был быть торжественно заключен на Конклаве монархов в Древесном городе Камрупе, куда для защиты интересов империи был направлен, к большому удивлению всех, Сахам Дев. А затем, когда зима пойдет на убыль, Матхура будет либо растоптана магадхцами на айраватах, либо сожжена заживо проклятым огнем греков. Или случится и то и другое.

Мати, конечно, было весьма интересно, как новый союзник Империи, Бхагадатт, отнесся бы к тому, как Сахам Дев оскорбляет ракшасов, если бы тот случайно проговорился на Конклаве. Его бы растоптали айраватом? Сбросили со скалы? Заперли навечно в Семени? Так, представляя различные способы убийства Сахама Дева, она и успокоилась, уделив наконец ключу то внимание, которого он заслуживал.

Ключ был весьма милой вещицей. За него можно было выручить кругленькую сумму на черном рынке Тамралипты. Поверхность его покрывала сеть тонкой филигранной работы, а в центре сиял безупречный сапфир. Вокруг него серебром были выгравированы символы Элементаля Ветра, достаточно разборчивые для того, чтобы у наминов Оранжевого Ордена в Меру, жрецов, изучавших тайны и историю, задрожали коленки.

– Что он открывает?

– Уверяю тебя, ничего важного, иначе мы бы с ним не расставались. Но что такое дипломатия, как не танец пустых жестов. Я все постоянно щиплю себя, чтобы убедиться, что то, что Отец выбрал меня посланником, – не сон! Пойдем, позволь мне открыть бутылку старинного виндарбхана, дабы отпраздновать это.

Эль. Главный ключ к ее сердцу. Убей его… Беги, Мати… На этот раз голос затих сам собою. Со временем заглушить его становилось все легче. Потому что, даже если бы она его убила, к кому бы она сбежала? В конце концов, мир отрекся от Мати из Магадха.

Мати соблазнила Сахама Дева, заставив его жениться на ней, лишь для того, чтобы найти человека более могущественного, чем Дурьодхана, – и это позволило ей подготовить сладчайшую месть в Панчале. Месть питала ее. Но была и загвоздка. Если слишком уж ее подогреть, она могла вызвать несварение желудка. Ослепленная яростью, Мати не понимала, что вступление в брак с наследником Магадхской империи, приручившей свободолюбивых, вечно нарушающих правила пиратов Калинги, было преступлением для самих калинганцев, единственным правилом для которых было – при выходе в море на борту не должно быть кошек. Она раз за разом пыталась позвать их – друзей, старую команду, бывших любовников, любящего отца, – пригласить их на ее свадьбу, чтобы все объяснить. Пираты, в конце концов, поняли бы, что такое месть. Но ее вороны вернулись с пустыми когтями. Сахам Дев сказал, что она не сделала ничего плохого, и, если калинганцы собираются быть неблагодарными псами, их лучше бросить привязанными за воротами, пока они не научатся хорошим манерам.

– Не заставляй их хотеть тебя. Позволь им скучать по тебе.

Это было, конечно, все хорошо. Но то, что никто из ее надежных товарищей по кораблю не прибыл на ее грандиозную свадьбу, вызвало сильную душевную боль. По крайней мере, любимый отец мог бы почтить это событие – хотя бы для того, чтобы передать приданое императору, раз уж от него нельзя было дождаться благословения для той, кто была его плотью и кровью.

На хер всех друзей. На хер отца. На хер Калингу. Времени на то, чтобы оплакивать безразличие бессердечных пиратов, у нее не было. Нужно было заниматься всем тем, чем занимались ее новые подданные. В конце концов, она была будущей императрицей. Люди готовы выстроиться в очередь, чтобы завоевать ее расположение. Наверняка кто-нибудь из всех этих людей окажется достаточно неглуп или красив для дружбы с Мати. Но даже когда выяснилось, что очередей нет, Мати отказалась падать духом. Естественно, они ее боялись. Капитан не заводит друзей, напомнила она себе. Она собирает команду.

Мати сделала анонимные пожертвования местному храму Этралов. Служанка, которую ей подарил Сахам Дев, искусно разболтала в нужных кругах, что этим таинственным благодетелем оказалась Мати. О, как Мати нравился ее план! Было ли что-нибудь более восхитительное, чем сделать втайне доброе дело лишь для того, чтобы оно позже стало достоянием общественности. Это, конечно, было бы восхитительно, если бы храм не вернул ее пожертвование, узнав, что средства были, по их словам, «порчеными».

Оказывается, подданные, которыми Мати было суждено править, невзлюбили ее, как будто она была одним из шпионов Кришны. Но Сахам Дев утешил ее, сообщив, что ее непопулярность не имеет никакого отношения к совершенным ею убийствам и беспределу.

Властолюбивые аристократы невзлюбили Мати, возложив вину за внезапное восхождение Калинги от протектората к Первой Семье. И это было вполне понятно. Для своего зятя Джарасандх построил Три стены Матхуры. Для своего сына он сделал менее драматичный жест – просто удовлетворился освобождением Калинги от уплаты дани на десять лет.

Благочестивое духовенство презирало Мати за то, в каких божеств она верила. И это снова понятно. Сухопутные были глупцами, не знающими истин об океане и небесах. Придворные сплетницы презирали ее за… что ж, женщины всегда презирали ее. В этом нет ничего нового. Кого волновали эти женщины? Да и вообще, кого волновала знать? Она завоюет сердца простого люда. Важен лишь он.

Но когда, впервые оказавшись при дворе, Мати сломала нос любимице Магадха, все ее планы пошли наперекосяк. Честно говоря, дама, о которой идет речь, пожаловалась на резкий рост цен на рыбу, когда Мати проходила мимо нее. А что еще должна была Мати делать? Сунуть ей жасмину в рот? Ну, может быть, и да. Но Мати понимала, что одним ударом она невольно создала для себя позолоченную тюрьму. Император изгнал Мати из дворца и приговорил к заключению в башне до тех пор, пока у женщины не заживет нос. И надо ж было такому случиться, что в тот вечер эта женщина накормила своего младенца скисшим молоком – и тот тут же скончался от дизентерии. Охваченная чувством вины за то, что не могла понюхать испорченное молоко (из-за забинтованного носа), она прыгнула навстречу своей смерти. Никто в здравом уме не стал бы винить Мати в этой трагической, непредсказуемой цепи событий. К сожалению для Мати, император вряд ли был ныне в здравом уме – особенно если учесть, что эта женщина покончила с собой тем же способом, что и его собственная дочь год назад.

И вот, Мати, самая одинокая женщина в мире, сидела в башне, и самым ее большим, внезапно пробудившимся желанием было желание поблевать.

Потеря, конечно, была невелика. Вряд ли возможность прогуляться по городу, где излюбленным времяпрепровождением было забрасывание камнями тех, кого не любят, была такой уж заманчивой перспективой. И все же сейчас ей было трудно понять разницу между уединением и изолированностью.

– Царевесса Бханумати? – вторгся в ее мысли Сахам Дев. – Выпьем?

И разве пленник, запертый в тюрьме на пустынном острове, когда-нибудь откажется выпить, если ему предлагает это главный тюремщик?

– Показывай дорогу, муж.

II

– Кто пьет мерзкие напитки на ночь, утром обязательно побежит в потайную комнатку, – включил в хор слуг свой голос охранник-евнух: Мати прекрасно это слышала, бросившись к туалету. И даже склонившись над тазом и выплевывая еду, она слышала хихиканье прислуги. – Когда у меня были яйца, – продолжил охранник, – я мог опорожнить бочку и не облеваться, но сейчас….

Отвечающая за подушки старуха запротестовала:

– От вина так не мутит.

Евнух фыркнул.

– Чушь. Все зависит от того, сколько выпьешь.

– Царевна ни в чем не виновата, – возразила девочка-служанка. – Ее подзадорил царевич. Говорил, что надо отпраздновать что-то. Что именно, не сказал.

Мати, спотыкаясь, вышла наружу, и евнух торопливо перебил служанку:

– Тише, дитя.

– Я просто старею, – решила Мати спор, убирая со лба влажные пряди длинных волос. – По сравнению с тем, что я могу проглотить, я вчера выпила совсем немного. И все же. Стоит только подумать об эле… И вот снова! – К голу подкатил ком, ее затошнило, но рвать было нечем. Ложная тревога. Ей не хотелось верить, что отныне она не сможет пить эль. Вокруг все твердили, что с возрастом придет мудрость, но вместо мудрого разума пришла лишь слабая печень.

Стараясь сдержать головокружение, Мати прикрыла глаза и, отпустив охранников, в одиночестве направилась в свою комнату за новой одеждой. Личный дворец Сахама Дэва превратился в ее корабль, а крепость вокруг дворца стала опасным морем, плавать по которому она не могла. Она привыкла бродить по дворцу, узнав здесь каждый уголок – так поступают цирковые акробаты, – но сегодня подъем по лестнице в гардеробную показался ей намного круче, чем обычно. Не злись она от одной мысли о том, какой слабой стала, и она непременно бы оперлась о стену. Оглянувшись в поисках оружия, которое можно было бы швырнуть в золотую люстру и хоть как-то успокоиться, она вдруг услышала вежливое покашливание и замерла. Истерика прекратилась.

В комнату вошла юная незнакомка, принесшая свежую одежду взамен той, что Сахам Дев залил вином, швырнув в Мати бокал. Очередная служанка? Взамен старой? Прислуга Мати – все из магадхцев – сменялась еженедельно. Похоже, Мати надо написать целое руководство о том, как себя должна вести прислужница калинганки. Тогда хоть не придется обучать их постоянно.

– Ваша светлость, – служанка вскинула руки: в каждой – по вешалке, – розовую блузку с блестками или красную на шнуровке?

Мати не обратила никакого внимания на эти проклятые блузки, заглянув в гардероб за удобной льняной рубахой. Стоило открыть дверцу, и она вместо своей смятой одежды обнаружила аккуратно разложенную коллекцию. Служанка за спиной буквально сияла от удовольствия:

– Я взяла на себя смелость убедиться, что вся одежда в шкафу вычищена, выглажена и разложена по цветам.

Мати покачала головой, вытянув на свободу белую рубашку. Попыталась ее застегнуть на талии и почувствовала, как в душе у нее снова вспыхнула ярость. Мозолистая ладонь наотмашь хлестанула служанку по щеке:

– Слушай, ты, ведьма-постирушка, ушьешь еще одну мою рубашку, и я заставлю тебя сожрать то, что у евнуха отрезали. Смекаешь?

– Я ничего не ушивала, ваша светлость. Клянусь, я ничего не делала.

– Значит, это кто-то из твоих наперсниц сделал! Или ты хочешь сказать, что я разжирела?

До служанки дошло, чем может грозить ей подобное высказывание, и ее лицо вытянулось от ужаса.

– Я бы никогда не осмелилась, царевна! Ваша красота отравляет всех магадхцев завистью. Вы…

Договорить она не успела: Мати снова рванула в уборную.

– Царевна, с вами все в порядке? Вы ужасно выглядите, – спросила служанка, когда та вернулась.

На вопрос, как она себя чувствует, был только один ответ: Мати очень хотелось выплюнуть собственный завтрак. Мати яростно потерла грудь и наклонилась, надеясь, что ей удастся сдержать тошноту. Когда она успела так ослабеть? Раньше ее желудок был как из металла.

А затем от слов служанки пришло прозрение. Ваша красота отравляет всех магадхцев завистью.

– Меня кто-то пытается отравить, – холодно выдохнула Мати.

III

– Никто тебя отравить не пытается. Ты просто еще не привыкла к изысканно приготовленной пище и изысканным приправам. Так что втяни живот и подними подбородок. Пойдем, я приготовил тебе подарок, – шепнул Сахам Дев. – Я знаю, там, откуда ты родом, все привычны к тому, что прислуживают рабы, а не слуги, а здешняя прислуга совершенно не обучена подчиняться такой женщине, как ты. Ну, у нас нет рабов, или, по крайней мере, мы их так не называем, но я нашел для тебя решение. – Он подмигнул ей. – Заходи, малышка. Она из высших рештов, обучается в моей школе для сирот, – шепотом пояснил он Мати, – поэтому, хотя и разбирается в домашних средствах и травяных отварах, манерам царского двора она не обучена. Идеально тебе подходит, не правда ли? Амала, заходи.

Еще одна служанка? Штормы! Вошедшая в комнату девочка с мягким, печальным лицом была столь же грустна, как и в тот раз, когда Мати видела ее вытирающей пыль со светильника в их комнате. По гибким рукам расходились цветочные татуировки, опускающиеся от виднеющейся на шее метки решта. Из всех служанок, что были у Мати, эта была самой юной и определенно первой низкорожденной. Возможно, она окажется менее занудной.

А Сахам Дев продолжал:

– Она… – он помахал рукой перед лицом и животом Мати, – подлечит тебя. Не волнуйся, любовь моя. Ладно, я уже должен отправляться на свою тайную прогулку. Сегодня вечером я направляюсь в «Тюльпаны». Посмотрю, о чем сплетничают офицеры Империи, когда думают, что их никто не слышит.

– Ты собираешься обойтись без ракхджая?

– Ну, я не могу так быстро находить новую замену каждый раз после того, как ты втыкаешь им в бок нож. И мне не нужны те, кто верен Отцу. Мне нужен свой человек. Но не волнуйся. Меня уже несколько месяцев никто там не узнает. – Он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты.