Полная версия
WKPB
Разбитые. Том первый
Пролог. Мир до огня
Небо над Лотарингией в 1478 году было цвета разбавленной, застарелой крови. Оно никогда не было чистым; оно либо сочилось изнуряющим дождем, который превращал землю в голодную, чавкающую трясину, либо висело сухим, пыльным маревом, обещая мор. Люди, чьи лица были такими же серыми и потрескавшимися, как и земля под их ногами, давно перестали молиться о хорошей погоде. Они молились о быстрой смерти.
В этой безымянной деревне, затерянной в складках времени, как гнилая нитка в саване, жила девушка по имени Синиа. Она была секретом, который деревня хранила, сама того не зная. Днем она была просто девушкой, чьи волосы пахли вереском, а руки были в мозолях от работы. Но ночью, когда деревня тонула в своем липком, животном страхе перед темнотой, Синиа просыпалась.
Она не умела читать книги. Буквы были для нее мертвыми, бессмысленными крючками. Но она умела читать небо. Тайком выбираясь из душной хижины, она забиралась на холм, где ветер пах свободой, и смотрела вверх. В бархатную, бездонную черноту, усыпанную бриллиантовой пылью. Для других это были просто огни. Для нее это были слова, истории, обещания. Она знала созвездия не по именам, а по ощущениям: вот Охотник, вечно преследующий свою судьбу; вот Дева, проливающая слезы из звезд; вот Змей, хранящий тайны мироздания.
– Звезды не ведают боли людской, – шептала она в холодный ночной воздух, глядя, как их далекий свет серебрит ее ладони, – но дарят нам свет в бесконечной ночи.
Это было почти ее евангелие. Ее тихая, упрямая вера. Она верила, что в каждом человеке, в самой его сердцевине, есть крошечный, неугасимый осколок звездного света. Нужно было лишь уметь смотреть достаточно долго и пристально.
Она видела его. Она видела, как он вспыхивает в глазах ее младшего брата Лукаса, когда тот приносил ей найденное в лесу птичье перо. Она видела его в мозолистых, но нежных руках отца, который мог починить сломанный плуг или сломанное крыло бабочки с одинаковой заботой. Она видела его в усталой, но теплой улыбке матери, которая могла из горьких корней сварить лекарство, а из горсти муки испечь праздник.
И ярче всех звезд на небе она видела его в глазах Яна. Молодого каменотеса, чьи руки пахли гранитной пылью и летним дождем. Он был молчалив, как камни, с которыми работал, но в его взгляде, когда он смотрел на нее, было больше слов, чем во всех священных книгах. Он обещал ей не богатство и не славу. Он обещал ей дом. Маленький, крепкий дом у ручья, сложенный из белого камня, с окном в крыше, через которое они могли бы вместе смотреть на ее звезды.
Это был ее мир. Хрупкий, бедный, окруженный трясиной и страхом, но освещенный изнутри ровным, тихим светом. Светом, который вот-вот должны были потушить.
***
В каждой истории о свете есть тень. В этой деревне тень имела имя – Этьен. Староста.
Он не был похож на демона из сказок. Он был похож на человека, который слишком долго ел и слишком мало двигался. Его тело было мягким, рыхлым, как непропеченное тесто, но душа внутри была твердой и тяжелой, как жернов, перемалывающий в пыль все, что попадалось на его пути. Его власть была не в силе, а в знании. Он знал все тайные грехи, все страхи, все долги жителей этой деревни. Он держал их души в своей пухлой, потной ладони.
И он смотрел на Синию.
Его взгляд не был похож на взгляд Яна. Во взгляде Яна отражались звезды. Во взгляде Этьена отражался сальный, коптящий огонек плохой свечи – свет без тепла, полный чада и желания. Он не видел в ней девушку. Он видел вещь. Красивую, своенравную вещь, которую нужно было добавить в свою коллекцию, подчинить, сломать ее волю, чтобы доказать свою власть.
Их встреча была неизбежна. Однажды вечером, когда солнце уже утонуло в багровой трясине заката, а воздух стал густым и прохладным, он преградил ей дорогу у старого, корявого дуба на берегу реки.
– Красивая ты, девка, – просипел он, и его дыхание несло тяжелый запах лука, кислого вина и нечистых зубов. – Слишком красивая для этого заморыша-каменотеса. Старосте нужна жена. Крепкая. Здоровая. Чтобы рожала сыновей.
Синиа отступила, инстинктивно прижимая к груди тяжелое деревянное ведро с водой. Ее сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, забилось о ребра, как пойманная в силки птица.
– Мое сердце отдано Яну, господин староста, – ее голос был тихим, но твердым. – И я дала ему слово.
Этьен скривил губы в усмешке, которая была больше похожа на гримасу.
– Слово… – он выплюнул это слово, как косточку от вишни. – Слово девки стоит меньше, чем лай собаки на луну. Подумай, Синиа. Со мной ты будешь хозяйкой. В тепле. В сытости. С ним – будешь грызть камни и рожать ему таких же нищих щенков.
Он сделал шаг вперед и протянул свою влажную, похожую на лягушачье брюхо руку, чтобы коснуться ее щеки.
Это движение, это липкое, собственническое намерение, разрушило ее оцепенение. Она отшатнулась, и вода из ведра выплеснулась, обдав его сапоги и подол его добротной одежды.
На мгновение его лицо потеряло маску благодушного хозяина. В его маленьких глубоко посаженных глазках вспыхнул уродливый, злой огонек. Огонек униженной гордыни. Он не сказал ни слова. Он лишь медленно, очень медленно опустил взгляд на свои мокрые сапоги, а затем снова поднял его на нее. В этом взгляде было все: угроза, обещание расплаты, холодная, расчетливая ярость.
Он молча отступил в сторону, пропуская ее.
Синиа побежала. Она не шла – она бежала домой, не оглядываясь, чувствуя его взгляд спиной, как два раскаленных гвоздя. Ведро билось о ее ноги, расплескивая остатки воды.
В ту ночь, забравшись на свой холм, она смотрела на небо, но впервые в жизни не видела в нем ответов. Звезды казались холодными, далекими и безразличными. Словно они были просто осколками льда, застывшими в вечной тьме. Трясина подползала все ближе.
***
Тьма, которую Этьен носил в себе, не вырвалась наружу ревом или насилием. Она начала просачиваться в деревню медленно, как яд, влитый в общий колодец. Он был слишком умен, чтобы действовать открыто. Он не обвинял. Он лишь создавал условия, в которых обвинения рождались сами.
Началось с шепота. Негромкого, вкрадчивого, как шелест змеи в сухой траве. Он рождался в таверне, за кружкой мутного эля, или у церкви, после проповеди о грехах. Староста, с лицом, полным отеческой заботы, вздыхал и говорил: «Тяжелые времена. Урожай плох. Болезни косят скот. Словно кто-то навлек на нас беду…». Он не называл имен. В этом не было нужды.
И шепот начинал свой путь.
Первой его подхватила старая вдова Марга, чья зависть к молодости и красоте Синии была такой же черной и кислой, как ее траурный платок.
– А я говорила, – шипела она на рынке, – девка-то не от мира сего. Глаза у нее… колдовские. Да и в лесу ее часто видят. Травы собирает. А какие травы, кто знает?.
Потом к ней присоединился мельник, которому Синиа однажды отказалась улыбнуться.
– Сглазила она мою корову! – ревел он. – Вчера еще давала молоко, а сегодня лежит, брюхо раздуло! Это все она!.
Яд начал действовать. Люди, чьи умы были отравлены страхом перед голодом и болезнями, отчаянно искали виновного. Им нужен был простой ответ на сложные вопросы. И образ тихой, красивой девушки, которая предпочитала звезды людям, идеально подходил на эту роль.
Взгляды, которыми на нее смотрели, изменились. Раньше в них было любопытство, иногда – восхищение. Теперь – подозрение. Косые, изучающие, враждебные. Когда она шла по деревне, разговоры замолкали. Ей в спину летели не камни – пока еще не камни, – а слова, липкие, как паутина.
– Ведьма!
– Прислужница дьявола!
– Порченая!
Ее маленький мир, сотканный из звездного света, начал рушиться. Мать плакала по ночам. Отец ходил мрачнее тучи, сжимая в кармане рукоять ножа. Даже маленький Лукас однажды прибежал домой в слезах – другие дети не захотели с ним играть, крикнув, что его сестра – ведьма.
Ян, вернувшийся из города, был в ярости. Он хотел пойти к старосте, потребовать ответа. Но Синиа умоляла его не делать этого. Она видела торжество в глазах Этьена, когда тот проходил мимо их дома. Она понимала, что это ловушка. Любое действие с их стороны лишь подтвердит их «вину».
– Мы уедем, – шептал он ей по ночам, когда они тайно встречались у старой ивы. – Как только я закончу работу. Мы уедем далеко, туда, где никто не знает наших имен. Мы построим наш дом, Синиа. Я обещаю.
Но она видела страх и в его глазах. Не за себя. За нее.
Их молчание, их попытка переждать бурю, была воспринята как признание вины. Яд из колодца уже отравил всю деревню. Оставалось дождаться, когда первый зараженный проявит симптомы безумия.
***
Все случилось через неделю. Ночью. В ту ночь, когда Ян снова ушел в город за последней партией белого камня для их очага.
Они пришли после полуночи, когда луна спряталась за тучами, а деревня утонула в вязкой, беззвездной тьме. Их приход был не тихим. Он был объявлен яростным лаем собак, а затем – тяжелым, глухим ударом в дверь, от которого затряслась вся хижина.
Лукас и Синиа, разбуженные шумом, вскочили с кроватей. Отец схватил топор, стоявший у очага. Его лицо было белым, но решительным.
– В окно! – крикнул он, оборачиваясь к ним. – Бегите в лес! Оба!
Второй удар, и дверь, сбитая с деревянных петель, с грохотом рухнула внутрь. В проеме, на фоне мечущегося пламени факелов, стояли силуэты. Люди. Их соседи. Но их лица, искаженные яростью и пьяным куражом, были лицами чудовищ. Впереди стоял мельник с вилами в руках.
– Убирайтесь! – отец шагнул им навстречу, заслоняя собой семью. – Вы не тронете моих детей!
– Прочь с дороги, пособник дьявола! – взревел мельник.
Все произошло слишком быстро. Отец замахнулся топором, но их было слишком много. Вилы мельника вошли ему в грудь с глухим, влажным хрустом прямо на пороге его собственного дома. Он не закричал. Он лишь захрипел и осел на земляной пол, пытаясь ухватиться слабеющими руками за древко.
Мать закричала. Она бросилась к мужу, закрывая его своим телом, но ее грубо схватили за волосы и отшвырнули к стене.
– Беги, Синиа! – крикнула она, глядя на дочь безумными от ужаса глазами. – Спасай брата! Беги!
Синиа схватила Лукаса за руку. Окно в задней части дома было узким, но они пролезли. Они вывалились в мокрую траву за домом, в темноту.
– Там кто-то есть! Лови их! – раздался рев из дома.
Синиа потащила брата к старому сараю, стоявшему на границе с лесом. Ее сердце билось так громко, что заглушало шум погони. Они забились в самый темный угол, под старые мешки, пахнущие пылью и сухим зерном. Лукас дрожал, прижимаясь к ней, и беззвучно плакал.
Она зажала ему рот рукой. Сквозь щели в гнилых досках она видела двор. Она видела, как из дома выволокли мать. Та не сопротивлялась, она лишь смотрела на тело мужа, оставшееся лежать в дверях. Ее связали и потащили в сторону деревенской тюрьмы – подвала под домом старосты.
А потом они нашли Лукаса.
Он не выдержал. Когда один из крестьян с факелом подошел слишком близко к сараю, мальчик всхлипнул. Этого тихого звука хватило.
Дверь сарая распахнулась. Сильную руку вырвала Лукаса из ее объятий прежде, чем она успела что-то сделать.
– А вот и отродье! – торжествующе прокричал голос.
Синиа бросилась на них, царапаясь и кусаясь, как дикая кошка, но удар тяжелого сапога в живот отшвырнул ее в темноту, под завалы старой соломы. Она ударилась головой о балку и на мгновение потеряла сознание.
Когда она очнулась, мир вокруг был наполнен криками. Она выползла наружу, прячась в тени кустов. Она должна была помочь. Должна была что-то сделать.
Но она опоздала.
Она видела, как толпа у реки тащит маленькую, брыкающуюся фигурку.
– Очистить водой! – ревел кто-то.
– Синиа! – донесся до нее тонкий, полный ужаса крик брата. – Синиа!
Всплеск. И смех толпы. И тишина, которая была страшнее любого крика.
Синиа вжала пальцы в землю, раздирая ногти в кровь. Она хотела броситься туда, умереть вместе с ним, но инстинкт, тот самый животный страх, держал ее прижатой к земле.
А потом появился Ян.
Он бежал со стороны дороги, привлеченный шумом и огнем. Он увидел толпу у реки. Увидел тело ее отца у дома.
– Что вы наделали?! – его голос перекрыл гул толпы. – Вы звери! Где она?! Где Синиа?!
Он был один против всех. Он не был воином, он был каменотесом. Но он любил ее. Он бросился на старосту Этьена, который вышел из тени, наблюдая за своей работой.
– Взять его! – лениво приказал Этьен.
Толпа навалилась на Яна. Синиа, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать, смотрела из своих кустов, как его бьют. Как его, окровавленного, тащат к старой иве у церкви.
– Она ведьма, парень! – кричал священник. – Отрекись от нее!
– Она… ангел… – прохрипел Ян, сплевывая кровь. Он поднял голову и посмотрел прямо в темноту, туда, где пряталась она. Словно чувствовал ее. – Я люблю ее! Слышите?! Вы все прокляты, а она чиста!
Веревка перелетела через ветку.
Синиа закрыла глаза. Она не могла смотреть. Но она слышала. Скрип ветки. Хруст. И наступившую тишину.
Она осталась одна. В целом мире. Среди врагов.
Она пролежала в своем укрытии до утра, оцепеневшая, пустая, мертвая внутри. Она не бежала. Ей некуда было бежать. Ее мир закончился этой ночью.
Утром, когда первые лучи серого, равнодушного солнца коснулись пепелища, ее нашли. Староста Этьен лично раздвинул кусты своим посохом.
– А вот и ты, голубка, – сказал он с той самой липкой, торжествующей улыбкой. – Мы тебя заждались.
Она не сопротивлялась, когда ее вязали. Она была куклой, из которой вынули душу.
Ее потащили на площадь. Мимо тела отца, которое никто не убрал. Мимо ивы, где все еще качалось тело Яна. Мимо реки, которая скрыла Лукаса. Мимо пепелища сарая, где, как она узнала из разговоров конвоиров, на рассвете сожгли ее мать.
Их молчание было страшнее ударов вил.
Площадь была залита неровным, дерганым светом факелов. В центре, как костлявый палец, указывающий на равнодушное, беззвездное небо, стоял столб. Его обычно использовали для ярмарочных объявлений, и на нем еще виднелись обрывки прошлогодних указов. Теперь он ждал иного.
Ее подтащили к нему. Она не сопротивлялась. Ее тело было чужим, ватным. Она была лишь зрителем в кошмарном спектакле, где ее играли в главной роли. Они рвали на ней остатки платья, и холодный ночной воздух коснулся ее кожи, но она ничего не почувствовала. Унижение было слишком абстрактным понятием для той пустоты, что разверзлась внутри нее.
Она видела их лица. Лицо вдовы Марги, искаженное злобным торжеством. Лицо мельника, все еще забрызганное кровью ее отца, его глаза были мутными от эля и самодовольства. Лица детей, которые прятались за спинами матерей, их глаза были круглыми от ужаса и любопытства.
И она видела Этьена. Староста стоял чуть в стороне, у порога церкви. На его лице была маска скорбного благочестия. Он даже перекрестился, глядя на нее. Их взгляды встретились на мгновение через всю площадь. В его маленьких, свиных глазках она увидела не просто торжество. Она увидела удовлетворение художника, любующегося своим законченным произведением. Он не просто убил ее. Он превратил ее в символ, в страшилку, которой будут пугать непокорных дочерей. Он стер ее историю и написал свою – историю о ведьме, справедливо наказанной за свои грехи.
Когда ее привязывали к столбу грубой, колючей веревкой, из толпы вышел священник. Лысый, тощий человек, от которого пахло ладаном и немытым телом.
– Отрекись от Дьявола, дочь моя! – прокричал он дрожащим, фальшивым голосом. – Покайся в грехах своих, и, быть может, Господь смилостивится над твоей заблудшей душой! Покайся!
Это слово, как искра, упало в ледяную пустоту внутри Синии. И что-то вспыхнуло. Не надежда. Не вера. Ярость. Белая, раскаленная, как сердце звезды, ярость.
Она подняла голову. Ее спутанные, окровавленные волосы упали с лица. Она обвела взглядом толпу. Всех. Одного за другим.
Она не стала кричать о своей невиновности. Она не стала звать на помощь. Она не стала молиться. Она начала говорить. Тихо, но ее голос, сорванный и хриплый, разнесся по площади с неестественной четкостью.
– Я проклинаю вас, – сказала она. И от этих слов толпа замерла. – Не ваши тела. Ваши души. Я проклинаю ваш хлеб, чтобы он казался вам пеплом во рту. Я проклинаю вашу воду, чтобы она не утоляла жажды. Я проклинаю ваш сон, чтобы в нем вы вечно видели глаза тех, кого сегодня убили. Я проклинаю ваших детей, чтобы они рождались с вашим страхом в крови. Вы хотели изгнать тьму? Я стану вашей тьмой. Я буду в каждом скрипе половицы. В каждом завывании ветра. В каждом молчании.
Факел опустился. Сухой хворост у ее ног занялся с голодным треском.
Боль.
Она была не такой, как она представляла. Она была всем и ничем одновременно. Это был океан огня, в котором она тонула. Живой, мыслящий монстр, который пожирал ее, клетку за клеткой. Она закричала. Но это был уже не крик предательства. Это был крик рождения.
В этом огне, в этом аду на земле, она увидела. Увидела, что небо над ней было не просто пустым. Оно было треснувшим. И сквозь трещины в мироздании на нее смотрели Они. Существа из геометрии боли и холодного света, привлеченные чистотой, совершенством ее ненависти.
Голос прозвучал не в ушах, а в самом центре ее агонии.
«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ – ШЕДЕВР. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»
Она больше не была девушкой по имени Синиа. Она была Волей. Чистой, концентрированной волей к справедливости, которая была страшнее любой мести.
Ее последний, беззвучный крик, который вырвался из ее сгорающих легких, был ответом.
«ДА».
Огонь взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени, которое, казалось, поглотило сам свет факелов. Толпа в ужасе отшатнулась, закрывая лица.
Когда пламя опало, оставив после себя лишь запах серы и сожженных душ, у столба не было ничего. Ни костей. Ни пепла.
Только выжженный дочерна круг на земле.
Деревня была спасена.
А в другом месте, в холодной, безвременной пустоте, существо, которое когда-то было Синией, открыло глаза. И заплакало кровавыми слезами.
Ее ад только начинался.
***
В ночь на 31 октября 1981 года Архитекторы Бездны почувствовали толчок. Не землетрясение, а смещение в ткани реальности. Смерть отступила там, где должна была собрать урожай.
Им стало любопытно.
Синию отправили не убивать. Ей приказали смотреть. «Наблюдай за аномалией», – сказал Главный Архитектор. – «Если он станет угрозой для Баланса, мы вмешаемся. А пока – будь его тенью».
Она прибыла в развалины дома в Годриковой Впадине. Она видела младенца в кроватке, со шрамом-молнией на лбу, который орал, требуя маму. Она видела, как великан на летающем мотоцикле увозит его.
Синия должна была просто смотреть. Но когда младенца оставили на пороге дома номер четыре, завернутого в одеяло, на холодном ноябрьском ветру, она не ушла. Она села на крыльцо рядом с корзиной. Невидимая для глаз смертных, она расправила свои призрачные крылья, создавая купол тишины и тепла вокруг ребенка.
– Спи, – прошептала она, касаясь когтем его крошечной ручки. – Твой ад только начинается, малыш. Набирайся сил.
С тех пор она всегда была там. За его левым плечом.
Она жила с ним в чулане под лестницей. В те долгие, темные часы, когда Гарри запирали за «магические выбросы», когда он плакал от обиды и одиночества, Синия сидела рядом в пыли. Она не могла говорить с ним напрямую – запрет Архитекторов был строг. Но она могла шептать.
Она читала ему свои стихи. Те самые, что писала пятьсот лет назад. Гарри думал, что это его собственные мысли, странные и красивые сны наяву, которые помогали ему не сойти с ума в темноте.
«Звезды не гаснут, они просто закрывают глаза…» – шептала она, когда Вернон орал за дверью. И Гарри успокаивался.
Она приходила в его сны. Сначала она была просто теплым присутствием, прогоняющим кошмары о зеленой вспышке. Позже, когда он стал подростком, она принимала разные обличья – незнакомок, девушек, которых он видел на улице, иногда – просто голоса. Она учила его во сне летать до того, как он сел на метлу. Она дарила ему ощущение любви, которого он был лишен днем. Иногда эти сны становились томными, смущающими, но даже в них она давала ему не похоть, а нежность, которой он так жаждал.
Она была причиной многих «случайностей».
Когда тетя Мардж начала раздуваться, это была магия Гарри, да. Но именно Синия слегка подтолкнула поток его стихийной силы, чтобы тетка взлетела в небо, а не взорвалась на месте, что сломало бы жизнь Гарри окончательно.
На третьем курсе, когда дементоры вошли в купе поезда, Синия встала между ними и Гарри. Дементоры – слепые пожиратели – почувствовали перед собой существо гораздо более древнее и голодное, чем они сами. Они замешкались. Этой заминки хватило Люпину, чтобы проснуться.
Она видела его насквозь. Она знала каждое его сомнение, каждый страх. И с каждым годом, наблюдая за тем, как он растет – добрым вопреки всему, смелым вопреки страху, – она понимала: это он. Тот, кого она ждала пять веков. Не просто задание. Родственная душа.
Но она не вмешивалась по-настоящему. Она знала: герой должен выковаться сам. Если она спасет его от всех бед, он станет слабым.
Пока не наступил Турнир.
Она была на кладбище. Она стояла в круге Пожирателей, невидимая, сжимая кулаки так, что из ладоней текла черная кровь. Ей хотелось разорвать Петтигрю, испепелить Реддла. Но она знала: это его испытание.
Когда палочки соединились в золотом луче Приори Инкантатем, Синия добавила в этот луч свою волю. Никто этого не заметил. Но золотая клетка вокруг Гарри стала чуть прочнее, призраки его родителей – чуть ярче.
– Беги, – шептала она ему в ухо сквозь шум битвы. – Беги, мой мальчик. Живи.
И вот, летом 1995 года, Архитекторы снова вызвали ее.
– Объект нестабилен, – прогудел Главный. – Связь с Реддлом делает его опасным. Он сломлен. Иди и закончи это. Выпей его до дна, пока он слаб. Принеси нам его дар.
Синия склонила голову, скрывая торжествующую, злую ухмылку.
– Будет исполнено, – сказала она.
Они думали, что посылают палача. Они не знали, что посылают ему одно из немногих существ во Вселенной, которые любили его еще до того, как он узнал свое имя.
Она вернулась в дом на Тисовой улице. В ту самую комнату, где провела сотни ночей, сидя на подоконнике и охраняя его сон. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она собиралась нарушить главный запрет.
Она собиралась стать видимой.
Она знала, что он на грани. Что его одиночество достигло пика. И она решила: хватит. Хватит быть тенью за левым плечом. Пора выйти на свет.
Она соткалась из воздуха на его столе, смахнув письма, которые он писал, но не отправлял. Она приняла тот облик, который, как она знала из его подсознания, мог его зацепить – дерзкий, опасный, но живой.
– Ну что, мелкий, – сказала она своим хриплым голосом, глядя на парня, которого знала лучше, чем себя. – Опять сидишь и нюни распускаешь?
Игра в кошки-мышки закончилась. Началась игра ва-банк.
Глава 1. Красавец и чудовище
Лето не тянулось – оно гнило. Здесь, в герметично закупоренной банке дома номер четыре по Тисовой улице, время превратилось в стоячую, зацветшую воду. Воздух в крохотной спальне Гарри Поттера был тяжелым и влажным, он пах пылью, потом и едва уловимым сладковатым запахом разложения, который, как ему казалось, исходил от него самого. Он был трупом, который забыли похоронить.
Он лежал на кровати, невидящим взглядом следя за пауком в углу. Тот неторопливо пеленал в белый саван бьющуюся в агонии муху. Гарри не чувствовал к мухе жалости. Он чувствовал зависть. Ее страдания скоро кончатся. Его – никогда.
Воспоминания были хуже дементоров. Они не высасывали счастье – его не осталось. Они вгрызались в плоть, рвали нервы. Вот вспышка зеленого света. Вот удивленные, пустые глаза Седрика. Вот холодный, шипящий смех Волдеморта. Эти образы, выжженные на внутренней стороне его век, накатывали без предупреждения, заставляя судорожно хватать ртом воздух. Он просыпался от собственного беззвучного крика, вцепившись пальцами в мокрую от пота простыню.
Молчание друзей было оглушительным. Молчание Дамблдора – предательским. Каждая новая статья в «Ежедневном пророке», выставлявшая его то жалким лжецом, то опасным психопатом, была еще одним ударом молотка по гвоздям, вбиваемым в крышку его гроба. Одиночество больше не было чувством. Оно стало его кожей, его кровью, его костями.
И в этот вечер, когда духота стала почти невыносимой, а тишина – звенящей, что-то нарушило гнилостный покой.
Это началось не со звука. Это началось с запаха. К знакомой вони отчаяния примешалась новая нота – озон, как после удара молнии, и что-то приторно-сладкое, как запах цветов на могиле. Затем изменились тени. Они перестали подчиняться тусклому свету фонаря за окном, вытянулись, потекли по стенам, словно черные чернила, сгущаясь в углу у письменного стола. Паук замер, а потом съежился в крошечный комок и рухнул на пол, мертвый.
