Правила соблазнения врага

Расходясь в разные стороны у подъезда, под моросящим холодным дождем, они не сказали «до завтра». Это было не нужно. Незавершенный поцелуй висел между ними, как контракт, подписанный кровью и обещанием. Игра изменила правила. Теперь ставкой было не просто профессиональное превосходство. Теперь на кону стояло нечто куда более хрупкое, опасное и сладкое – их собственная, идеально отточенная иллюзия контроля.

Правила прикосновения

Зал «Вивальди» был ослепительной, оглушительной иллюзией. Хрустальные люстры дробили свет на миллионы бегающих зайчиков, отражающихся в полированном паркете и в бокалах с шампанским, которые, казалось, никогда не пустели. Гул голосов, смех, приглушенные аккорды джазового трио – все это сливалось в сплошной, навязчивый фон. Но для Лили и Артёма этот фон давно перестал существовать. Он растворился, как только они переступили порог, надев маски идеальных партнеров по игре.

Их вход был рассчитан до секунды. Он пришел в строгом, но безупречно сидящем темно-синем костюме, белая рубашка подчеркивала загар его шеи. Она – в платье цвета спелой сливы, из какого-то струящегося, матового шелка, которое облегало каждый изгиб, каждый поворот, заканчиваясь высоко на бедре с одной стороны и ниспадая длинным, мягким шлейфом с другой. Это платье было оружием. И он признал это оружие первым же взглядом, когда встретил ее у бара. Его глаза, темные и непроницаемые, медленно прошли по ней, от каблуков до распущенных, уложенных крупными волнами темных волос. Никакой улыбки. Только короткий, едва заметный кивок: «Начинаем».

Первые два часа были выверенным спектаклем. Они держались на расстоянии, достаточном для двух коллег, но их взгляды постоянно находили друг друга в толпе, будто их связывала невидимая магнитная нить. Она смеялась чему-то, сказанному директором по маркетингу, и тут же ловила его пристальный взгляд через плечо собеседника. Он обсуждал что-то с группой аналитиков, и его палец небрежно вращал стопку бокала, но его внимание было приковано к изгибу ее спины, когда она наклонялась, чтобы поднять упавшую салфетку.

Борис Игнатьевич, сияющий, подвел их к центру зала, похлопывая по плечам.

«Вот они, наши звезды! – провозгласил он, и вокруг замолкли. – Кажется, я уже вижу искорки?»

Артём, не меняя выражения лица, положил руку Лили на свое предплечье. Его пальцы лежали поверх ее запястья – твердо, тепло, властно. Ее кожа под этим прикосновением вспыхнула.

«Борис Игнатьевич, вы нас смущаете, – сказала Лиля, и ее голос прозвучал с нужной ноткой легкого, игривого смущения. Она слегка наклонилась к Артёму, как бы ища защиты. Ее волосы пахнули амаретто и жасмином, и этот запах ударил ему прямо в сознание.

«Смущать? – Артём повернул к ней голову, и его губы оказались в сантиметре от ее виска. Его шепот был таким тихим, что услышала только она. – Это только разминка, Верескова». И вслух, для всех: «Мы просто рады, что можем быть частью одной команды».

Публика ахнула. Игра пошла.

Танцпол стал их первым настоящим полем боя. Музыка сменилась на медленный, томный блюз. Савокасаксофона обвивала ритм, как лиана. Артём, не спрашивая, взял ее за руку и повел. Его прикосновение не оставляло выбора.

Он притянул ее к себе, оставив между их телами те пресловутые несколько сантиметров приличия, которые видели все. Но то, что видели они, было иным. Его правая рука легла ей на талию, ладонь полностью охватывая изгиб. Шелк платья был тонким, почти иллюзорным барьером. Тепло его руки проступало сквозь ткань, жгучую, четко очерченную точку контакта. Его большой палец начал движение – не случайное, а преднамеренное, медленное поглаживание вдоль ребер, к позвоночнику и обратно. Каждое движение посылало по ее спине разряды, расходящиеся веером.

Ее левая рука лежала у него на плече. Она чувствовала под ладонью плотную мышцу, напряжение в ней. Ее правая рука была в его левой, пальцы сплетены. Слишком тесно. Слишком по-семейному. Он вел ее уверенно, его тело было неподвижным стержнем, вокруг которого она вынуждена была вращаться.

«Ты переигрываешь, – прошептала она, глядя куда-то в район его ворота. Ее губы почти касались кожи у основания его шеи. – Твоя рука… она ниже, чем нужно для вальса».

«Это не вальс, – парировал он, и его губы коснулись ее волос у виска, когда он наклонился, чтобы ее слова не унесло музыкой. – Это танго. А в танго партнер ведет туда, куда считает нужным. Чувствуешь ритм?»

Он прижал ее чуть ближе, сократив и без того ничтожную дистанцию. Теперь их бедра почти соприкасались при движении. Шелк ее платья зашуршал о шерсть его брюк. Она почувствовала твердость его тела, каждую мышцу. И кое-что еще – нарастающее, недвусмысленное напряжение в районе его паха, легкое, но уже заметное давление. От этого открытия у нее перехватило дыхание. Это была не игра. Это была физиология, голая и неуправляемая.

«Я чувствую только твое желание доминировать, – выдохнула она, и ее голос дрогнул. Она пыталась отстраниться на полсантиметра, но его рука на спине, сильная и неумолимая, не позволила.

«А я чувствую, как у тебя дрожат колени, – он провел большим пальцем по самому чувствительному месту у основания ее позвоночника. Она вздрогнула всем телом. – Боишься проиграть уже на первом этапе?»

Музыка лилась, томная и бесконечная. Они кружились, и весь зал, все эти лица, огни – расплылись в мареве. Существовали только две точки: жар его ладони на ее спине и жар, разливающийся у нее глубоко внизу живота, сладкий, тяжелый, настойчивый.

«Проиграть? – она запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Их лица были так близко, что она видела золотистые крапинки в его темной радужке, мельчайшие морщинки у глаз. – Мы же еще даже не обсудили условия контракта по «Норду». Твоя команда снова занизила риски».

Он усмехнулся, и эта усмешка была настоящей, без примеси игры. «Моя команда трезво оценивает ситуацию. В отличие от твоей, которая вечно летает в облаках оптимизма. Как сейчас».

Его рука скользнула чуть ниже, на самую выпуклость ее талии, чуть ли не касаясь низа ребер. Пальцы впились в шелк, чувствуя под ним упругое тело. Она вдохнула резко, и ее грудь при этом движении коснулась его пиджака. Между ними не было ничего, кроме двух слоев тонкой ткани.

«Оптимизм строит империи, Новиков. Пессимизм – только архивы для отчетов о провалах». Она сама не узнавала свой голос – низкий, хриплый, полный вызова и чего-то еще, что звучало как приглашение.

Он остановился. Музыка все еще играла, но они замерли посреди танцпола, будто в коконе из собственного напряжения.

«Давай заключим пари здесь и сейчас, – прошептал он. Его дыхание смешалось с ее дыханием, стало общим, горячим и влажным. – Если «Норд» выйдет на окупаемость по моему сценарию раньше, ты признаешь, что я был прав. Во всем».

«А если по моему?» – ее губы почти шевелились о его, они были так близко, что для поцелуя нужно было лишь сделать микроскопическое движение вперед. Она видела, как его зрачки расширились, поглощая радужку, превращаясь в черные, бездонные точки.

«Тогда… – он медленно, мучительно медленно, приблизил лицо. Его нос скользнул по ее щеке, шершавая щетина опалила нежную кожу. – Тогда я признаю твое превосходство. В этом конкретном кейсе».

«Мало», – прошептала она, и это было уже не слово, а стон, вырвавшийся помимо воли.

«Что ты хочешь?» – его губы теперь были в миллиметре от ее уха. Он говорил, и каждое слово было горячим прикосновением, вибрацией, которая отдавалась эхом где-то в самом тазу.

Она не знала, что хочет. Мир сузился до этого микроскопического пространства между их телами, до запаха его кожи, до давящей тяжести желания, которое пульсировало в такт музыке и их общему, сбившемуся ритму сердца. Фальшивая улыбка давно сползла с ее лица. Фальшивая непринужденность покинула его позу. Остались они – два конкурента, стоящие на краю, где ненависть и влечение переплелись в тугой, нераспутываемый узел.

«Я хочу…» – начала она, но закончить не смогла. Потому что в этот момент его рука на ее спине дрогнула и потянула ее к себе окончательно, стирая последние остатки дистанции.

Их тела соприкоснулись по всей длине. Твердая мышечная плоскость его груди и живота прижалась к ее мягкости. Его бедро втиснулось между ее ног, и через слои ткани она почувствовала жесткую, недвусмысленную выпуклость. У нее вырвался короткий, захлебывающийся звук. Вся кровь ударила в лицо, а потом стремительно отхлынула, оставив легкое головокружение. Его рука сжала ее пальцы так сильно, что кости хрустнули.

Он наклонился. Его лоб коснулся ее лба. Они стояли, дыша в одно горло, с закрытыми глазами, забыв о зале, о музыке, о двухстах парах глаз. В этом было что-то невыносимо интимное, более интимное, чем любой поцелуй. Это было падение без страховки.

«Протокол… нарушен», – пробормотал он, и его голос звучал сломанно.

«Да пошли они все», – выдохнула она в ответ, и это была чистейшая правда, вырвавшаяся из самого ядра.

Он собирался ее поцеловать. Она это знала. Она чувствовала, как его губы ищут ее губы в этом слепом, темном пространстве между их лицами. Она уже откликалась, уже приподнималась на носках, чтобы встретить его…

Резкий, фальшиво-веселый аккорд саксофона, закончивший композицию, врезался в их пузырь, как нож. Аплодисменты. Свет. Реальность хлынула обратно ледяным потоком.

Они отпрянули друг от друга одновременно, как ошпаренные. Лиля едва устояла на ногах, ее колени подкосились. Артём сделал шаг назад, его лицо было бледным под загаром, глаза дикими. Он быстро поправил пиджак, скрывая очевидную, смущающую реакцию своего тела. Она, дрожащими пальцами, сгладила несуществующие складки на платье.

Вокруг них аплодировали. Улыбались. Подмигивали. Борис Игнатьевич где-то в толпе сиял, как тысяча солнц. Их спектакль был гениален.

Они молча покинули танцпол, направляясь к бару, к толпе, к безопасности людей и шума. Между ними висела тишина, более громкая, чем вся музыка мира. Они не смотрели друг на друга. Прикосновения больше не было. Но его след пылал на ее талии, на ее спине, между ее ног. И она знала, что он чувствует то же самое – отпечаток ее тела на своем, вкус ее почти-поцелуя на губах.

Взяв по бокалу шампанского, они стояли, притворяясь, что слушают чей-то тост. Их пальцы случайно коснулись на стойке бара. Оба вздрогнули и отдернули руки, как от открытого огня.

Игра продолжалась. Но правила были безвозвратно нарушены. Теперь они играли не для публики. Они играли для себя, на самой опасной грани, где единственным возможным исходом могло быть только взаимное уничтожение. Или взаимное падение. От этой мысли, дикой и неотвратимой, по спине Лили пробежала новая, уже сладкая дрожь.