Правила соблазнения врага

Мирослава Верескова

Правила соблазнения врага

Рабочее пространство, личное напряжение

Кондиционер гудел надрывным басовым гудением, выстуживая воздух до состояния стерильного льда. Лиля почувствовала, как мурашки побежали по предплечьям, едва она переступила порог кабинета № 14 на 24-м этаже башни «Вертекс». Пространство было просторным, даже слишком: панорамное окно от пола до потолка открывало вид на свинцовую гладь залива и низкие, тяжелые облака. Все здесь кричало о дорогой минималистичной пустоте: полированный бетонный пол, хромированные ножки у мебели, белые стены без единой картины. И два массивных стола L-образной формы, поставленных напротив друг друга так, что сидящие за ними оказывались в непрерывном визуальном контакте.

Ее стол уже стоял у окна. На нем – новый ноутбук, стопка папок с логотипом объединенной компании и кактус в бетонном кашпо, который она принесла из своего старого офиса. Единственный намек на личное. Она сняла пальто из тончайшей кашемировой шерсти, почувствовав, как холодок тут же обнял ее плечи под шелковой блузкой. Повесила его на стойку, движением привычным и медленным, давая себе секунду осмотреться. Освоиться. Занять территорию.

Дверь открылась вторым, резким щелчком. Он вошел, неся с собой волну прохладного воздуха из коридора и другой, более плотный шлейф – свежего кофе, древесного одеколона и чего-то сугубо кожного, мужского. Артём. Он не посмотрел на нее сразу. Он осмотрел кабинет взглядом полководца, оценивающего поле предстоящей битвы. Его взгляд скользнул по ее столу, по кактусу, по кашемиру на вешалке, и только потом, неспеша, уперся в нее.

«Верескова», – кивнул он, одним словом обозначив и приветствие, и вызов.

«Новиков», – парировала она, опускаясь в свое кожаное кресло. Оно издало тихий, покорный шелест.

Он скинул пиджак, повесил его рядом с ее пальто. Под пиджаком – идеально сидящая серая рубашка с расстегнутой на две пуговицы верхней частью. Она увидела движение ключиц, тень впадины у основания горла. Он сел. Стул заскрипел под его весом, иначе, громче. Так начался их первый день.

Тишина была первой и самой громкой составляющей их нового рабочего процесса. Не тишина покоя, а густая, звенящая тишина перед выстрелом. Ее нарушали только механические звуки: стук ее каблука по бетону, когда она нервно покачивала ногой под столом; скрежет его стула, когда он отодвигался, чтобы взять документ из принтера; сухое шуршание бумаги. И дыхание. Она с ужасающей четкостью начала различать его дыхание. Глубокое, ровное, с легким шипящим звуком на вдохе, будто он постоянно оценивал обстановку даже на уровне рефлексов. Она поймала себя на том, что подстраивает под этот ритм собственное дыхание, и насильственно сбила его, сделав резкий, короткий вдох.

Запах. Это было хуже всего. Ее духи – горький миндаль и цитрус – боролись с его древесным, холодным одеколоном, и в этой борьбе рождался третий, общий аромат, который висел в переохлажденном воздухе. Он проникал повсюду. Она чувствовала его на языке, когда делала глоток воды. Она ощущала его в легких. Это был запах самой близости, физической, неотвратимой. Через час к нему добавились ноты теплой кожи, когда воздух в кабинете немного прогрелся от их тел. Его кожа. Он потер ладонью щеку, и она услышала легкий скрежет щетины. Звук ударил по нервам, как искра.

Она пыталась работать. Взгляд упирался в экран, но периферией зрения она видела все. Как он закатывает рукава, обнажая предплечья с выступающими венами и темными волосками. Как его пальцы – длинные, с широкими суставами – летают по клавиатуре, нажимая клавиши с твердым, отчетливым щелчком. Как мышца на его скуле играет, когда он что-то обдумывает, сжимая челюсть.

Его первый прямой выпад случился через полтора часа.

«Отчет по «Кроносу» за прошлый квартал, – сказал он, не глядя. Голос был низким, ровным, и звучал в тишине как удар гонга. – У тебя должна быть финальная версия. Пришли».

Это был не вопрос. Это было требование. На ее столе лежала распечатанная версия с ее пометками. Она могла бы просто переслать файл. Вместо этого она медленно поднялась, взяла папку и сделала пять шагов через разделяющее их пространство. Ее каблуки отдавались эхом в ее же черепе. Она почувствовала, как его взгляд поднялся от монитора и уперся в нее, тяжелый и оценивающий, когда она приближалась.

«Вот, – сказала она, кладя папку на край его стола. – Хотя, сомневаюсь, что твоя команда учла поправки по маржинальности».

Он взял папку. Его пальцы скользнули по краю, почти коснувшись ее кончиков пальцев, все еще лежавших на бумаге. Контакт длился микросекунду. Этого хватило. От точки соприкосновения вверх по руке пробежал разряд, горячий и острый. Она не отдернула руку. Она позволила ему почувствовать эту же статику.

«Моя команда, – произнес он, глядя уже не на отчет, а на ее руку, – считает реальные цифры, а не художественные прогнозы». Он отпустил папку, откинулся в кресле. Его взгляд пополз вверх, по рукаву ее блузки, к плечу, к шее, к губам. Медленно, намеренно. «Спасибо за материалы, Верескова».

Она вернулась на свое место, чувствуя, как жар от того взгляда все еще пылает у нее на щеках. Она села, и шелк блузки прилип к спине. Кондиционер гудел, но в кабинете стало душно.

Обед они проигнорировали по молчаливому согласию. Уйти – означало признать поражение, показать, что эта ситуация требует передышки. Вместо этого он заказал кофе. Принесли два стакана. Его – черный, без ничего. Ее – латте с кокосовым молоком. Запах горького эспрессо смешался со сладковатым паром от ее чашки, создавая новый, сбивающий с толку коктейль.

Он встал, чтобы размять ноги, подошел к окну, глядя на город. Его силуэт, высокий и широкоплечий, заслонил часть света. Она видела, как ткань рубашки натягивается на его спине при движении, как обрисовываются лопатки. Он заложил руки за спину, сцепив пальцы. Суставы хрустнули – тихий, интимный звук в тишине.

«Думаешь, они это специально?» – спросил он вдруг, не оборачиваясь.

«Кто?» – она сделала глоток латте, чтобы голос не дрогнул.

«Наше начальство. Эта… клетка».

Она рассмотрела его отражение в стекле. Его лицо было серьезным, почти задумчивым.

«Скорее, дешевый психологический эксперимент, – сказала она. – Посмотреть, выживем ли мы или сожрем друг друга к концу недели».

Он повернулся, облокотившись о подоконник. Его темные глаза теперь были прямо на ней. «А какой твой прогноз?»

Игра. Всегда игра. «Я выживу, – отрезала она. – Вопрос в твоей живучести».

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. «Мне нравится твой оптимизм. Напоминает мне твой прогноз по рынку полимеров в семнадцатом году. Ты тогда сильно ошиблась».

Укол пришелся точно в цель. Старая рана. «Зато я не провалила сделку с «Гелиосом» из-за завышенного самомнения», – выпалила она, и тут же пожалела. Это звучало по-детски.

Но он не рассердился. Напротив, его глаза вспыхнули азартом. Он оттолкнулся от окна и сделал несколько шагов к центру комнаты, сокращая дистанцию. «Самомнение? Или точный расчет рисков, который твоя команда не смогла оценить?»

Они смотрели друг на друга через три метра пустого пространства. Она встала. Ей нужно было встретить его на равных, не позволить ему доминировать просто потому, что он стоит. Ее стол был между ними, но он казался вдруг смехотворно маленьким барьером.

«Мой расчет был верен. Ты просто переиграл грязно».

«В бизнесе не бывает чисто, Лиля. Только победители и проигравшие». Он произнес ее имя впервые за день. Не «Верескова», а «Лиля». И это прозвучало как выстрел в упор. Грубо, без прикрас, по-хозяйски.

Ее сердце бешено заколотилось где-то в горле. Она положила ладони на холодную поверхность своего стола, чтобы они не дрожали. «И кем ты себя считаешь сегодня? Победителем?»

Он прошелся вдоль ее стола, не приближаясь, но и не удаляясь. Как хищник, вышагивающий перед клеткой. «Сегодня… сегодня пока ничем. Сегодня – первый ход в новой партии». Он остановился напротив, по другую сторону стола. «И мой ход – наблюдение».

Он смотрел. Он изучал. Его взгляд был осязаем, как рука. Она чувствовала его на своем лице, на губах, на груди, на бедрах, скрытых под столом. Этот взгляд снимал слой за слоем – шелк блузки, кожу, плоть – добираясь до сути, до той дикой, животной части, которую она годами прятала под костюмом и ледяными презентациями.

И она смотрела в ответ. Видела, как кадык у него дернулся, когда он сглотнул. Видела легкое движение его грудной клетки под рубашкой. Видела, как его пальцы слегка сжались в кулаки, а потом разжались, будто от некоего импульса, который он едва сдержал.

«Что ты видишь?» – спросила она, и ее собственный голос показался ей чужим, низким, с той самой предательской хрипотцой, которая появлялась от усталости или сильных эмоций.

Он наклонился чуть вперед, упершись руками в ее стол. Они не касались, но расстояние между его лицом и ее лицом сократилось до полуметра. Она почувствовала его дыхание – теплый, кофейный выдох, пахнущий еще и чем-то острым, пряным.

«Я вижу соперника, который пытается не дрогнуть, – прошептал он. – Которой жарко, хотя в комнате холодно. Которая три раза за последний час накручивала на палец ту самую прядь волос у левого виска».

Она непроизвольно дотронулась до виска. Прядь была там, выбившаяся из туго собранного пучка. Предательская привычка, о которой он знал. Которую он заметил.

«Наблюдение – пассивная тактика, Новиков, – выдохнула она. Ее собственное дыхание сперло. – Трусовато».

В его глазах что-то вспыхнуло – темное, горячее, мгновенно погашенное железной волей. Он медленно выпрямился, отодвинувшись. Дистанция снова стала неодолимой пропастью.

«Стратегия требует терпения, – сказал он, возвращаясь к своему столу. Его голос снова стал деловым, ровным. – К концу дня я составлю полное досье».

Он сел, снова уткнулся в монитор. Битва была на время отложена. Но поле было перепахано.

Оставшуюся часть дня они работали в гробовой тишине, которая теперь была заряжена тысячью невысказанных слов, тысячью несовершенных движений. Она слышала каждый его щелчок мышью. Он, должно быть, слышал, как скрипит ее кожаное кресло, когда она меняла позу, пытаясь найти положение, в котором тело не будет гореть от внутреннего пожара.

Когда стрелки часов подобрались к семи, она начала собираться. Медленно, тщательно складывая папки в портфель, выключая ноутбук. Он делал то же самое. Их движения были зеркальны, как в каком-то извращенном танце.

Он надел пиджак. Она накинула пальто. Они двинулись к выходу, оказавшись у двери одновременно. Он протянул руку, чтобы открыть ее, и его рука легла на ручку поверх ее руки. Пауза. Его ладонь была теплой, сухой, тяжелой. Она замерла, чувствуя подушечки его пальцев на своей коже. Он не отдернул руку. Он надавил, открывая дверь, и провел ее движение, ведя ее руку вместе с собой, прежде чем убрать свою.

«После тебя, – сказал он, и в его голосе снова проскользнула та едва уловимая, вызывающая нотка. – Завтра продолжим».

Она вышла в коридор, не оглядываясь. Ее спина горела под пристальным взглядом, который, она знала, провожал ее до самого лифта. Воздух в коридоре казался другим – разреженным, бедным. Она сделала глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от навязчивой смеси миндаля, дерева и теплой кожи. Не вышло.

Заперев дверь кабинета, Артём остался стоять в полутьме, глядя на два пустых стола, на два кресла, застывших в немом противоборстве. Запах ее духов все еще висел в воздухе, вцепившись в холодный, стерильный мир их новой общей тюрьмы. Он сжал кулак, в котором все еще жило эхо прикосновения к ее коже – мимолетного, но обжигающего, как случайное касание раскаленного металла. Первый день окончен. Правила не написаны. Но игра, черт возьми, уже началась. И ставки выросли до немыслимых высот.

Горячий бриф и холодный пот

Борис Игнатьевич ворвался в их кабинет, как теплый, шумный торнадо, нарушив хрупкую, отточенную за неделю тишину. Он нес с собой запах дорогой сигары, ландышевого одеколона и безграничной уверенности в гениальности своих идей.

«Дети! – возгласил он, расставив руки, будто собирался обнять сразу весь мир, а заодно и их. – У меня для вас задача. Нет, не задача. Возможность!»

Лиля оторвала взгляд от экрана, медленно, как отлепляя. Артём, сидевший напротив, уже смотрел на начальника с вежливой, замороженной улыбкой, за которой читалась готовность ко всему. Они научились этому за пять дней: молчаливому сговору перед лицом общей, внешней угрозы.

«Борис Игнатьевич, – начала Лиля, но тот махнул пухлой ладонью, отрезая возражения на корню.

«Нет, нет, слушайте! Годовщина слияния! Корпоратив в «Вивальди»! Нужен хук, вау-эффект! Люди устали от скучных речей и премий. Им нужна… история. Страсть!»

В воздухе повисла густая, нелепая пауза. Артём перевел взгляд на Лили. В его темных глазах мелькнула искра – не то ужаса, не то дикого, неподдельного азарта.

«Какую… историю вы имеете в виду?» – спросил Артём, и его бархатный голос прозвучал опасно спокойно.

Борис Игнатьевич пододвинул стул и уселся между их столами, захватив нейтральную территорию. Его глаза блестели.

«Вы – наша лучшая пара. Нет, не пара, вы – два наших самых ярких, самых… харизматичных топ-менеджера. Весь офис знает о вашем… продуктивном противостоянии.» Он сделал многозначительную паузу. «Но что, если это противостояние – лишь маска? Что, если за ним скрывается настоящая искра?»

Лиля почувствовала, как по спине пробежал холодный, липкий ручеек пота, несмотря на ледяной воздух кондиционера. «Вы предлагаете нам… притвориться влюбленными?» – произнесла она, и каждое слово далось ей с усилием.

«Не притвориться! Сыграть! Ярко, страстно, убедительно! – Борис стукнул кулаком по колену. – Танго на сцене! Шепот на ушко в толпе! Взгляды, полные тайны! Весь этот корпоратив должен трещать по швам от вашей… химии. Это поднимет дух, сплотит команды! Это будет легендарно!»

Артём медленно, словно разминая, сцепил пальцы на столе. Его костяшки побелели. «Это рискованно, Борис Игнатьевич. Может быть воспринято как… непрофессионализм».

«Профессионализм – это когда ты делаешь то, что нужно компании, даже если это выходит за рамки твоей зоны комфорта! – парировал босс. Он встал, его лицо стало серьезным. – Это не приказ. Это просьба. Стратегическая инициатива. И за нее – бонус, который вас впечатлит. И ключи от люкса на вилле после мероприятия. Подумайте. Обсудите. Детали – вам. Мне нужен результат». Он повернулся и вышел, оставив после себя шлейф ландышей и ощущение сдвинувшейся с фундамента реальности.

Дверь закрылась. Тишина, наступившая после его ухода, была иного качества. Не звенящая, а густая, как смола, обволакивающая и удушающая. Лиля смотрела в пространство перед собой, чувствуя, как жар поднимается от груди к шее, окрашивая кожу предательским румянцем. Артём первый нарушил молчание.

«Ну что, партнер, – произнес он, и в его голосе зазвучала знакомая, острая нотка. – Готов к слиянию активов на публике?»

Она резко повернула голову к нему. «Это идиотизм. Клинический. Я отказываюсь».

«Бонус тебя не впечатлил?» – он приподнял бровь.

«Меня впечатляет моя репутация. И она не стоит того, чтобы ее топтали в каком-то дешевом спектакле».

«Дешевом? – Артём откинулся в кресле, сложив руки на груди. – Лиля, мы с тобой даже враждовать умеем дорого. Если уж играть, то только безупречно. Или ты боишься, что не справишься? Что твоя игра будет слабее, чем моя?»

Вызов. Всегда вызов. Он висел в воздухе, более tangible, чем запах их духов. Азарт, тот самый червячок, что годами грыз ее изнутри во время их битв, пошевелился.

«Я не боюсь проиграть там, где не намерена играть», – сказала она, но голос выдал ее, дрогнув на последнем слове.

Он встал. Неспешно, с грацией крупного хищника, обошел свой стол и подошел к ее маркерной доске, висевшей на стене. Взял маркер. Щелчок колпачка прозвучал как выстрел.

«Давай рассмотрим как кейс, – сказал он, притворяясь глубокомысленным. – Цель: убедить 200 человек в наличии страстного романа. Целевая аудитория: коллеги, подчиненные, начальство. Риски: потеря лица при провале. Выгоды: существенное материальное поощрение, стратегическое преимущество в глазах руководства, удовлетворение от успешно выполненной сложной задачи». Он повернулся к ней, облокотившись о доску. «И вызов, Лиля. Самый сложный вызов за все годы нашего… знакомства. Ты ведь никогда не отступала перед сложностью».

Он бил точно в цель. Она ненавидела его за это. И жила этим.

«Предположим, я согласна, – сказала она, медленно вращая в пальцах дорогую ручку. – Каков план действий?»

«План, – он оттолкнулся от доски и сделал несколько шагов в ее сторону, сокращая дистанцию, – требует детальной проработки. Мы не можем выйти на сцену и просто… изображать. Нужна согласованность. Доверие».

Он остановился в метре от ее стола. Слишком близко. Как всегда.

«Доверие? Между нами?» – она фыркнула.

«Между нашими ролями. Нам нужно отрепетировать. – Его взгляд упал на ее губы, задержался на секунду дольше приличного, и вернулся к ее глазам. – Мимику. Жесты. Физический контакт».

Слово «контакт» повисло в воздухе, обрастая плотью. Лиля почувствовала, как по ее внутренней поверхности бедер пробежали мурашки.

«Что ты конкретно предлагаешь?» – ее голос стал тише.

«Начать с малого. С самой базовой, но самой важной детали публичного романа. – Он сделал еще один шаг. Теперь между ним и краем ее стола не было ничего. – С поцелуя».

Она замерла. Сердце заколотилось где-то в районе горла, громко, неровно. «Репетировать… поцелуй».

«Для правдоподобности. Чтобы не выглядеть как два деревянных болванчика, когда это придется делать при всех. Чтобы не столкнуться зубами и не рассмеяться в самый неподходящий момент». Он говорил разумно, деловым тоном, но его глаза выдавали игру. Выдавали охоту.

Азарт зашевелился в ней с новой силой, горячий и безрассудный. Это было безумие. Абсолютное. И чертовски заманчивое. Сказать «нет» – означало струсить. Признать, что он может ее раскачать, вывести из равновесия. А она не признавала этого никогда.

«И где ты предлагаешь провести эту… репетицию?» – спросила она, поднимаясь. Ей нужно было встретить его на равных, не сидя. Она вышла из-за стола, оказавшись с ним в открытом пространстве кабинета. Расстояние – два шага. Оно вдруг стало измеряться не метрами, а количеством общих нервных импульсов.

«Здесь и сейчас, – ответил он просто. Его взгляд был прикован к ее лицу. – Пока свежа идея. Пока… не передумали».

Он не двинулся с места, давая ей сделать последний шаг. Давая ей контроль. Или проверяя. Она сделала его. Один шаг. Теперь они стояли так близко, что она видела мельчайшие детали: крошечную родинку у внешнего уголка его глаза, темную щетину, пробивающуюся на скулах, легкую сухость на его нижней губе. Чувствовала исходящее от него тепло, как от раскаленной плиты.

«Правила?» – выдохнула она.

«Никаких правил. Только… правдоподобность». Его голос опустился до интимного, густого шепота, который прошелся по ее коже, как прикосновение.

Она кивнула, один раз, резко. Согласие. Вызов принят.

Он медленно поднял руку. Давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Его пальцы коснулись ее щеки, легким, почти невесомым движением. Подушечки были шершавыми, теплыми. Они провели линию от скулы к подбородку, заставляя ее кожу гореть следом. Его большой палец остановился у уголка ее рта. Давление было едва ощутимым, но от него все внутри нее сжалось в тугой, сладкий узел.

Он наклонился. Медленно, давая ей прочувствовать каждую миллисекунду приближения. Его дыхание коснулось ее губ первым – теплый, влажный выдох, пахнущий мятной жвачкой и крепким кофе. Запах его кожи, древесный и мускусный, стал острее, плотнее, он заполнил собой все ее пространство.

Расстояние сократилось до сантиметра. Их губы не соприкасались, но она уже чувствовала их форму, их тепло, их потенциал. Электрическое поле, возникшее между ними, гудело на частоте, от которой звенело в ушах. Она видела каждую ресницу в его опущенных глазах, чувствовала, как его дыхание сплетается с ее собственным, становясь общим, прерывистым. Ее собственные губы приоткрылись непроизвольно, навстречу.

Он замер. Они оба замерли в этой невыносимой, сладостной пытке почти-касания. Вся вселенная сузилась до полоски пространства между их ртами. Она чувствовала пульсацию крови в своих губах, такую сильную, что казалось, они вот-вот лопнут. Его большой палец слегка сдвинулся, коснулся нижней губы. Шероховатая кожа на подушечке, контрастирующая с нежной, влажной поверхностью ее рта. Она вздрогнула. Стояка пробежала по всему телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах.

«Правдоподобно?» – прошептал он, и его губы, должно быть, коснулись ее, но так легко, что это могло быть игрой воображения. Звук его голоса, вибрация – были физическим ощущением.

Она не могла говорить. Она кивнула, едва заметно. Ее дыхание стало частым, поверхностным. Грудь вздымалась, почти касаясь его рубашки. Он наклонился еще чуть-чуть. Теперь между ними не было даже сантиметра. Только силовое поле напряженного ожидания. Его вторую руку она почувствовала у себя на талии – легкое, несмелое прикосновение, которое обожгло шелк блузки и кожу под ним.

Она закрыла глаза. Инстинктивно. Мир погрузился в темноту, населенную только запахами, звуками дыхания и жгучим следом его пальцев. Она ждала. Ждала того, что должно было случиться, того, чего она одновременно желала и боялась больше всего на свете.

И в этот момент, когда граница была готова рухнуть, когда азарт уже перетекал в нечто иное, животное и неконтролируемое, на его столе взревел телефон.

Резкий, пронзительный, оглушительно обыденный трель врезался в их пузырь напряжения и разорвал его вдребезги.

Они отпрянули друг от друга, как два одноименных полюса магнита, внезапно освобожденные. Лиля сделала шаг назад, наткнувшись на край своего стола. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди. Воздух снова хлынул в легкие, холодный и обжигающий, напоминая, что они все еще в кабинете, все еще на работе.

Артём стоял, сжав кулаки. Его лицо было маской, но по натянутой коже на скулах, по быстрому движению кадыка, было видно, что его дыхание тоже сбито. Он отвернулся, резко, почти грубо, и пошел к своему столу, чтобы выключить вибрацию.

Тишина, наступившая после звонка, была теперь иной – смущенной, неловкой, заряженной стыдом и остаточным адреналином. Лиля машинально пригладила волосы, провела ладонью по блузке, будто стряхивая невидимые следы. Ее губы горели. Все тело горело. А внизу живота стояла тупая, ноющая тяжесть, сладкое и постыдное эхо прерванного момента.

Он не смотрел на нее, уставившись в экран телефона. «Это был… отдел логистики», – произнес он глухо, и его голос звучал хрипло, будто он только что пробежал стометровку.

«Ясно», – выдавила она. Ей нужно было что-то сказать. Сделать. Вернуть все на круги деловой, обыденной вражды. Но вражды не было. Была только эта дрожь в коленях и всепроникающее чувство, что они оба только что подошли к краю пропасти, заглянули в нее и отступили, испуганные собственной смелостью.

«Значит, – начал он, все еще не глядя на нее, – насчет корпоратива…»

Она перебила его, голосом, в котором слышалась сталь, наспех выкованная из последних сил. «Я согласна. Но мы делаем это по-моему. С четким сценарием. Без импровизаций».

Он наконец поднял на нее глаза. В них не было насмешки. Была концентрация, та же, что перед заключением многомиллионной сделки. И что-то еще, темное, непрочитанное. «Без импровизаций, – повторил он. – Согласен.»

Он сел за свой стол. Она села за свой. Они разделяли те же три метра, что и всегда. Но теперь эти три метра были прошиты молчаливым, обжигающим знанием. Знанием того, как звучит его дыхание у ее губ. Знанием того, как дрожит ее тело под его едва касающейся рукой.

Работать дальше в тот день было невозможно. Каждое движение, каждый вздох, каждый стук клавиатуры отдавался в этом новом, искаженном пространстве. Когда пробило шесть, они собрались молча, избегая взглядов. У выхода он снова пропустил ее вперед, не касаясь. В лифте ехали вниз, глядя на цифры, меняющиеся на табло, и дыша так, будто воздух стал вдруг слишком густым и недостаточным.