Селитьба

– Пожалуйста, доверься мне. Ты не одна. Я с тобой. Я рядом и сделаю всё, чтобы ты смогла жить.

В её глазах я увидела страх. Не за себя – за меня. И этот страх был настолько искренним, что стало невыносимо. Возможно, она и права. Но как довериться, если она уже однажды оставила меня наедине с горем?

– Я хочу спать.

Медленно поднявшись, Агата вышла, оставив дверь приоткрытой. Через минуту она вернулась с пожухлым конвертом. На нём – чёткий, выверенный почерк отца.

– Я не буду тебя заставлять, – её голос дрожал. – Но я хочу показать тебе кое-что. Перед тем как… мы говорили о лете. Он хотел сделать тебе сюрприз.

Она достала из конверта не фотографию, а чертёж. Эскиз беседки у озера, в Селитьбе. Сбоку была подпись: «Для моих девочек. Чтобы пили чай с малиной и смотрели на звёзды».

Он рисовал это. Для нас.

– Он любил тот дом, Рада. Иначе. Там он был по-настоящему счастлив. Я думала… мы могли бы попробовать почувствовать хотя бы тень того счастья.

Ком встал в горле. Это была не боль утраты – боль от несостоявшегося будущего. От беседки, что никогда не будет достроена.

Я закрыла глаза и увидела не страшные снимки, а его улыбку на крыльце в Селитьбе. Но даже этот образ не мог пробиться через апатию, опутавшую меня как кокон.

Я осталась одна. Тишину нарушало лишь потрескивание трубки капельницы. Энергия ярости, что сжигала меня изнутри, выгорела дотла, оставив тяжелый пепел. Тело было ватным, мысли – пустыми.

Я снова посмотрела на свои изуродованные руки. Это сделала я. Сама. И не помнила этого. От этой мысли стало по-настоящему страшно.

Сквозь приоткрытую дверь донёсся звук бьющегося стекла, а затем – глухое, сдавленное рыдание. Агата плакала. Так, будто её душа рвалась на части. И в этот раз это не раздражало. Во мне не было ничего. Полная пустота.

И тогда, сквозь эту пустоту, пробилась одна-единственная, кристально ясная и леденящая мысль: «Ты сходишь с ума. Буквально».

Страх перед тем, во что я превращаюсь, оказался сильнее страха перед переменами. Сильнее обиды. Сильнее самой боли.

Я с трудом приподнялась на локте. Комната поплыла.

– Агата… – мой голос был чужим, хриплым от непролитых слёз.

Шаги за дверью замерли, затем послышались торопливые шаги. В проёме возникло её бледное, испуганное лицо.

– Не потому что хочу. А потому что больше не могу. Оставаться здесь – значит окончательно сойти с ума.

Глава 6

Все было как в фильме, голова болела, перебивка кадров. Я моргаю, Агата сваливает мои вещи в чемодан. Хочу пить. Агата дает мне стакан воды. Уходит в свою спальню. Я закрываю глаза и чувствую как шумит кровь в ушах, мысли сами не хотят бороться за первенство и просто эхом в далеке. Я открываю глаза. Агата уже тащит коробку вниз. Почему то во мне не играла злость, не накатывались слезы на глаза, не было ощущения предательства, мир отодвинулся. Звуки сборов Агаты доносились до меня приглушенно, цвета потускнели. Можно было смотреть на свои руки и не чувствовать, что они твои. Эмоции, которые терзали, растворились, оставив после себя не облегчение, а вакуум. Будто душа, исторгнув из себя все, что могла, превратилась в легкую, сухую скорлупу. Когда в машине осталось место только для нас, Агата приступила к сборам меня, она помогла мне избавиться от катетера, собрала волосы в хвост, хотела снять с меня папин свитер, но я не дала. – Пора выезжать.

Она взяла в руки пакет и пошла к двери, но он зацепился за кровать, резкий рывок и …звук разбитого стекла, словно молоток, ударил по моей скорлупе. На секунду дыхание пропало, и в наступившей тишине я увидела, как медленно, почти грациозно, осколки раскалывают наши улыбки на сотни не состыковывающихся частей. Это была рамка с нашей фотографией, Агата, я и папа, фото сделано было три года назад, когда я получила паспорт. В этот день мы так много времени посвятили друг другу что я хотела чтобы этот день не заканчивался. Я ждала, ждала, когда она взорвется, но она лишь закусила губу, оставив на помаде след зубов. – Ты взяла его очки? – спросила я заранее зная ответ, но надеялась. – Они разбились. – Врешь. – Нет, они разбились и лежали ТАМ где его нашли. И я поняла, она намеренно акцентировала внимание на том, что его нет, как будто самый главный фундамент мира внезапно исчез, а здание еще не рухнуло и замерло в падении, и остались только я Агата и дом который так же исчезнет буквально через пару минут. Мы сели в машину. Я смотрела не на пустые окна, а на ворота, которые медленно, со скрипом, смыкались, отсекая от меня кусок мира, в котором папа еще ходил по комнатам. Когда щель стала тонкой, как нить, и исчезла, я впервые почувствовала, как скорлупа внутри треснула, и оттуда хлынул ледяной, беззвучный вихрь. Но снаружи я просто молчала. «Спустя 10 часов» – Вот чёрт! Почему именно сейчас, чертов кусок железа!

Последовали глухие удары. Агата колотила по рулю, по приборной панели, по потолку. Выскочила из машины, попыталась открыть капот, не получилось. Со всей силы пнула бампер.

– Нам, похоже, придется идти пешком. Я… я не знаю, что с этим ведром, – её руки дрожали, она не могла открыть бутылку с водой. Я видела это, но помогать не хотела. Я молча вышла, открыла багажник, достала свой чемодан и пошла вперед по дороге. Агата, не сказав ни слова, побрела следом. Мы молчали, пока сзади не послышался звук двигателя. В ушах резко стих лесной шум, его вытесненил гул собственной крови. Холодный игольчатый пот выступил вдоль позвоночника, и я чувствую его особенно остро – ведь до этого не чувствовала вообще ничего. Мышцы спины, долго бывшие ватными, вдруг стягиваются в тугой, болезненный комок. Я обернулась и увидела только свет фар, обрамляющий силуэт Агаты. – Эй! Это ваша машина там? – из-за шума двигателя донёсся низкий мужской голос. -Агата Владимировна, это вы? Рада?

Силуэт рванул к нам. Я не понимала, кто это и почему он знает наши имена. Он подошел к Агате, я сначала не узнала Марка, этот весельчак который всегда смешил меня дурацкими шутками, когда я оставалась у бабушки на лето. Сейчас он выглядел странно взгляд стал тяжелым, оценивающим, будто всё и все вокруг его разочаровывают. Но с лёгких свалилась гиря, я смогла снова дышать. Страх ушёл так быстро, что я на секунду почувствовала облегчение. – Поехали, довезу, а потом чё нибудь придумаем с машиной. – А спасибо, ты нас прям выручишь – прощебетала Агата – Давай, я закину в багажник – пытался вырвать чемодан из рук Марк- ох тыж, ты че грязевые ванны с ним принимала? Чё такой грязный? – Ну как видишь тут не асфальт. – Ты до него просто не доковыляла. Я остолбенела, за три года что я не была в Селитьбе, Марк изменился до неузнаваемости. Расслабленная, открытая поза сменилась на скрещенные руки, сжатые кулаки в карманах, напряженную челюсть. Он будто все время готов дать отпор, даже когда нападения нет. Раньше с ним было легко. Он разряжал обстановку. Теперь в его присутствии тяжелеет воздух. Или это я изменилась? И в смысле не доковыляла до асфальта? Мои мысли прервал оклик Агаты. – Садись, поехали. Она сказала это с той самой светской, натянутой улыбкой, которую я ненавидела. Маска моментально приросла к ее лицу.

Я стояла как вкопанная, пытаясь отсрочить не избежное. Она подошла и положила руки мне на плечи, глядя прямо в глаза.

– Сядь. В. Машину.– прошипела Агата. Это сработало как удар под дых. Чуть пошатнувшись, я направилась к машине. Агата последовала за мной. Я увидела лицо Марка, что с ним стало? Я села сзади, чтобы не видеть их, не слышать их пустые разговоры, не участвовать в этом спектакле нормальности.

Часы в дороге слились в серый, мерцающий тоннель. Я не спала, но и не бодрствовала. Воспоминания всплывали и гасли, как мертвая рыба на поверхности мутной воды. Марк с Агатой мило общались спереди, он ей что-то рассказывал о новом мироустройстве деревни, и изредка посматривал через зеркало на меня. Мне было больно осознавать, что я оставила папин дом пустым. Ощущение, будто я закапываю его, как гроб, не покидало меня, мне хотелось сбежать – от Агаты, от дороги, от Селитьбы – обратно, в нашу гробницу. Но лес уже окутал нас, как плед, который когда-то вязала бабушка. Я посмотрела в окно и не узнала деревню. Вместо знакомой Селитьбы передо мной был аккуратный, облагороженный посёлок. С ровными газонами, цветами в вазонах и отреставрированными домами.

– Что случилось с деревней? – прошептала Агата, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес, даже радость. Это было ново и непривычно.

Моё сердце бешено колотилось. Я боялась увидеть бабушкин дом, не зная, как отреагирую. Внутри бушевала странная смесь страха и любопытства, отзываясь мурашками и онемевшими пальцами.

– А это Матвей Сергеевич вернулся, —начал Марк. – И всё тут преобразил. Хотите, через озеро проеду? Там как раз беседки новые строят, очень прекрасно получается. Не знаю, заметила Агата или нет, но тон Марка поменялся…

От этих слов у меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело, сердце пропустило удар. Беседки. Словно кто-то ударил меня в солнечное сплетение. Мне захотелось вцепиться в его волосы и закричать: «Это папа должен был их строить!» Я не выдержала, натянула наушники, заглушив его голос нейромузыкой.

Увидев мою реакцию, Марк умолк и, бросив взгляд на остекленевшее лицо Агаты, свернул на нашу улицу. Я узнавала знакомые дома, ту самую лавочку, где мы с Марком в детстве лепили куличи. Но тёплые воспоминания тут же тонули в накатывающей апатии.

Мы остановились. Я вышла и увидела его. Дом. Тот самый. Лужайка перед ним была аккуратно подстрижена, забор покрашен в свежий светло-зелёный цвет. «Ну, хоть за это спасибо Матвею Сергеевичу, – мелькнула у меня ядовитая мысль. – Не придётся пробираться через заросли.»

Но от этого осознания не стало легче. Потому что этот ухоженный, чужой дом был последним пристанищем. И мне предстояло войти внутрь.

Глава 7

Дверь отворилась с тихим скрипом, и мы вошли внутрь – словно вскрыли капсулу времени. На вешалке, как будто вчера, висела бабушкина куртка, в которой она выходила вечером посидеть на лавочке. В углу скромно жались её тряпичные тапочки в фиолетовый цветочек. Я почувствовала во рту тот самый, ни с чем не сравнимый вкус её смородинового киселя, и губы сами собой тронула улыбка. Я вспомнила, как она ворчала, пытаясь втиснуть в эти тапочки ногу в толстом шерстяном носке.

Повернувшись, я увидела шторы с вышитым петухом. «Вышивала к своей свадьбе», – говорила она. Это воспоминание кольнуло душу, но боль была светлой и тихой, не такой, как по папе. Она согревала, а не жгла. Руки не дрожали, кровь в жилах не стыла.

Я обернулась к Агате, чтобы поделиться этим кадром из прошлого, но слова застряли в горле. Она стояла, вцепившись в косяк двери, белая как мел, и беззвучно плакала. Для неё этот дом был не капсулой счастливого времени, а лишь ещё одним доказательством: всё, что она любила, осталось в прошлом.

– Мам… – я сделала шаг, моя рука сама потянулась прикоснуться к её спине.

Она вздрогнула, как от удара током, и резко отшатнулась. Слёзы текли по её лицу ручьями, но в глазах не было ни упрёка, ни гнева – только всепоглощающая пустота. Та самая, что была во мне все эти месяцы. Она посмотрела на меня, но словно не видя, развернулась и, не сказав ни слова, побрела вглубь дома, оставляя на пыльном полу мокрые следы. Её плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

Я осталась одна в прихожей. Светлая печаль, что согревала меня секунду назад, испарилась, сменившись леденящим чувством вины и одиночества. Мы были в одном доме, но в совершенно разных реальностях. Моя попытка «вернуть маму» разбилась о простую и страшную правду: её горе было глубже и тише моего. И я была его частью.

В эту гнетущую тишину ввалился Марк, таща наши чемоданы. – Я конечно знал что у женщин вещей много, но у вас че там кирпичи что ли?