Селитьба

Анастасия Головачева

Селитьба

Глава 1

Я думала, что забота не может довести человека до психиатрической больницы. Потом я познакомилась с Радой.

Она сидела на краю кровати в первый день, когда её привели, и держала пластиковую кружку обеими руками, будто это была единственная тёплая вещь во всём мире. Руки не дрожали. Они просто не двигались. Совсем. Как будто она забыла, что их можно отпустить.Я поздоровалась. Она не ответила. Только посмотрела – не на меня, а сквозь меня, будто я была окном, за которым уже ничего нет.

На подносе принесли ужин. Гречка, котлета, компот. Она не притронулась. Я съела свою порцию и половину её. Здесь так делают: кто не ест – тот кормит остальных.

Ночью она не спала. Я слышала, как она встаёт, делает три шага до стены, касается её ладонью, возвращается. Три шага туда, три обратно. Ровно. Без звука. Как метроном, который отсчитывает не время, а что-то другое.

Утром я спросила:

– Ты всегда так считаешь?

Она остановилась посреди шага. Впервые за всё время посмотрела прямо.

– Что считаю?

– Шаги.

Она помолчала.

Потом тихо, будто это была не её фраза, а чья-то чужая, которую она просто повторила:

– До папы было сорок один. Теперь – тридцать девять.

Я не спросила, что случилось с двумя шагами. Здесь не спрашивают. Здесь просто запоминают.

На третий день она наконец взяла кружку одной рукой. Вторая осталась лежать на колене, пальцы сжаты в кулак. Так сильно, что костяшки побелели. Я увидела следы – старые, уже жёлтые, но глубокие. Как будто кто-то когда-то выдавливал из неё что-то очень важное.

– Боишься, что прольёшь? – спросила я про чай.

Она посмотрела на кружку, потом на меня.

– Нет. Боюсь, что не почувствую, если обожгусь.

Я кивнула. Поняла. Здесь все чего-то боятся почувствовать.

Вечером того же дня она вдруг сказала, не поворачиваясь:

– Ты из какой деревни?

Я назвала свою. Она молчала. Потом тихо:

– А я из деревни, где теперь глава – Матвей.

– Расскажи.

Она не рассказала.

Просто легла лицом к стене и больше не считала шаги.

А наутро начала говорить.

Не мне. Себе. О дороге.

Поля. Леса. Дорога.

Поля. Леса. Дорога.

Три часа однообразного пейзажа за стеклом. В наушниках играет любимый трек, но я его не слышу – в голове снова и снова крутятся обрывки того дня. Того кошмарного дня…

Полтора месяца назад.

Я проснулась не от будильника. В комнату бил слепящий солнечный свет, хотя на часах было только 4:30. Шестнадцатое апреля. Весна в этом году не задалась В прихожей не висела папина куртка. Я прошла в гостиную, плюхнулась в кресло-качалку и уткнулась в телефон. Монотонное покачивание вытянуло из меня остатки сил, и я провалилась в сон.

По всему дому стоял запах горячих бутербродов который и предательски разбудил меня. Я кое-как выбралась из кресла – ранний подъем давал о себе знать тяжестью во всем теле. На кухне часы показывали 7:30. Папы по-прежнему не было. Мама, что-то бормоча себе под нос, разливала чай.

– Доброе утро. Где папа?

– Доброе утро. А почему ты спала в кресле?

– Боже, мам, ты когда-нибудь перестанешь отвечать вопросом на вопрос? – я с раздражением облокотилась плечом о косяк двери.

– Рада, дорогая, взгляни на себя. Ты делаешь то же самое, а Андрей видимо, решил, что работа ему дороже нас. – Она повернулась и проскрипела эти слова, размахивая чайной ложкой прямо у моего носа.

– Мам, давай без истерик с утра.

– Я сейчас оближу твою кружку, – предупредила Агата, наклоняясь к моему бокалу.

– Агата Владимировна, это отвратительно!

– Бэстро эзвэнись, – пробормотала она, высунув язык и прикрывшись моей чашкой.

– Ладно, забираю слова назад. – я вздохнула, понимая, что мама снова надела маску шута. Ее коронный номер, когда они ссорились с отцом.

– Я наверх, нужно в душ и собираться.

Вернувшись в комнату после душа, я подошла к столику для макияжа. Брови, стрелки, которые хоть как-то удлиняли мои круглые глаза… Оставалась тушь. Я начала красить ресницы на одном глазу, как вдруг раздался звонок.

– Ма-ам! Телефон!

Мама грациозно взметнулась с места и исчезла в своей спальне напротив.

– Дорогой, ты наконец вспомнил, что у тебя есть семья? – ее голос был сладок от ядовитой иронии.

Пауза.

– Это телефон моего мужа. Кто это? – уже без всякой сладости, с одной сталью.

Тишина. Длинная, звенящая.

– Где?.. Да. Поняла. Сейчас подъеду. Что взять?.. Хорошо.

Ее голос стал плоским, отчеканенным, отстранённым. Мне не понравилась эта резкая перемена. Я медленно вошла в ее комнату.Мама сидела на краю кровати с остекленевшим взглядом. Слезы градом катились по ее лицу и падали на кремовый шелковый халат, оставляя темные, безобразные пятна. Она выглядела как мертвец.

– Ч-что случилось? – спросила я, чувствуя нутром: ничего хорошего.

– Умер. Андрей умер. Рада, отец умер.

– Нет. – со стальной уверенностью сказала я

– Его нашли в лесополосе, за городом.

– Нет.

– Рада, его нет. Его больше нет.

Сначала мелькнула мысль: это продолжение утреннего шутовства?

Но не успев додумать, я почувствовала, как ноги налились свинцом, по коже побежали мурашки, в ушах застревал тонкий, пронзительный писк. Я погрузилась в темноту.Через мгновение я услышала голос мамы – будто мою голову опустили в бочку с водой. Глухо, бубнящий. Темнота. Холод. Я очнулась на полу, а она смотрела на меня пустыми глазами, беззвучно шевеля губами. С ее помощью я поднялась и села на кровать. Пока я изо всех сил старалась не закричать, не разорваться от этого кома в горле, она накинула первое, что нашла в шкафу – черный тренч, черные штаны, солнцезащитные очки.

– Вода на тумбочке. Полежи. Мне нужно срочно туда. Я вернусь и помогу тебе переодеться.

– Я поеду с тобой.

– Нет. Ты только что была в обмороке. Я позвонила Маше она едет.

– Я поеду с тобой! – я вскочила с кровати, и все повторилось: свинец в ногах, мурашки, писк, накатывающая темнота.

Она посмотрела на меня тем же пустым, невидящим взглядом, качнулась на ногах и,на автомате, вышла из комнаты. Ее мозг, отказываясь принять смерть мужа, просто отключил все остальное.

Включая меня.

Я очнулась. Она уехала. Оставила меня одну с этим горем. В самый страшный момент моей жизни она выбрала свое горе, забыв о моем.

Набравшись сил, я подошла к шкафу и вытащила оттуда скомканный свитер в оранжево-серую полоску. Запах ударил в нос – древесный, с горьковатой ноткой миндаля. И перед глазами встал он: всегда вытянутый в струнку, высокий, статный. Его зеленые глаза искрились – именно так он всегда смотрел на меня. Я слышала его мягкий, низкий голос. Я не помню, как оказалась на его стороне кровати, уткнувшись лицом в подушку, вдыхая его запах. Глаза горели, будто в них вставляли раскаленные иглы.

Что было дальше – помню смутно, но я не видела его лица на похоронах. Не держала за руку. Агата настояла на закрытом гробу – и это стало для меня последним, финальным ударом. Она не позволила мне взглянуть на него в последний раз. За это я не могу простить ее. Она не взяла меня с собой, отняла возможность попрощаться. В тот день для меня умерла ещё и мама. Осталась только Агата.

Глава 2.

Мы поворачиваем в лес.

Я снимаю наушники – слишком поздно понимаю, что музыка давно не играет. В салоне гробовая тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под колёсами. Агата молчит. И слава богу. Я не хочу слышать её голос.

Дорога уходит вглубь – и вместе с ней меня утягивает назад.

Три дня назад.

На самом деле – сорок два.

Сорок два дня каждое утро я просыпалась между четырьмя и пятью – в ту самую минуту, когда он умер. То ли память выжгла это время в моём сознании, то ли мозг снова и снова возвращал меня туда, пытаясь заставить примириться с реальностью, в которой его больше нет.

Но тело жило своей собственной, макаберной жизнью.

Руки сами раскладывали по кружкам две ложки кофе, две – сахара, наполовину заливали кипятком. Размешать. Поставить на стол. Сунуть бутерброды в микроволновку. Крикнуть:

– Папчу, иди, всё готово!

Ждать полторы минуты – ровно столько, чтобы он всегда появлялся в дверном проёме как раз под звуковой сигнал микроволновки.

И вот я снова замерла напротив стола, сжимая в руке его кружку. Его нет.

Руки дрожат. Я выливаю кофе в раковину, подхожу к окну. Пасмурно. По стеклу ползут мутные дорожки. А внутри нарастает пустота – чёрная дыра, которая с каждым днём засасывает всё глубже. Я не знаю, как мне удалось окончить десятый класс, не распавшись на атомы.

В дверном проёме появляется Агата.

Смерть отца выела её изнутри, оставив лишь оболочку. Русые, всегда безупречные волосы превратились в тусклую паклю. Кожа отливала мертвенным фарфором, а в пустых глазницах не осталось и следа от тех игривых голубых искорок. Резкие тени легли на похудевшее лицо, носогубные складки будто ножом прорезали плоть.

Даже её стиль умер вместе с папой: элегантные платья сменились безразмерными серо-чёрными тряпками. Театральные маски, которые она иногда пыталась надеть, слетали при первом же моём взгляде. И самое невыносимое – стоило мне попасться ей на глаза, как её взгляд наполнялся слезами. Видя эти слёзы, я чувствовала себя последней дрянью.

Моя отстранённость ранила её. Но я ничего не могла с собой поделать.

– Ты опять сделала кофе? – её голос был плоским, безучастным.

– А что, незаметно? – я резко ткнула пальцем в сторону банки и отвернулась к окну. Я не хотела её видеть. Сожаления во мне не было.

– Когда уже этот кофе закончится… Его запах… он напоминает… – она всхлипнула, не договорив, и бросилась прочь.

Я ринулась за ней, взбешённая.

– Да, тебе, конечно, тяжело! Так тяжело, что моя боль – просто детские слёзы? Ты не забыла, как оставила меня одну в этом доме? Как не дала мне посмотреть на него в последний раз? Куда делась та женщина, что всеми силами пыталась меня поддержать? Ты думаешь только о своём горе, забыв, что я – твоя дочь! И теперь у меня нет не только папы – нет и тебя!

Агата замерла на середине лестницы и медленно обернулась. Плечи расправились, в глазах бушевала метель. По моей спине побежали ледяные мурашки. Я поняла – перешла черту.

– Ты это серьёзно? – её голос стал стальным.

– Ещё как! Ты не представляешь! Я жду его за столом каждое утро! Не убираю его книгу – в надежде, что он вернётся!

– Рада, он не вернётся.

– Я не видела его мёртвым! Ты закрыла гроб! Откуда я знаю, что мы похоронили именно его?! Где доказательства? Ты лишила меня права на уверенную скорбь! Ты не оборвала ниточки надежды – и теперь они впиваются в сердце и заставляют просыпаться в полпятого! Я не знаю, правда ли он мёртв!

– ОН УШЁЛ! ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! – её крик сорвался с петель. – Я закрыла эту крышку, чтобы ты не видела, что от него осталось! И я благодарна себе, что оставила тебя тогда без сознания!

Её ноги подкосились. Она осела на ступеньку и громко, надрывно разрыдалась.

– Агата… где моя мама? – мой голос дрогнул. – Почему в этом доме нет ни папы, ни мамы? Есть только бледная тень и холм земли на кладбище. Где они? Почему я осталась одна?

Сил больше не было. Нервы сдали. Я сделала шаг к ней – но она не пошевелилась, ушла в себя, в свой непробиваемый панцирь. И во мне всё оборвалось.

Понимание, что я по-настоящему одна, накрыло с головой. В висках застыл свинец. Я не помню, как дошла до спальни. Просто рухнула на кровать и провалилась в пустоту.

Проснулась я только к обеду. Впервые за полтора месяца – не в четыре утра. Голова раскалывалась: то ли последствие вчерашней истерики, то ли непривычно долгого сна. Причина не имела значения – легче не стало.

Глядя в потолок, я мысленно прокручивала вчерашний разговор и вдруг поняла: мы обе одиноки. И мы не можем помочь друг другу. Мост между нами был закопан в одной могиле с папой.

Я закрыла глаза, пытаясь поймать в голове успокаивающий белый шум.

Скрипнула дверь.

В проёме стояла Агата. На ней был тот самый кремовый шёлковый халат. Волосы аккуратно убраны в низкий пучок. В руках – поднос, от которого тянуло ароматом кофе и горячих бутербродов. У меня от изумления округлились глаза.

Она медленно, стараясь не спугнуть, поставила поднос на край кровати и присела рядом – словно я была диким зверьком, которого она пыталась приручить.

– Я сварила кофе… Ты долго спала. Подумала, голова может болеть…

Я перевела взгляд с подноса на неё.

– …И твои любимые бутерброды.

Она тихо добавила:

– Поешь. Приведи себя в порядок и спускайся в гостиную. Нам нужно поговорить.

Она поднялась и вышла – с той самой, почти забытой грацией.

– Мы что, будем просто делать вид, что всё нормально? – выдохнула я.

– Об этом и поговорим. Жду внизу.

Дверь притворилась. Я осталась одна – с кофе, бутербродами и нарастающим ступором.

Медленно, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение, я потянулась к кружке. Пар был живым и настоящим – не таким, как призрачный ритуал, который я исполняла все эти недели.

Агата сделала первый шаг. Страшно было даже думать, каким будет второй.

Я взяла кружку в руки. Тепло разлилось по ладоням. Сделала глоток. Горький. Крепкий. С двумя ложками сахара.

Как любил папа.

И впервые за сорок два дня я не вылила кофе.

Глава 3

Лес сгущался, словно наступали сумерки, хотя на часах было только десять утра. Мы выехали в два ночи – уже восемь часов в дороге, а за все это время обменялись парой ничего не значащих фраз. Напряжение нарастало. Я видела, как Агата хочет заговорить, и сработала на опережение: надела наушники. Спасибо, папа, за этот подарок и за безупречное шумоподавление. Включила нейромузыку – только она в последнее время усмиряла бушующую в голове реку мыслей. За окном мелькали ели. Одни ели. А они напоминают мне о летах в Селитьбе, у бабушки. О том, как было прекрасно.

Два дня назад.

Вода в душе на этот раз не обжигала, хотя кожа покраснела и выдавала привычную температуру. Я протерла запотевшее зеркало и не узнала свое отражение. От прежней меня остались только волосы цвета пшена. Глаза, когда-то яркие, как рубины, потускнели, утратив внутренний свет. Впалые щеки, острые скулы, огромные глаза на сером лице – я стала похожа на Труп невесты из фильма Тима Бёртона. Лучшее сравнение. К косметике я не прикасалась неделями. Да и желания не было.

Закончив утренний ритуал, я натянула серые спортивные штаны и папин свитер в оранжево-серую полоску. Замотав волосы в полотенце, спустилась вниз. Агата сидела в кресле-качалке, уткнувшись в ноутбук. Увидев меня, отложила его в сторону. На ней был тот самый кремовый халат. Из аккуратной прически выбилась одна прядь, мягко обрамляя осунувшееся лицо. На секунду мне показалось, что вернулась мама. Но один взгляд в ее глаза разрушил иллюзию – в них не было ничего, кроме пустоты. Я видела, как ей тяжело держаться.

– Ты так похожа на него, – тихо произнесла Агата. – Свитер тебе велик.

– Мне в нем удобно. Ты ради этого хотела поговорить? – в голосе прозвучало раздражение.

– Нет… Чай хочешь? Я ромашку заварила. – Она трясущейся рукой указала на чайник. – Я хотела обсудить дом. Дело в том, Рада… Мне тяжело. Невыносимо тяжело находиться в этих стенах, где всё прописано Андреем. Куда ни гляну – всё напоминает о нём, и я хотела бы…

Я не дала ей договорить, вскочив с места.

– Мы не будем продавать этот дом! Я не позволю! Тебе придется ждать минимум полгода, а потом половина папиного имущества будет моей! И я никогда не дам тебе продать то, чем он так гордился!

Я развернулась, чтобы уйти. Внутри все закипало. Я боялась, что сейчас сорвусь, вцеплюсь в ее ровные, невозмутимые плечи и не смогу остановиться. Как она может?! Спустя всего месяц говорить о том, чтобы избавиться от дела всей его жизни!

Я замерла на пороге, дыхание сбилось, в горле стоял ком. Я едва сдерживала вой.

– Этот дом был всем для папы. Он каждое бревно отбирал, каждый шаг строительства контролировал. Он всё спланировал до мелочей, чтобы нам с тобой было хорошо! А ты… – я презрительно скосила глаза в ее сторону и снова собралась уходить.

– Мы не будем продавать дом, – ее голос прозвучал тихо, но четко. – Пока ты сама не захочешь.

– Этого не случится никогда, – прошипела я.

– Выслушай меня. Я понимаю, сейчас в твоих глазах я – дьявол в юбке. Но пойми и ты меня: я тоже потеряла любимого. Выслушай, а потом решай. Я подумала… нам стоит уехать. В Селитьбу. На лето. Свежий воздух, никакой городской суеты. Мы можем прийти в себя, если изо дня в день перед нами не будет возникать его призрак. Агата замолчала, отвернулась к окну, прикрыла рот ладонью. Занавес-маска упала, и из глаз беззвучно, как в тот страшный день, покатились слезы.

Меня парализовало. Я поняла, что совершила ошибку. Я подумала, что Агата хочет стереть память о нем, а она… она просто пытается выжить. Ее боль так же ужасна, как моя. Возможно, даже страшнее – ведь каждый день в этом доме, каждый взгляд на меня, его живую копию, для нее – пытка. От этой мысли внутри всё похолодело. Мне стало ее искренне, до боли жаль. И вместе с жалостью пришло облегчение: моя мама, та, что мне так нужна, – где-то здесь, совсем рядом. Она просто укуталась с головой в свое горе, как в плед.

– Но как ты это представляешь? Всё бросить и уехать? А как же… его… запах? Он исчезнет.

– Рада, я не могу оставаться здесь. Не сейчас, – ее голос звучал как молитва. В глазах вспыхнула детская, беззащитная надежда.

– Мне нужно подумать, – отчеканила я, разворачиваясь к выходу. Мне нужно было бежать.

– Пожалуйста… – еле слышно прошептала она мне вслед.

Сердце заколотилось в бешеном ритме, в висках пульсировала кровь. В каком-то тумане я добралась до спальни, рухнула на кровать и поджала ноги к груди. Я не могла поверить, что она, всегда такая несгибаемая, сломалась до такой степени. Мне страшно соглашаться. Я боюсь потерять ту тонкую нить, что связывает меня с отцом. Боюсь, что, уехав в бабушкин дом, я смирюсь с его отсутствием. А вернувшись сюда, меня накроет новая, еще более страшная волна – волна окончательного принятия. Принятия того, что его нет.

Я не заметила, как просидела в оцепенении целый день, не ела, не пила. Неудивительно, что я так исхудала – хоть сейчас на подиум, в ряд к анорексичным моделям. Телефон большую часть времени в авиарежиме – нет сил погружаться в фальшивый мир соцсетей. Да и единственная подруга еще в середине года укатила в Штаты; разница во времени не оставляет нам шансов на общение.

Взгляд упал на время: 23:40. Меня стало неудержимо клонить в сон, и я с облегчением поддалась этому желанию.

Глава 4

Я смотрю на эти ёлки, но вижу только вчерашний день.

Один день назад.

Я проснулась от солнечных лучей, пробивавшихся в щель между штор. Странно, но это меня не раздражало. Впервые с того дня мне захотелось распахнуть их и впустить свет в свою темницу. Так я и поступила.

Свет ударил в глаза, ослепил, а потом мягко согрел кожу. Я распахнула окно. Воздух ударил в лицо – сладкий, тягучий запах цветущей акации. Он обволакивал, пытался утешить. В ванной меня ждало привычное испытание – зеркало. Искусанные в кровь губы. Фиолетовые тени под глазами и такая отечность, будто я в самом деле ворошила пчелиный улей. Волосы спутались в колтун. Я взяла расческу и принялась за долгую и мучительную битву. Победив волосы, нанесла мазь на губы и прилепила патчи под глаза – тщетная попытка скрыть последствия ночного ада.

Утреннюю рутину прервал грохот. В комнату влетела мама, нагруженная сумками и чемоданом. Я вышла из ванной и обомлела. На ней были джинсы, болтающиеся на бедрах, папина клетчатая рубашка, повязанная на талии, и его же белая майка.

– Что, решила пройтись по папиному гардеробу? – спросила я, не скрывая удивления.

– Дорога предстоит долгая. В платье не очень удобно, – она сдула со лба прядь, выбившуюся из неопрятного пучка.

– Мам, я же еще не давала ответа, – сквозь зубы процедила я.

– Я думаю, ты и сама понимаешь, что нам лучше уехать.

– Мам, не начинай. Ничем хорошим это не кончится. Я не готова никуда уезжать. Тем более в бабушкин дом.

– Рада, я знаю, ты боишься. Боишься принять, что его нет. Но я тебя умоляю – помоги мне. Помоги мне это пережить.

– Как я помогу тебе пережить смерть отца, если ты снова прячешься в свой бронежилет? А что будет со мной там, когда ты уйдешь в себя? Я останусь одна в доме, где жила бабушка. Я не была там после её сме…

Я оборвала себя на полуслове. Слезы подкатили к горлу, но так и не хлынули – похоже, во мне уже не осталось ни капли влаги. Я захлопнула дверь ванной прямо перед носом у Агаты и, цепляясь за стену, чтобы не упасть, спустилась вниз.

Сверху доносился ее голос, она трясла ручку, приказывала открыть. Но я не хотела. Не хотела снова слушать про свежий воздух. Не хотела ехать туда, где жила бабушка. И я поняла: новая боль, как кувалда, вышибила из меня старую, бабушкину. От этой двойной потери внутри всё заныло с новой силой. В ушах зашумела кровь, запершило в носу. Я машинально ущипнула себя за ногу так сильно, что глаза на мгновение потемнели от боли. Но это сработало – острый удар отвлек меня от стены скорби, к которой я начала прилипать.

– Рада, если сию секунду не откроешь, я вызову МЧС! Они снесут эту дверь, а я вытащу тебя отсюда за волосы! Понимаю, тебе больно! Ты думаешь, уехать – значит предать его! Но это не так! Открой!

Я онемела. Как она может так быстро меняться?

– Полтора месяца тебя не было! Полтора месяца ты была сама не своя! А теперь просишь о помощи?

– Рада, я…

– Где ты была, когда я захлебывалась слезами?! Мне нужна была мама!

– Я тонула там же, где и ты! А ты? Почему в твоих глазах я видела только ненависть? Из-за гроба? Из-за того, что не дала тебе увидеть, что от него осталось?!

Я распахнула дверь. Передо мной стояла не Агата – разъяренный бык, готовый броситься на врага. Но вместо атаки она развернулась и вылетела из комнаты.

– Эгоистка! Ты чертова эгоистка! Ты не даешь мне принять, что его нет! Из-за тебя во мне живет надежда, что он жив! – закричала я ей вслед.

Она вернулась через мгновение и швырнула мне в лицо папку. Та раскрылась в воздухе, и на пол посыпались фотографии.

Я не успела понять, что это. Увидела мельком – лесная подстилка, неестественная поза, пятна… И всё. Мозг отказался складывать картинку в целое. Остались только обрывки, которые навсегда впились в сетчатку.

– А теперь собирай вещи. Выезжаем ночью.

Глава 5

Я стояла на коленях среди разлетевшихся снимков, не в силах отвести взгляд. Мир сжался до этих фотографий и до стального голоса матери, прозвучавшего как приговор. Нашего старого мира не существовало. Остались только боль, ярость и приказ.

Тошнота подкатила к горлу – не от ужаса, а от безысходности. Я достигла точки невозврата. Это был он. Его рука. Его кольцо с моими инициалами. Пелена спала с глаз, и я увидела: все эти полтора месяца я цеплялась за надежду, что это не он. Тело окаменело. Я пыталась закричать, но получился лишь хриплый выдох. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. Где-то рядом металась Агата, хлопали чемоданы, её крики доносились будто сквозь толщу воды. Всё это было нереально. Реальны были только эти снимки.

Не знаю, сколько прошло времени. Я очнулась в постели. Из моей руки выходила трубка капельницы. В ногах, свернувшись калачиком, сопела Агата. Что произошло? Как я здесь оказалась? Я снова посмотрела на пол – улик моей слепой веры там не было. Но в глазах до сих пор стояло то изображение: рука и кольцо.

Я почувствовала, что могу двигаться, и первым делом попыталась найти телефон. И тут я увидела свои руки. Костяшки на обеих руках были содраны в кровь. Я в ужасе начала осматривать Агату – на ней не было ни царапины. От этого стало легче, но ненамного.

От моих движений Агата открыла глаза. Они были красными.

– Рада, прости меня… Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – безучастно прошептала я.

– Пожалуйста, попробуй поспать. Мы выезжаем ночью.

– Я не поеду.

– Рада, я… я пыталась тебя уберечь. Я не думала, что всё так обернётся. Нам нужно уехать, иначе ни я, ни ты не сможем жить дальше.

– Я. Не. Поеду.

– Доченька, так нельзя. Посмотри, до чего мы себя довели. Тебя смогли успокоить только врачи. Позволь мне помочь.

– Я из-за тебя все это время питала ложные надежды. Откуда мне знать, что в деревне станет легче?