Псевдопсихология – Как нас научили жалеть себя

Алексей Беловолов

Псевдопсихология – Как нас научили жалеть себя

Почему эта книга не хочет вам помочь

Эта книга не для того, чтобы вам стало легче. Если вы открыли ее в надежде почувствовать поддержку, принятие, заботу или мягкое объяснение, почему с вами все так сложно – лучше закрыть ее прямо сейчас.

Здесь этого не будет.

За последние годы нас научили одной очень удобной вещи – жалеть себя. Делать это красиво, грамотно, правильными словами. Нам дали язык, с помощью которого можно объяснить почти любую неудачу, слабость или страх. Нам показали, как превратить личные трудности в диагноз, а ответственность – в травму.

И это подали как прогресс.

Когда-то психология была инструментом понимания. Сегодня она все чаще становится убежищем от реальности.

Мы научились говорить:

· мне нельзя, я не в ресурсе

· это моя травма

· мне нужно прожить

· у меня границы

· я принимаю себя таким

И в этих словах нет ничего плохого. Проблема в другом – они все чаще ничего не меняют.

Люди стали лучше разбираться в своих чувствах и хуже справляться с жизнью. Мы стали внимательнее к внутреннему состоянию и беспомощнее перед внешними обстоятельствами. Мы научились объяснять, почему не можем, но разучились делать, когда не хочется.

Псевдопсихология не говорит человеку: «ты можешь». Она говорит: «ты не обязан». И это звучит гуманно, бережно, современно. Но за этим очень часто стоит отказ от усилия, от риска, от взрослого выбора.

Эта книга не направлена против психологии как науки. Она направлена против культуры психологического самообмана, в которой:

· слабость романтизируют

· инфантильность оправдывают

· ответственность считают токсичной

· честность называют насилием

· а зрелость выглядит подозрительно

В этой культуре человеку выгодно быть сломанным. Потому что сломанного нужно беречь. С него меньше спрашивают. Ему больше позволяют. И с него снимают ответственность за последствия.

Но реальность на это не соглашается. Жизнь не интересуется нашими формулировками. Ее не волнует, в ресурсе мы или нет. Она не отменяет счета, решения, выборы и последствия только потому, что нам тяжело.

И чем дольше человек живет в языке оправданий, тем болезненнее становится столкновение с этим фактом.

Эта книга – попытка вернуть трезвость. Не жестокость. Не цинизм. Не «возьми себя в руки».

Трезвость.

Здесь не будет советов, как полюбить себя. Не будет упражнений. Не будет техник. Не будет пошаговых инструкций.

Здесь будет разговор о том, как мы перестали различать помощь и бегство, поддержку и инфантилизм, заботу о себе и отказ от жизни.

Если вы ждете утешения – эта книга разочарует.Если вы ищете оправдание – она будет раздражать.Если вам важно сохранить свои иллюзии – она покажется агрессивной.

Но если вы чувствуете, что:

· слов стало слишком много

· объяснений достаточно

· а ясности и опоры – нетто, возможно, эта книга окажется полезной.

После нее не станет легче. Зато станет яснее.

А ясность – это всегда начало. Даже если оно неприятное.

ЧАСТЬ I. КАК ПСИХОЛОГИЯ СТАЛА УДОБНОЙ

Когда помощь превратилась в оправдание

Когда-то помощь означала довольно простую вещь. Человеку тяжело, ему помогают справиться. Не обязательно быстро, не обязательно красиво, но так, чтобы он в итоге мог идти дальше сам. Помощь была промежуточным состоянием, а не конечной точкой.

Сегодня смысл помощи изменился. Человеку тяжело – и ему помогают объяснить, почему он не обязан справляться. Почему сейчас нельзя. Почему не время. Почему лучше остановиться, беречься, не давить на себя и не требовать лишнего. Формально это выглядит как забота. По ощущениям – как облегчение. Но по сути это совершенно другой процесс.

Раньше человеку могли сказать: да, ситуация неприятная, да, ты устал, да, тебе страшно, но выбор все равно за тобой. Сегодня чаще говорят иначе: если тебе тяжело, значит, с тобой что-то сделали. Значит, причина снаружи. Значит, ответственность можно отложить. И чем дольше человек живет в этой логике, тем меньше у него остается пространства для собственных решений.

Никто не планировал этого заранее. Никто не собирался превращать помощь в способ ухода от жизни. Все произошло постепенно и, что особенно важно, под правильными лозунгами. Забота. Бережность. Принятие. Экологичность. Эти слова действительно важны. Проблема началась в тот момент, когда их стали использовать не как поддержку на пути, а как оправдание остановки.

Человеку сначала сказали, что он не виноват. Это было справедливо. Потом добавили, что он ничего не должен. Это было приятно. А затем незаметно убрали мысль о том, что, несмотря ни на что, жизнь все равно остается его зоной ответственности. И вот в этом месте помощь перестала быть мостом. Она стала местом, где можно задержаться надолго.

Современный человек отлично владеет языком объяснений. Он знает, как назвать любое свое состояние так, чтобы к нему не было вопросов. Усталость легко становится выгоранием. Страх – травмой. Сложность – отсутствием ресурса. Неудача – неподходящим моментом. Эти слова сами по себе не ложны. Ложным становится способ их использования. Они начинают работать как универсальный пропуск, позволяющий ничего не делать и при этом чувствовать себя правым.

Постепенно объяснение начинает заменять действие. Человек еще не изменил ничего в жизни, но уже почувствовал облегчение, потому что разобрался, почему ему трудно. Он еще не сделал ни одного шага, но уже понимает, откуда у него сопротивление. Внутри становится спокойнее, а снаружи все остается по-прежнему. И это спокойствие начинает восприниматься как результат.

В какой-то момент усилие вообще становится подозрительным. Если ты выдержал – значит, ты что-то подавил. Если справился – значит, не заметил травму. Если не сломался – значит, не был честен с собой. В такой системе координат надежность и выносливость выглядят грубо, а чувствительность и уязвимость – социально одобряемо. Человек быстро усваивает правила игры и начинает подстраиваться под них.

Псевдопсихология хороша тем, что она ничего не требует. Она не спрашивает, что ты собираешься делать и когда. Она не интересуется последствиями и сроками. Она спрашивает только о чувствах. А это безопасная территория. Там всегда можно остаться подольше. Пока человек чувствует и объясняет, от него ничего не ждут.

Цена такого подхода обнаруживается не сразу. Сначала действительно становится мягче. Потом проходит время, и человек вдруг замечает, что он хуже выдерживает давление, быстрее сдается, боится решений и все меньше доверяет себе. Он много знает о своем внутреннем мире, но почти не умеет жить в ситуациях, где неприятно, сложно и не хочется.

Граница между настоящей помощью и бегством проходит очень просто. Если после поддержки человек становится способнее действовать – это помощь. Если ему становится только спокойнее, но ничего не меняется – это убежище. Удобное, теплое, но лишающее движения.

Жизнь не требует от нас постоянного насилия над собой. Но она требует способности выдерживать. И в тот момент, когда помощь перестает возвращать человеку эту способность, она перестает быть помощью.

Культ травмы

Еще совсем недавно слово «травма» относилось к конкретным событиям. Война, насилие, утрата, катастрофа. То, что действительно ломает человека и требует времени, помощи и иногда долгого восстановления. Сегодня травмой называют почти все. Неудачные отношения, строгих родителей, неприятный разговор, разочарование, критику, скучную работу, несбывшиеся ожидания. Слово расширилось настолько, что перестало что-либо различать.

Травма стала универсальным объяснением. С ней удобно. Она объясняет, почему не получилось, почему страшно, почему не хочется, почему не вышло. Она снимает вопросы. Если у тебя травма, значит, к тебе нельзя предъявлять требования. Значит, нужно быть осторожным. Значит, лучше не трогать и не торопить. В этом смысле травма превратилась не в диагноз, а в социальный статус.

Никто не заставляет человека называть себя травмированным. Он делает это сам, потому что это безопасно. Человек с травмой не обязан быть сильным. Он не обязан рисковать. Он не обязан выдерживать. Он имеет право остановиться, отойти, отказаться, отложить. И это право не обсуждается. Оно морально защищено.

Проблема начинается тогда, когда травма перестает быть временным состоянием и становится идентичностью. Когда человек больше не говорит «со мной это произошло», а начинает жить с ощущением «я такой». В этот момент прошлое перестает быть фактом биографии и превращается в основное объяснение настоящего. Все, что не получается, автоматически связывается с ним.

Культ травмы удобен не только тем, кто в нем живет. Он удобен и окружающим. С травмированного меньше спрашивают. Его не трогают. Его не вовлекают в сложные разговоры. Его не ставят перед выбором. С ним стараются быть аккуратными. Иногда из уважения. Иногда из страха выглядеть жестокими.

Постепенно формируется странная социальная логика. Быть устойчивым – значит быть подозрительным. Значит, ты что-то подавляешь. Значит, ты не осознал. А вот быть уязвимым, нестабильным, «в процессе» – это нормально. Это вызывает сочувствие и поддержку. Так травма начинает работать как моральное преимущество.

В этой системе взрослость становится невыгодной. Взрослый человек – это тот, кто берет на себя последствия, даже если ему трудно. А культ травмы освобождает от последствий. Он позволяет оставаться в позиции, где всегда есть причина не идти дальше. И чем дольше человек в ней находится, тем страшнее становится выход.

Самое опасное в культе травмы – он медленно снижает внутреннюю планку. Человек привыкает ориентироваться не на реальность, а на свое состояние. Если тяжело – отступаем. Если неприятно – останавливаемся. Если тревожно – откладываем. Жизнь постепенно сжимается до зоны комфорта, которая с каждым годом становится все меньше.

Настоящая травма требует уважения и времени. Она действительно может ломать. Но псевдотравма требует бесконечного внимания и ничего не возвращает взамен. Она не ведет к восстановлению. Она ведет к застреванию. Человек начинает жить не тем, что может, а тем, что нельзя.

В итоге возникает парадокс. Люди, которые называют себя травмированными, часто живут тяжелее, чем те, кто пережил действительно серьезные вещи и был вынужден справляться. Не потому, что они слабее. А потому, что им постоянно подтверждают: с ними действительно что-то не так, и это надолго.

Культ травмы не делает человека бережным к себе. Он делает его осторожным до паралича. Он учит избегать, а не восстанавливаться. И самое неприятное – он маскируется под заботу.

Детство, которое все объясняет

В какой-то момент детство стало главным аргументом. Универсальным. Практически неоспоримым. Если у взрослого человека что-то не складывается, если он не решается, не выдерживает, не может, не хочет или просто устал, почти всегда находится объяснение в прошлом. Родители не так любили. Недодали. Передавили. Или, наоборот, слишком оберегали. Список можно продолжать бесконечно.

Идея сама по себе не новая. Детство действительно влияет. Формирует. Оставляет следы. Проблема началась не здесь. Проблема началась в тот момент, когда влияние превратилось в приговор, а понимание – в оправдание.

Раньше разговор о прошлом помогал разобраться, что именно мешает жить сейчас. Сегодня он все чаще служит для того, чтобы не жить вообще. Потому что если корень всех проблем в детстве, значит, настоящее можно поставить на паузу. До тех пор, пока прошлое не будет «проработано». А это, как правило, бесконечный процесс.

Детство удобно тем, что оно уже случилось. Его нельзя изменить. А значит, оно идеально подходит на роль причины. С ним невозможно спорить. Если что-то не получилось, всегда можно вернуться туда и найти объяснение. Не обязательно точное. Достаточно убедительное.

Постепенно человек привыкает смотреть на себя не как на взрослого, принимающего решения, а как на продукт обстоятельств. Он начинает жить с ощущением, что многое в его жизни – не результат выбора, а следствие чужих ошибок. И чем дольше он в этом находится, тем меньше у него остается ощущения собственной силы.

Самое неприятное здесь то, что детство действительно может быть сложным. У кого-то – тяжелым. У кого-то – травмирующим. Но превращение этого факта в центральную опору идентичности не лечит. Оно фиксирует. Человек перестает задавать себе вопрос «что я могу сделать сейчас» и все чаще задает другой – «почему со мной так произошло».

В какой-то момент объяснений становится так много, что они начинают заменять движение. Человек прекрасно понимает, откуда у него страх, откуда неуверенность, откуда злость или апатия. Он может разложить это по полочкам, связать с конкретными эпизодами, дать им названия. Но при этом его жизнь остается на том же месте.

Прошлое превращается в алиби. Удобное, логичное, социально одобряемое. С ним сложно спорить. Если у тебя было трудное детство, от тебя как будто нельзя требовать слишком многого. И человек привыкает к этой позиции. Она защищает от давления, но вместе с этим лишает опоры.

Постепенно возникает странная зависимость. Чем больше человек объясняет свою жизнь детством, тем страшнее ему от него отказаться. Потому что если прошлое перестанет быть причиной, придется признать, что настоящее – его ответственность. А это уже совсем другой разговор.

Важно понимать: признание влияния детства и жизнь в его тени – разные вещи. В первом случае прошлое становится знанием. Во втором – оправданием. Знание освобождает. Оправдание удерживает.

Есть еще один момент, о котором редко говорят. Когда человек постоянно возвращается в детство, он невольно отказывается от своего взрослого статуса. Он как будто соглашается с тем, что по-прежнему нуждается в опеке, защите, бережности. Мир вокруг при этом не становится бережнее. Он просто перестает воспринимать этого человека всерьез.

Жизнь не спрашивает, было ли у нас трудное детство. Она работает с тем, что есть сейчас. С нашими решениями, действиями, отказами и выборами. И чем раньше человек перестает использовать прошлое как объяснение настоящего, тем быстрее у него появляется шанс на реальное движение.

Осознанность без последствий

Осознанность начиналась как полезная идея. Умение замечать, что с тобой происходит. Понимать свои реакции. Видеть автоматизмы, в которые ты постоянно попадаешь. В этом было много здравого смысла. Осознанность помогала не делать лишнего, не действовать вслепую, не повторять одно и то же снова и снова.

Проблемы начались позже, когда осознанность перестала быть инструментом и стала убежищем.

Постепенно в культуре закрепилась странная подмена. Считать себя осознанным стало важнее, чем что-то менять. Человек наблюдает за собой, анализирует, замечает, называет, фиксирует – и на этом все заканчивается. Он как будто постоянно стоит рядом со своей жизнью и комментирует происходящее, но участвовать в нем не спешит.

Осознанность превратилась в удобную паузу. Можно долго находиться в состоянии «я пока наблюдаю». Это выглядит взросло, аккуратно и даже мудро. В отличие от действий, где всегда есть риск ошибиться, выглядеть глупо или столкнуться с последствиями.

Человек говорит себе, что ему нужно еще немного понять. Еще чуть-чуть понаблюдать. Еще немного побыть в контакте с собой. И в этот момент осознанность перестает вести к ясности. Она начинает вести к остановке.

Самое коварное здесь то, что осознанность действительно дает ощущение контроля. Ты вроде бы ничего не делаешь, но чувствуешь, что находишься «в процессе». Это состояние легко спутать с движением. В голове становится тише, мысли раскладываются по полочкам, эмоции получают названия. Кажется, что работа идет.

Но жизнь реагирует не на осознание, а на поступки.

Осознанность без последствий – это когда человек прекрасно понимает, что ему мешает, но не считает нужным с этим что-то делать. Он знает, что избегает. Знает, чего боится. Знает, где ему трудно. И на этом знании строит оправдание своего бездействия. Ведь если ты осознал причину, можно считать, что часть работы уже сделана.

Постепенно появляется еще одна подмена. Действие начинает выглядеть грубым, а наблюдение – утонченным. Делать – значит лезть, давить, нарушать гармонию. Осознавать – значит быть бережным, экологичным, правильным. В такой логике любое усилие легко объявить насилием над собой.

Человек учится быть внимательным к каждому внутреннему сигналу. Любой дискомфорт становится поводом остановиться. Любое напряжение – знаком, что что-то идет не так. И вместо того чтобы различать, где действительно нужен отдых, а где просто неприятно, он выбирает самый безопасный вариант – ничего не делать.

Со временем осознанность начинает обслуживать страх. Не напрямую, а аккуратно. Под видом заботы о себе. Под видом тонкости и глубины. Человек избегает решений, потому что «чувствует, что пока не готов». Избегает риска, потому что «слышит свой внутренний отклик». Избегает ответственности, потому что «важно быть честным с собой».

В результате появляется странное ощущение. Вроде бы ты в контакте с собой, но жизнь не двигается. Вроде бы ты все понимаешь, но ничего не меняется. Осознанность есть, а последствий нет.

Настоящая осознанность работает иначе. Она не отменяет действия. Она его уточняет. Она не защищает от неприятного. Она помогает выбрать, куда именно идти, даже если идти тяжело. Если после осознания ничего не происходит – это не осознанность. Это наблюдение без выхода.

Самооценка как фетиш

Идея высокой самооценки стала почти священной. Ее не обсуждают – в нее верят. Считается, что если человек полюбит себя, примет, перестанет критиковать и сравнивать, то жизнь как-то сама начнет складываться. Работа появится, отношения наладятся, уверенность придет, а тревога отступит. Самооценка превратилась в универсальное объяснение всего.

Если не получилось – значит, низкая самооценка.Если страшно – значит, не ценишь себя.Если терпишь – значит, не любишь себя.

Удобная схема. Простая. Почти не требует размышлений.

Проблема в том, что самооценку начали путать с реальностью. Ее стали воспринимать не как следствие опыта, а как некую внутреннюю настройку, которую можно подкрутить словами, установками и правильным отношением к себе. Как будто достаточно убедить себя, что ты ценен, и мир автоматически согласится.

Но мир так не работает.

Самооценка никогда не была отправной точкой. Она всегда была побочным эффектом. Человек чувствует себя уверенно не потому, что он «проработал самооценку», а потому что он с чем-то справился. Выдержал. Сделал. Прожил последствия. Повторил. И убедился на практике, что может.

Современная псевдопсихология предлагает другой путь. Сначала полюби себя. Перестань требовать. Убери внутреннего критика. Будь к себе мягче. И тогда, возможно, появится сила что-то делать. Иногда это срабатывает. Чаще – нет. Потому что мягкость без опоры быстро превращается в распущенность, а принятие – в отказ от усилия.

Человека учат не подвергать себя дискомфорту. Не сравнивать. Не оценивать. Не давить. Но вместе с этим у него забирают главный инструмент роста – трезвую обратную связь. Без нее самооценка начинает жить отдельно от реальности. Она становится фетишем, который нужно постоянно поддерживать, защищать и подпитывать.

Любая критика в такой системе воспринимается как угроза. Любое замечание – как нападение. Любое сравнение – как насилие. Человек вынужден постоянно охранять свою хрупкую самооценку, потому что она ничем не подкреплена. Она держится не на опыте, а на вере.

В результате возникает парадокс. Чем больше человек занят своей самооценкой, тем менее устойчивым он становится. Он боится пробовать, потому что неудача может ее разрушить. Он избегает сложных задач, потому что они могут показать пределы. Он предпочитает оставаться в зоне, где можно чувствовать себя хорошим, но не обязательно быть эффективным.

Самоуважение работает иначе. Оно не требует постоянного подтверждения. Оно вырастает из привычки делать то, что считаешь нужным, даже когда не хочется. Из способности выдерживать напряжение. Из умения признавать ошибки и идти дальше. Самоуважение может пережить критику, потому что у него есть фундамент.

Любовь к себе без уважения – вещь капризная. Сегодня она есть, завтра нет. Она зависит от настроения, поддержки, внешней реакции. Ее нужно постоянно подпитывать. Уважение же держится даже тогда, когда никто не аплодирует.

Когда самооценку превращают в цель, человек начинает обслуживать не жизнь, а собственное ощущение ценности. Он выбирает не то, что ведет вперед, а то, что не заденет. Он не растет – он оберегает. И со временем это оберегание начинает душить.

Настоящая проблема не в том, что люди себя не любят. Чаще всего они просто не доверяют себе. Потому что слишком редко делают то, что обещают сами себе. И никакие аффирмации здесь не помогают.

ЧАСТЬ II. ЯЗЫК, КОТОРЫМ МЫ СЕБЯ ОБМАНЫВАЕМ

Слова, которые ничего не меняют

Современный человек говорит правильно. Он знает, как сформулировать свое состояние так, чтобы это звучало осмысленно и уважительно к себе. Он не просто устал – он выгорел. Он не просто злится – у него триггер. Он не просто не хочет – он бережет границы. Он не просто избегает – он проживает.

Язык стал богаче.Жизнь – не обязательно.

Проблема не в словах. Слова нужны. Они помогают называть, различать, понимать. Проблема начинается тогда, когда слова начинают заменять реальность, а не описывать ее. Когда формулировка становится важнее последствий.

Постепенно человек привыкает жить в языке, который все объясняет и ничего не требует. Любую ситуацию можно аккуратно упаковать. Любой поступок – обосновать. Любое бездействие – оправдать. Главное – подобрать правильные термины.

Особенно хорошо работают слова, которые невозможно проверить. Кто может сказать, в ресурсе ты или нет? Где проходит граница между бережностью и избеганием? Когда проживание заканчивается и начинается обычное бегство? Эти понятия звучат серьезно, но не имеют точки контроля. А значит, ими можно пользоваться бесконечно.

Человек говорит: «мне сейчас нельзя». И формально он прав. Всегда можно найти внутреннюю причину, по которой нельзя. Не то состояние, не тот момент, не тот настрой. И чем тоньше человек чувствует себя, тем больше у него поводов отложить действие.

Со временем язык начинает работать как анестезия. Он снижает напряжение, успокаивает, создает ощущение, что все под контролем. Внутри становится мягче, но снаружи ничего не происходит. И это состояние легко спутать с развитием. Ведь ты не игнорируешь проблему – ты о ней говоришь.